14.1
7 марта 2024 г., 18:00
Декабрь 2015
Среда, 30-е, 22:12
Сеул, Южная Корея
Вряд ли любовь должна причинять такую же боль, какую она причиняет Хосоку.
Он днями думал об этом, но вселенная отказывается давать ему ответы так же сильно, как и он отказывается вредничать.
Разве любовь должна быть такой?
Такого в книгах не было.
Он должен чувствовать, что его сердце разрывается в клочья каждую секунду? Или что в мире никогда ничего не будет хорошо, если он либо не приложит свой рот к губам Юнги, либо вообще не переспит очень скоро?
Так?
Он точно не знает.
Конечно, он слышал об этом везде, о разбитом сердце, о потерях и обо всем таком и так или иначе видел это в «Плохих Днях Чимина» у Юнги, но, кроме угнетающего чувства осознания всего того, чего он никогда не мог иметь, Хосок ничего особо не знал.
Он был счастлив.
Доволен собой, своей танцевальной работой и обстоятельствами.
Теперь, однако, когда он три дня следил за тем, сколько раз он хотя бы улыбнется, он не так уверен.
Теперь у него разбито сердце. Он этого не хотел.
К черту Мин Юнги, к черту любовь и все остальное между ними.
(Он улыбнулся только один раз).
Утро холодное, и холод висит в воздухе, словно толстое одеяло из крайней депрессии, когда Хосок, спотыкаясь, выходит на переднее крыльцо, закутанный в куртку и в облаке своего настоящего отчаяния, вызванного Юнги.
Горько смеется.
Когда он успел так помрачнеть?
Может быть, стоит перестать так много курить, размышляет он, когда ему удаётся прикурить сигарету холодными, трясущимися пальцами, но в итоге ему всё равно; он удивляется, когда курение стало для него привычкой.
Удивительно, когда он на самом деле начал радоваться дыму в легких.
Он точно знает когда.
Это не очень хорошо для него, учитывая, что он танцор и должен все время быть на ногах, но все это не имеет значения, когда Хосок вдыхает. Вдыхает с облегчением от жжения, которое спускается вниз по горлу и распространяется по всему телу, как лесной пожар.
Это нехорошо для него.
Но Юнги тоже не был хорош для него. Никогда не был. И все же он здесь.
Хосок вздыхает, выпускает клуб дыма и смотрит, как он смешивается с его дыханием, холодным и видимым в воздухе. Нерешительно обещает себе, по крайней мере, сходить в студию позже или через какое-то время и быть продуктивным, чтобы не провалиться в яму собственных мыслей.
Это ложь.
Хосок медленно выдыхает. Он восхищается дымом, выходящим изо рта, и делает вид, что это часть его души, которую он не хочет хранить. Это ложь. Он уже погрузился в свои мысли.
Выходит, вот в чем дело.
Он вздыхает, жует зубами сигарету и немножко хочет смерти и бесов всем, кто причинил ему такую боль.
И, может быть, только может быть, небрежно приподнимается на цыпочки, чтобы посмотреть во двор рядом с ним, все еще холодный и бесплодный, но на удивление пустой в отсутствие Парня-Скримера.
Почему-то это его разочаровывает.
Это действительно не должно разочаровывать, учитывая, что каждый раз, когда они видели друг друга, почти всегда начинался с того, что его душа падала в пятки, а заканчивался полным сарказмом и раздражением. Это уж точно не должно его разочаровывать.
Он должен чувствовать облегчение.
Но это кажется странным, неуместным — даже не видеть ужасного существования парня, появляющегося то тут, то там на всех его перекурах. Хосок задумывается, учится ли он вообще или еще что кроме того, что, раздражает его до чертиков, но это лишь мимолетная мысль.
Однако сейчас, когда его нет, это кажется… странным.
Еще один пункт в списке сбивающих с толку эмоций, назревающих в нем в последнее время.
И не то чтобы Хосок внимательно присматривал за ним. Ничего подобного; это просто некая стабильность в его перекурах. Парень-Скример уже привычен, и то, что он не видит его, бесит его, потому что он не очень любит перемены.
Он всегда во дворе, копает, сажает, поливает и хрен знает что еще там делает, пока Хосок курит на балконе или крыльце. Тот факт, что они почти ничего не говорят друг другу, если только это не дерзость или что-то связанное с Юнги, на самом деле его не смущает.
Он просто всегда рядом.
Словно высокая, долговязая тень прямо из ночных кошмаров Хосока, с улыбкой на миллион ватт и раздражением на миллиард ватт.
И ладно, да, может быть, он внимательно присматривал за ним немного.
И он понятия не имеет, почему.
Тогда где он?
Хосок закуривает вторую сигарету, чтобы заглушить оцепенение и странное разочарование, когда почти прямо над ним раздается голос, гулкий и немного хриплый.
Успешно, словно это какая-то привычная для них двоих рутина, он заставляет Хосока немного подпрыгнуть, он матерится, и дым успешно душит его прямо в легких.
Придурок.
— Опять?
Это простой вопрос, одно слово, и это раздражает и сразу узнается, учитывая, что его голос ниже, чем у всех, кого он знает, вместе взятых, но облегчение, которое распространяется по телу Хосока вместе с дымом, который он выкашливает, тепло и дико.
Он не любит перемены.
— Что? — Хосок огрызается, морщась, когда понимает, что сильно зажевал кончик сигареты. Он неуклюже выплевывает ее. — И перестань так делать.
— Что делать? — Парень-Скример определенно звучит хрипло и устало. В его тоне есть какое-то веселье, слабо просачивающееся, но недостаточное, чтобы быть заметным, и он не уверен, почему это его беспокоит.
Это не должно его беспокоить.
Ему плевать.
Он не знает.
Хосок осторожно спускается с крыльца, пакет в руке вежливо напоминает ему, что он официально проиграл, и наклоняет голову, чтобы увидеть, откуда доносится голос. Он слегка удивлен, когда замечает парня на балконе, закутанного в толстовку с капюшоном и одеяло и выглядящего в целом усталым.
Это было бы почти нормально, если бы прямо поверх серого капюшона, почти надвинутого на глаза, не была надета праздничная шляпа.
Но опять же, что нормального в этом парне?
Хосок не понимает раздражённой нежности, внезапно проходящей через него волнами, потому что он выглядит чертовски глупо, и это самая милая вещь на свете.
Улыбается в ответ, когда Парень-Скример слегка изгибает губы, не показывая на этот раз квадратную улыбку.
Он выглядит измученным в тени своей толстовки. Как будто он давно не спал.
Почему он беспокоится, почему это беспокоит…
— Не знаю, — медленно говорит Хосок, немного повышая голос, когда смущенно понимает, что должен что-то сказать в ответ, и таращиться. — Продолжать меня пугать? — Он и сам не знает. — Ты постоянно появляешься из ниоткуда.
На этот раз парень улыбается шире, глаза прищуриваются, и на самом деле он выглядит немного мило.
О боже…
— Тогда я постараюсь этого не делать, хён, — он поправляет одеяло на плечах, и Хосок не замечает, как дрожь пробирает его под тканью. Он мерзнет. Почему он мерзнет? — Но я все равно спрошу. Опять?
— Что опять?
Почему он мерзнет?
Почему он выглядит усталым?
Почему ему не все равно?
— Ты снова куришь, — пожимает плечами парень, и улыбка исчезает так же быстро, как и появилась. — Может, мне стоит начать называть тебя раковым хёном, потому что ты, очевидно, скоро умрешь такими темпами.
Оу.
Вот засранец.
— Может, мне начать называть тебя маленькой принцессой, — с горечью возражает Хосок, выхватывая третью из пачки, хотя больше они ему не нужны. Это весело — задевать этого парня. — Ты и есть принцесса.
Он странным образом упивается смехом, который зарабатывает, глубоким, но звонким, и его мозг говорит ему, чтобы зашел уже в дом и в то же время остался там на крыльце.
Опасная территория.
Чертов Парень-Скример.
— Сегодня садоводством не занимаешься? — Вместо этого Хосок отводит глаза, чтобы посмотреть на улицу, сохраняет непринужденный тон и зажимает сигарету в зубах. Он заполняет ей отсутствие немедленного ответа, потому что ему нужно что-то сказать, даже если у него нет причин для этого. — Ты сегодня мерзнешь.
Почему он вообще…
Секунду нет ответа, и это совершенно не привычно.
Парень-Скример никогда не затыкается.
Почему это беспокоит?
Почему все так, господи иисусе.
— Иногда так бывает, — в конце концов невозмутимо говорит он, немного медленно, как будто взвешивая слова. — Как и у всех, разве нет?
Дети, рожденные зимой, не мерзнут.
— Ты ведь сам сказал, — настаивает Хосок, вытягивая шею и приподнимая бровь, когда их взгляды встречаются. Черт, он выглядит таким усталым. — Ты сказал, что дети рожденные зимой зимой… Они не… — что, черт возьми, он делает. — Они не мерзнут. Так почему ты замерз?
Последовавшая за этим тишина немного ошеломительная, как будто он только что сказал что-то очень глупое, а он и правда так сказал.
Почему он делает вид, что на улице не два градуса, почему он вообще так себя ведет?
Иди в дом, иди в дом.
Но его ноги не двигаются. Не двигаются. Когда на него вот так смотрят.
— Иногда мне бывает холодно, — бормочет парень примерно через минуту самого неловкого, молчаливого состязания в гляделки, в котором Хосок когда-либо участвовал, но к этому моменту он уже широко улыбается, этой яркой квадратной улыбкой. — Как хорошему маленькому землянину.
Ладно.
Это нормально говорить.
— Это хорошо. Это нормально, — медленно выдыхает Хосок, снова отводя глаза, потому что это странно, и он не должен добровольно начинать такой разговор, когда они только и делают, что бесят друг друга.
Ему это не нужно.
Но это именно то, что ему нужно.
Отвлечение.
— Как землянин, — снова смеется парень, как будто шутка смешная, а Хосок думает, что это немного. — Отвечая на твой прошлый вопрос: да. Сегодня никакого садоводства.
— О, — он пожевывая сигарету и мельком бросает на него взгляд, прежде чем снова посмотреть на улицу. Вдалеке звучит автомобильный гудок, и для этого еще слишком рано. — Почему?
Он не любит перемены.
— Потому что, — на этот раз быстрее отвечает парень, и неловкое молчание рассеивается, как-то успокаивает, учитывая, что раньше он никогда не затыкался. — Сегодня у меня особенный день, — короткая пауза, и Хосок с любопытством поднимает глаза. — И я отдыхаю.
— Правда? — Хосок думает зажечь сигарету, которая болтается у него изо рта, но не может найти мотивацию. — Какой день?
Не его дело, совершенно не его дело.
И снова нерешительная тишина.
— Мой день рождения, — в конце концов раздается в воздухе после того, как Хосок уверяется, что он не собирается отвечать, и ответ его удивляет, хотя и не должен. У всех есть дни рождения. — Мой день рождения.
— С днем рождения, — тупо и невозмутимо произносит Хосок, скорее рефлекторно, и удивляется, почему его чертовски раздражает то, что он не знал об этом; он даже обижается. И в этом нет смысла. — Надеюсь, у тебя все сбудется, что хочешь.
Заткнись, заткнись, заткнись.
— Спасибо, — улыбается Парень-Скример; дурацкая шляпа для вечеринок начинает иметь смысл, но лишь отчасти. — Я тоже на это надеюсь.
— О да, — неловко смеется Хосок, внутренне морщась, потому что с каких это пор он стал таким неуклюжим?
Он винит в этом уход Юнги.
— У тебя будет торт?
То, что это их самый приятный разговор, немного беспокоит, и никто из них не понимает, что говорить.
— Возможно, — пожимает плечами парень, снова вздрагивая под толстовкой, и это тоже настораживает. — Пожалуй, я сообщу тебе позже.
Позже.
— Да, — Хосок выплевывает незажженную сигарету изо рта, потому что она начинает становиться немного противной, и просто думает о том, зайти домой, потому что все так неловко, и он обижен, что ему не рассказали про день рождения; но он ведь даже не знает имени этого пацана. — Я пошел домой.
— Ладно, хён, — легко говорит он, никакого молчания или колебаний, или вопросов о Юнги или просьб остаться, чтобы поговорить, и каким-то образом это тоже его оскорбляет. Что это за выходной? — Я тоже пойду, — он слегка цокает языком и делает шаг назад к двери спальни. — Все равно вышел только потому, что увидел тебя.
Ой.
Ой.
Матерь.
Божья.
— Да, — заткнись. — Я… — он спотыкается о свои потрепанные кроссовки, которые, кажется, когда-то принадлежали Намджуну, и прижимает ладонь к незапертой входной двери. Необходимость побега никогда не была такой сильной. — Увидимся.
— Да, хён, — медленно произносит Парень-Скример, как будто разговаривает с кем-то умственно отсталым, и это тоже его оскорбляет. — Увидимся во время твоего следующего забега к раку.
Придурок.
— Ага, увидимся, — рявкает Хосок, рюкзак в его руке немного насмехается над ним, и фыркает, когда парень просто смеется. — И увидимся в следующий раз, когда ты будешь здесь маленькой принцессой.
Ловко.
Он заслуживает Грэмми за свое остроумие.
— Думаю, нам просто нужно продолжать видеться, — дуется парень с притворной грустью, но он смеется, и Хосок тоже, и это не имеет смысла, учитывая. — Какой позор.
— Ты ужасно бесишь. — И он даже не врет, но все еще смеется. — Но да.
— А ты собираешься умереть от рака легких, но я ничего не говорю, — настаивает парень, и смех становится еще милее, чем прежде, менее усталым. Хосок почему-то рад. Но все еще обижен. Но рад. — Хотя меня зовут не маленькая принцесса.
Хосок замирает, стоя одной ногой в тепле прихожей, и вытягивает шею, чтобы посмотреть на балкон. Он не очень хорошо его видит, но каким-то образом знает, что парень улыбается.
Он никогда раньше не упоминал свое имя.
Хорошо.
— Тогда как? — Хосок готов умереть. — Я уже заслужил это?
Задевать кого-то не должно быть так весело.
Парень снова ярко смеется, и вся сегодняшняя вредность исчезает.
— Ты все еще сосешь эти раковые палочки, так что нет, — поддразнивает он игриво. — Но, наверное, надо над тобой сжалиться.
— Правда, что ли? — Хосок снова выходит на холод с поднятой бровью и сердцем, бьющимся в каком-то неуместном предвкушении; как будто он ждет, чтобы выиграть награду или результаты какого-то танца. Волнение. Почему он взволнован? — Тогда скажи мне, принцесса. Как тебя зовут?
Принцесса, какого хрена.
Почему он вообще говорит?
Парень смотрит на него, праздничная шляпа немного скошена, капюшон спадает, но он лениво ухмыляется, как будто он никогда не выглядел побежденным и усталым.
— Тэхён, — растягивает Тэхён небрежно, как будто это неважно, и это не так, но Хосок не был так взволнован уже несколько недель. Дней? И он не уверен, почему. Шляпа, наконец, спадает и свисает с его шеи, и никакой реакции. — Я принцесса Ким Тэхён.
Ой.
Хосок внимательно смотрит на него, праздничная шляпа свисает с его плеча, а капюшон скрывает каштановую челку, которая, как он подозревает, снова собрана хвостик, широко распахнутые глаза и самая яркая улыбка, которую он когда-либо видел.
Он чувствует себя немного глупо из-за того, что еще не догадался, как его зовут.
Он выглядит именно как Ким Тэхён.
— Это только потому, что ты поздравил меня с днем рождения, — говорит Тэхён, но Хосок в ответ лишь тупо моргает. — Так что не думай, что ты сделал что-то правильно, — но он снова смеется, и Хосок тоже, и почему они такие тупые?
— С днем рождения, Ким Тэхён, — он сам не знает, почему повторяет это, но его ноги уже снова на полпути к входной двери, и снова у него появляется потребность сбежать. — Иди ешь торт.
— Спасибо, хён, — по крайней мере, он звучит искренне. — Не умирай.
Хосок фыркает, а затем закрывает входную дверь и оставляет холод и слишком много болтливого мальчика позади себя.
Ким Тэхён.
Неплохо.
Хосок не уверен, беспокоится он о себе или нет.
Он не знает, о чем беспокоиться.
