trying to behave (but you know that we never learned how)

      Среда, 30-е, 8:45       Нью-Йорк, США       За последние два года Чимин просыпался в рабочих спальнях бара больше раз, чем может сосчитать.       Большую часть времени он был один, трахался и болел в местах, о существовании которых он даже не подозревал; лежал там, пока не находил в себе мотивации двигаться и ползти вниз к утреннему пикапу и возвращаться в квартиру. Поспать еще немного и все такое.       В более редких случаях он просыпается с клиентами, с похмелья и в отключке, и это всегда немного менее приятно, если вообще есть хоть какая-то приятность в любом сценарии. Тогда ему приходилось тащить их и себя в страну нормально живущих, и это почти всегда бесило Чимина.       Однако в еще более редких случаях его приходилось будить, чтобы вернуть домой, потому что мое тело сдалось, пожалуйста, несите меня.       Чимин просыпался в рабочих спальнях несколько раз, по-разному, с разной степенью боли и раздражения, пульсирующих в его венах.       Но он никогда еще не просыпался таким, в полном порядке и с комфортом, тяжелым сном, с грудью Мин Юнги, прижатой к его спине, как будто она принадлежит ему.       Он тихонько мычит ему в горло, пока его дезориентированный мозг пытается догнать остальное тело, чувствуя себя так комфортно, как не чувствовал себя уже много лет, и все вокруг тепло, уютно и идеально, а давление на его спину ощущается как лучший фактор заземления, который он когда-либо чувствовал.       Ему удобно, как давно так не было?       Чимин немного покачивается и вдавливается назад, потому что тепло, тепло, комфортно; он смутно осознает руку вокруг своей талии и немного вздыхает, когда она слегка напрягается, рука Юнги впивается в его живот, и он задается вопросом, должен ли он открыть глаза, потому что все так прекрасно, и он не хочет это разрушать.       Он не испытывает никакой боли.       Ему тепло.       Удобно.       Юнги любит его.       Он любит Юнги.       Юнги вернулся за ним.       Все в порядке.       Все…       Стоп.       Чимин приоткрывает глаза, немного затуманенный и сбитый с толку, когда радостный, комфортный кайф, пронизывающий его, почти сразу же рассеивается, и он разрывается между тем, чтобы попросить его вернуться, и тем, что еще больше запутывается из-за паники, которая приходит ему на смену.       Та же спальня, рабочее место с выбеленными стенами и простой обстановкой. Слабый солнечный свет просачивается через маленькое окошко на противоположной стене и раздражающе падает прямо ему в глаза, как всегда.       Все то же самое, так почему…       Он делал плохие вещи в этой спальне.       Он трахал людей на этой же кровати. Много раз.       Юнги не должен быть здесь.       Этого не может быть.       Стоп.       Черт.       Черт.       Чимин шепчет проклятия, внезапно сверхчувствуя все вокруг, и вчерашнее фиаско обрушивается на него, как приливная волна крайнего беспокойства и сожаления.       Столько сожалений.       — Как я… — бормочет он, паникуя, когда бледная рука, держащая его за живот, крепче сжимает его, и нет, он в постели с Юнги, и они, черт возьми, лежат в обнимку, ради всего святого, какого хрена… — Как…       Он не знает, как закончить это предложение, потому что ему нет конца; нет конца ничему, кроме них и этого надоедливого пузыря блаженства, в который он позволил себя засосать прошлой ночью, и боже мой, как же он слаб?       Юнги вернулся.       Не стоило.       Чимин позволил ему остаться.       Не стоило.       Они обнимались.       Какого хрена.       Чимин втягивает воздух, издавая тихий стон, и удивляется, уже не в первый раз меньше, чем за неделю, как он вообще позволил себе попасть в такую ситуацию. Насколько он этого не заслуживает.       Как это правильно.       Но это не должно казаться правильным, черт, черт.       Юнги ерзает у него за спиной, бормоча что-то бессвязное, и то, как его губы касаются задней части его шеи, заставляет Чимина почти вздрогнуть, и всего на секунду он забывает, что все это чертовски плохая идея и почему он такой чертовски слабый?       Ему нужно бежать.       Ему нужно вытащить Юнги, пока их кто-нибудь не поймал.       Ему нужно…       — Эй, Пак Чимин, — голос Юнги сонный и хриплый, и на этот раз губы правильно прижимаются к затылку, и все его запреты застывают прямо в его мозгу. Чертовски нездоров. — Почему ты так много двигаешься?       Он красиво звучит.       Чимин тяжело сглатывает, позволяя руке сжимать себя еще крепче, а затем наступает тишина, бормотание извинений теряется в воздухе между ними.       Этого не может быть.       Какая-то часть его хочет попросить Юнги проснуться, свалить и не возвращаться, но он уже просил, и это не сработало, что еще, черт возьми, он должен делать?       Другая часть, смущающе бóльшая часть, хочет никогда не отпускать Юнги. Хочет оставить его здесь, чтобы он мог просыпаться в его руках снова, и снова, и снова.       Чимин снова сглатывает. Вздрагивает, когда Юнги бормочет что-то ему в кожу, и решает, что его губы на шее — его любимая вещь в мире.       Так недостойно.       Он хочет большего.       Гораздо больше.       Он пытается придумать объяснение, как он оказался в такой ситуации. Но единственное, что отзывается в нем, — это полное замешательство и тот факт, что он слаб.       И Юнги. И любовь. И все, что он когда-либо хотел, — это любовь.       И он ведь пытался. Заставить его уйти. Он пытался. Он не настолько слаб.       Но Юнги ощущается как дом, что он должен был делать?       Чимин не сразу, что дрожит от рыданий, пристыженный и незаслуживающий, и тащущий этого прекрасного парня в никуда, когда они даже не могут быть вместе.       И он признался, что хочет пойти на свидание.       Какого хрена?       Прошлая ночь не кажется реальной.       Такой слабый, такой уютный, такой счастливый.       Ему нужно попросить Юнги уйти.       Чимин едва открывает рот и проглатывает еще один болезненный, сердитый всхлип, потому что зачем вселенная делает это, если нет продолжения, когда губы Юнги слегка касаются его мочки уха, и его дыхание останавливается в горле.       — О чем задумался? — Голос Юнги прямо в его ухе красивый. Он такой красивый. Боже.       Черт.       — Гм, — уходи уходи уходи. — Я просто…       — Уже проснулся? — Юнги хихикает, и это все еще прямо ему в ухо; Чимин решает, что это чувство должно быть незаконным, всё это должно быть незаконным. — Как спалось?       Лучше, чем за многие годы.       Его дыхание застревает в легких.       Рука в его рубашке сжимается, тянет его назад, пока они не оказываются невероятно близко друг к другу, и нет, он должен остановить это, прежде чем привыкнет, нет.       Ничто никогда не казалось более правильным.       — Чиминни?       Пожалуйста, не надо.       — Хорошо спалось, — шепчет он в ответ, ему не терпится взять Юнги за руку, но он отказывается от этого, потому что это слишком, и этого не может быть, почему он позволил себе уйти прошлой ночью? — А тебе?       Он должен попросить его уйти.       Но он не может заставить себя.       Не тогда, когда все так тепло.       — Хорошо, малыш, спасибо, — мычит Юнги, дергая рубашку, за которую он держится, и Чимин понимает, что прошлой ночью они даже не переоделись. Господи Иисусе. — Перевернись.       Пожалуйста, остановись.       Мы не можем этого сделать.       Чимин сглатывает, кивает и ворочается, пока не переворачивается на бок и прямо в грудь Юнги; решает, что нет, вот это его самое любимое дело на свете.       Юнги с приоткрытым глазом и светлыми волосами, взлохмаченными во всех возможных направлениях, одна рука обвивает его талию, а другая под головой, вся поддержка и любовь, и такой чертовски красивый.       Дом.       — Привет, — бормочет Юнги, глядя на него еще долю секунды, прежде чем уткнуться носом в волосы Чимина, и если кто-то из них и замечает дрожь, которая проходит через тело Чимина, никто не поднимает эту тему. — Я тебя люблю.       Пожалуйста, не надо.       Чимин подавляет всхлип, когда на него нахлынули воспоминания прошлой ночи, как легко он сдался, как легко признался, как легко позволил им погрузиться в это.       Но он устал, он устал быть таким грустным все время, сколько еще он может выдержать?       Насколько он недостоин?       — Я тоже тебя люблю, — бормочет он, уткнувшись носом в шею Юнги и едва сопротивляясь желанию поцеловать его, потому что слишком далеко, и он никак не может привыкнуть к этому. — Но тебе…       Надо уходить.       — Если ты снова скажешь мне уйти, богом клянусь… — бесстрастно перебивает его Юнги, целуя рыжие локоны, и Чимин тут же замолкает, потому что почему все так сложно?       Снова наступает долгая тишина.       — Ты ведь собирался выгнать меня?       Хватит.       — Ага, — вздыхает Чимин, потому что честность помогает, сморгнув навернувшиеся слезы настоящего стыда, потому что он открытый, отвратительный и недостойный. — Мы… это…       Он не заканчивает.       Это никак не закончить.       Он понимает только, что это надо закончить.       — Грубо, — невозмутимо отвечает Юнги, и Чимин готов рыдать, потому что он идеален, и почему это мгновение не может продлиться подольше? — Ты мне все время грубишь.       — Я просто… — Стоп, стоп, стоп. — Я просто пытаюсь…       Почему именно они должны закончиться.       — Глупый. — Как будто это поможет, и Чимин снова почти плачет, потому что он глупый, и он так сильно хочет быть с ним, но не должен. — Что-нибудь хорошее снилось?       Смена темы неудобна, и на этот раз он плачет, сжимаясь, когда слезы скатываются прямо по бледной коже шеи Юнги, потому что ему нужно уйти, но как он может отпустить его, когда все так тепло и радостно и…       — Ты плачешь? — на этот раз голос Юнги мягче, он поднимает руку, чтобы мягко погладить Чимина по волосам, и насколько же он не заслуживает этого, черт возьми. Прижимается все равно ближе, потому что чувствует себя как дома и так быть не должно. — Не плачь, эй.       — Пожалуйста, уходи, — невольно всхлипывает Чимин, растерянный и злой, и он никогда в жизни не чувствовал себя более беспомощным; всхлипывает еще раз, когда Юнги безмолвно притягивает его ближе и баюкает, как ребенка. Он и есть просто ребенок. — П-пожалуйста, ты не понимаешь…       Они же убьют тебя.       — Тс-с, — руки в его волосах, губы на лбу, успокаивающий шепот прямо в кожу, и Чимин сдается.       Это слишком.       — Чиминни, нет.       — Они… — Он держится крепче и хочет не плакать так легко каждый раз, потому что он такой уродливый и эмоциональный и ничего не заслуживает, и мир не должен был сталкивать их снова вместе вот так спустя столько лет. Не тогда, когда его жизнь в полной жопе. — Они же…       Убьют тебя, убьют тебя, убьют тебя.       — Никто тебе ничего не сделает, ладно? — Голос Юнги стал еще мягче, грустнее, и Чимину хочется завыть, потому что он беспокоится не о себе. — Я не позволю никому ничего с тобой сделать.       Это не я, чертов идиот.       Это беспокоит, думает он сквозь сон, затуманивший мозг, слезы и боль в груди, как легко им было снова стать Юнги и Чимином, как будто последних четырех лет не было, и он не отвратительная шлюха, а Юнги — это не все, чего он не заслуживает.       Интересно, как легко было бы просто притворяться, и боже мой, хочет ли он притворяться и говорить все, что он когда-либо хотел, пока его горло не охрипнет, и Юнги будет с ним, и Юнги станет домом, в который он бежит обратно.       Он хочет много сказать, много плакать, но он согрет, в комфорте, и его дыхание перехватывает в горле, поэтому он затихает, всхлипывая и злясь, потому что Юнги такой глупый, и если что-то случится с ним…       — Уходи, — выдавливает он сквозь особенно сильные рыдания и хочет закричать, когда уход — это последнее, чего он хочет, чтобы кто-либо из них сделал, потому что это не продлится долго, а ему это нужно.       Он так устал грустить, он чертовски устал.       — Нет, — вот и весь ответ, который он получает в виде бормотания в волосы, и это никак не помогает. Почему бы ему просто не уйти. — Я тоже сказал это прошлой ночью. Я не уйду.       Вчера вечером.       Господи.       Чимин плачет, когда вспоминает, потому что все, что у него было в запасе, — это жесткий секс втроем и тяжелое утро, но теперь он здесь, в объятиях Юнги и столкнулся с его вопиющим отказом просто уйти, спасти себя.       Он очень хочет убежать.       Слабый.       — П-пожалуйста, это… — однажды его дыхание прервется. — Это небезопасно, это небезопасно, ты не понимаешь и…       — Молчи и дыши, — голос Юнги по-прежнему мягок, по-прежнему, даже после того, как сложно и нелепо он вел себя, и Чимин всхлипывает от недоверия; он наслаждается тем фактом, что корейский акцент Юнги просочился обратно в его английский, как это было в далеком прошлом, и, возможно, именно поэтому он звучит так красиво.       Так много всего делает Юнги красивым, что он уже ни в чем не уверен.       Он слишком красив для кого-то вроде Чимина, слишком чист и слишком мил, чтобы рисковать этим.       Рисковать остаться. Рисковать возвращаться снова и снова ради его никчемного блага.       Страшные истории о каждой смерти и всех плохих вещах, которые когда-либо случались в сети, обрушиваются на него, как непрошеное цунами, и его маленькое тело сотрясается еще сильнее, потому что это крайне небезопасно, и он не может допустить этого, он не может.       — Пожалуйста, — теперь он задыхается. Задыхаясь от собственного дыхания и мечтая, чтобы они могли просто поговорить без того, чтобы он хоть раз расплакался, потому что он такой слабый и чертовски надоедливый. — Ты н-не понимаешь…       — Тогда объяснишь потом, — пожимает плечами Юнги, и Чимин был бы почти ошеломлен тем, как небрежно он воспринял это, если бы его мозг не отключился так резко. Он мечтает о том, чтобы они больше никогда не встречались, потому что он не уверен, что выберется из этого живым. — Просто дыши, Чиминни, хорошо?       Дышать больно, хочется кричать.       Ему вообще хочется кричать.       Но он пытается, по крайней мере, потому что Юнги такой нежный, терпеливый и красивый, и держит его так, будто он стоит миллиона звезд и еще миллиарда вещей, которых он не заслуживает, и почему мир делает это с ним?       Всхлипывает и всхлипывает, пока он не начинает задыхаться, и все, что он может — это всхлипывать и сожалеть, так чертовски много всего, что он не уверен, сможет ли когда-нибудь снова жить нормально.       — Ну вот, — шепчет Юнги в его волосы, потирая одной рукой его спину, а другой поглаживая затылок, будто он может сломаться в любую секунду. Но это ложь. Он уже разбит. — Видишь? Ты дышишь.       Хотел бы я не дышать.       Чимин икает, стараясь держаться, но и вышвырнуть Юнги тоже хочет, потому что это небезопасно и невозможно, почему, почему…       — Пожалуйста, — слабо хрипит он, умоляет, зная, что все бесполезно. — Пожалуйста, уходи.       — Я буду пить каждый раз, когда ты будешь это говорить, — фыркает Юнги, проводя носом по его лбу, и он хочет умереть и жить, и он так влюблен, но не может себе этого позволить. — Алкогольное отравление.       Ой.       Чимин не может сдержать недоверчивый смех, потому что он умирает от беспокойства, а Юнги плевать на то, насколько все это неправильно.       Как все это правильно, хотя так не должно быть.       — Ты правда не понимаешь, — грустно бормочет он, осмеливаясь поцеловать бледную шею, в которую сейчас уткнулся его нос, и чувствует, как его сердце бьется, когда Юнги мычит в знак одобрения. — Ты не понимаешь.       Люди умирают здесь.       — Что-то я понимаю, — раздраженно говорит Юнги, явно пытаясь уменьшить напряжение в воздухе, и никто не вспоминает о том, что они все еще лежат в обнимку, и в этом нет необходимости. — Я понимаю, как сильно я тебя люблю. Вот что важно.       Чимин решает, просматривая свой список любимых вещей в миллионный раз менее чем за неделю, что любовь Мин Юнги — это его самая любимая вещь в мире.       Но опять же, зачем очищать список, когда он может добавить к нему новый пункт?       Нет.       Он привыкает к этому.       Нет.       «Я тоже тебя люблю» остается на кончике языка, и он снова почти рыдает, но он выплакал себя до дна, и если их поймают…       — И я понимаю, как сильно ты меня любишь, — продолжает Юнги, и Чимин почти вздрагивает, потому что он никогда ничего не любил больше. — И это единственное, что имеет значение.       — Есть миллион причин… — Что он вообще говорит, когда это звучит так просто, но на самом деле все совсем не просто. — Миллиард причин, почему это неправильно…       — Тогда поговори со мной. — Как будто это так просто. — Вместо того, чтобы выгонять меня, скажи мне, почему. — Он бы позавидовал способности Юнги заставлять его замолчать, если бы ему не было так грустно. — Аргументируй свою позицию. Ты сказал, что любишь меня и позволил мне прижать тебя во сне не просто так, Чимин.       Назови меня Чиминни.       — Я… — Аргументируй свою позицию. Ему так много нужно сказать, но как он может произнести это без слез. — Юнги, сейчас все слишком по-другому.       — Объясни. — Юнги немного отстраняет его, и органы Чимина почти отказывают, потому что нет, не отпускай меня, но затем он приспосабливается и снова притягивает его к своей груди, и Чимину почти стыдно, потому что он быстро протягивает руку и хватается рукой за футболку на его спине.       И просто чувствует.       — Объясни, — мягко повторяет он с акцентом, и, боже, он хочет, чтобы акцент никогда не исчезал. — Скажи мне.       С чего бы, блин, начать, что, если их поймают?       Стоп.       Черт.       Чимин вздрагивает, как будто прикосновение обжигает его, и это так, потому что он совершенно забыл на столько блаженных минут, что ему нужно сесть в утренний фургон обратно в чертову квартиру, нет.       — Чиминни? — тянет Юнги, поднимая бровь, когда тот, спотыкаясь, вываливается из постели, весь охваченный тревогой, и, боже мой, пожалуйста, нет. Как он мог забыть? — Чимин.       — Который сейчас час? — рассеянно бормочет он, зарываясь рукой в волосы и дергая их, потому что он такой чертовски тупой, и у них у всех из-за этого будут проблемы. — Сколько времени? — Он отвечает на свой собственный вопрос, когда с тревогой переводит взгляд на прикроватные часы, бесполезно стоящие рядом; он чувствует облегчение, когда различает крупные цифры: 8:59.       Хорошо.       Они не умрут.       — Чиминни, — снова мягко произносит Юнги, протягивая бледную руку, и Чимин наконец поворачивается, чтобы посмотреть на него, каким-то образом вытащив себя из постели и встав на босые ноги; с трудом сглатывает, потому что он такой красивый, даже когда его волосы невероятно взлохмачены, и вопреки здравому смыслу тоже протягивает руку.       Позволяет их пальцам переплестись, но не пытается лечь обратно.       — Я… — Почему он так облажался, почему … — Мне нужно скорее идти.       Пожалуйста, заставь меня остаться.       — Куда? — Юнги поднимает темную бровь, и даже то, как она исчезает в его светлой челке, кажется неземным, или, может быть, Чимин просто предвзят. — В квартиру?       — О, — Чимин почти забыл, что он знает. Странно, что он все еще здесь и хочет, чтобы он объяснил, даже когда все узнал. А действительно ли Юнги знает?. — Да. У нас есть фургон, — он позволяет Юнги затащить себя на матрас, усаживается на него, и они берутся за руки. — Фургон. Отвозит людей, которые остались на ночь. По утрам. Э-э… — Бледный большой палец пробегает по костяшкам пальцев, и он почти забывает, что говорил. — Гм. — Стоп. — 9:45. Я думал, что опоздал.       — Что будет, если ты опоздаешь? — с любопытством спрашивает Юнги, немного потянув его вперед за руку, и Чимин пищит, но не протестует, пока практически не оказывается у него между ног.       Видит бог, он был в этом положении слишком много раз.       Но на этот раз перед ним растянулся Мин Юнги, весь в небесном свете и с красивыми глазами, и он не уверен, что его это так сильно волнует.       — Если пропустишь, — он позволяет Юнги держаться и за другую руку, образуя что-то вроде клетки вокруг его вытянутых вверх ног, и это глупо поэтично. Он так не хочет отпускать его из своей жизни. Чертовски глупо, да. — Тогда тебе пиздец. Ты застрянешь здесь до конца дня, если не хочешь вернуться обратно. И никто не хочет ехать на автобусе. А потом, — Чимин нервно прикусывает нижнюю губу. — Если они подумают, что ты пытался сбежать, они просто… Вернутся за тобой, и это некрасиво.       — Оу?       — Да, однажды одна из моих старых коллег отключилась после сессии, — почему он так много говорит, заткнись. Но Юнги выглядит так, словно ему любопытно, и он не может молчать; они так давно не говорили об обычных вещах. Так давно. — И никто ее не разбудил, и да. Они думали, что она пропала, но она была здесь, и когда они ее нашли, это было ужасно.       — Но, — Юнги поднимает брови, и если они оба понимают, что внезапно отклонились от темы, то ничего не говорят. — Она ведь не пыталась сбежать.       — Им все равно. — Одни разговоры об ужасах, которые происходят в сети, пугают Чимина до чертиков. Слишком много всего происходит, и не с кем поговорить. — Они не могут рисковать.       — Черт, — от души ругается Юнги и слегка пожимает их переплетенные руки. — Нельзя, чтобы тебя поймали?       — Это рискованно, — тихо соглашается Чимин, но он предпочел бы смотреть на их пальцы и на то, как они смотрятся вместе. Как идеально они выглядят. — Незаконно и все такое. Людям нельзя сбегать, понимаешь? Кто знает, кому они скажут.       Ладно.       Не лучший первый разговор.       — Звучит как сюжет «Заложницы», но в десять раз грубее, — смеется Юнги, глядя на него с нежностью в глазах, и почему он не чувствует отвращения? — Ты даже не можешь сделать перерыв.       — Торговля людьми — это страшно, — пожимает плечами Чимин в ответ, и это так. Страшно даже. — Я полагаю, они оправданы? В любом случае, это действительно рискованно и незаконно, не нужно делать это еще более рискованным. — Он не замечает, что Юнги полностью замер в его хватке, пока не пожимает плечами. — Они действительно жестокие.       Тишина.       Тишина?       А потом.       — Жестокий, — но ответ рассеянный, немного смущенный. — Ты сказал, торговля людьми? Я еще больше запутался. — Тон Юнги становится чуть более встревоженным, но он не отпускает рук. — Торговля людьми?       Ой.       Ой.       — Ты сказал, что знал, — нервно бормочет Чимин, снова закусывая нижнюю губу, потому что знал, но, конечно же, не знал все. Зачем еще ему быть здесь? — Это слишком неожиданно?       — Торговля людьми, — медленно повторяет Юнги, нахмурившись, и ему хочется умереть, потому что ему вот-вот станет по-настоящему противно. — Я думал, это бордель.       — Это и есть бордель. — Только не плачь. — Только… С нелегально доставленными… людьми.       На лице Юнги теперь тревога, и он определенно не знал.       — Это не так плохо… — спешно настаивает Чимин, сжимая его крепче на тот случай, если он захочет отпустить его руки, потому что у него больше никогда не будет такого шанса; он хочет, чтобы это продлилось подольше. — Как звучит. Мы получаем… посылки. Из других стран! И, — черт, заткнись. — Мы все держимся вместе…       — Чонгук? — Юнги обрывает его резко, но в то же время медленно. Осторожно. Как будто пытается понять. — Чонгук, он… — он не говорит.       Он не принимает это.       Хорошо.       Вовремя.       — Да, — пожимает плечами Чимин, немного неловко кашляя. — Из Пусана.       — А как именно их доставляют? — У Юнги сплошные путаные вопросов, но он все еще не выглядит отчужденным, и это сбивает с толку. — Их… продают?       — Ох. Я не знаю. Иногда они выбирают людей и привозят их сюда. Иногда покупают. Вот так. — Заткнись, заткнись. Юнги теперь выглядит еще более напуганным и не отпускай мои руки. — Я не знаю. Но все не так плохо! — Заткнись. — Не все пытаются убежать, и в основном это безопасно.       Ложь, ложь, ложь, спаси меня.       — В основном, — медленно повторяет Юнги, и Чимин почти сразу кивает, потому что это имело неприятные последствия и даже не должно было всплывать в разговоре. — Они когда-нибудь причиняли тебе боль? — Его тон снова становится немного резким. — Кто-нибудь…       — Нет, — спешно он отрицает, потому что, честно говоря, нет. Никогда. — Нет, я… — хорошо. — Я хорошо себя вел.       Тишина.       Юнги снова поднимает бровь, открывает рот, будто хочет что-то сказать, но снова закрывает. На его лице сейчас видно замешательство.       И ужас.       Он в ужасе.       — Все не так плохо, как кажется, — снова пытается он, тише, чем раньше, и радуется, когда их руки остаются сжатыми — Правда.       — Это сеть по торговле людьми, Чиминни, — медленно говорит Юнги, и да. Так и есть. — Что значит не так уж и плохо? Ты это имел в виду, говоря, что все по-другому?       Пожалуйста, уходи.       Чимин смаргивает навернувшиеся на глаза слёзы, потому что ему не нужно напоминать, и тихо кивает, пытаясь больше не плакать.       Все теперь по-другому.       Намного хуже.       Тишина длится еще немного, а потом Юнги говорит. Растерянный и немного испуганный, но тихий. И нежный. Все еще нежный, когда он остановится и поймет?       — Если это торговля людьми, — по-прежнему тихо. Проводит большим пальцем по костяшкам пальцев Чимина, и это успокаивает. — Что ты здесь делаешь?       Нет.       Нет.       Чимин на самом деле не винит себя, когда у него перехватывает дыхание.       Он ненавидит, когда это всплывает.       Черт.       — Я… — он ненадолго задумывается о том, чтобы соврать, но Юнги спокойно смотрит на него со странной напряженностью, и похоже, что он уже знает. Уже собрал в голове всю его жизнь как паззл. Соврать не получится. — Обстоятельства.       Это не ложь       Он не врет.       — Обстоятельства? — Он снова кажется сбитым с толку. Как будто это допрос и, пожалуйста, нет.       — Обстоятельства, — подтверждает Чимин и почти останавливается на этом, но снова появляется эта напряженность, заставляющая его продолжать. Заставляющая его не врать и не скрывать то, что он хочет сказать. Заставляющая его плакать. — Мне нужно было где-то жить.       — Гм? — Затем Юнги размахивает их руками, пытаясь снять напряжение, и он не может солгать. — Я ведь попросил объяснить? Так объясни. Поговори со мной.       — Не понимаю, о чем ты хочешь со мной поговорить, — грустно бормочет Чимин, смахивая очередную слезинку. — Я просто… ничто и…       Ничто.       — Я люблю тебя. — Сердце не пропускает ни один удар, и его тон такой уверенный, такой твердый, как будто он ни на секунду не сожалеет о том, что любит кого-то, кто находится в центре сети по торговле людьми. — И прошли годы с тех пор, как мы нормально разговаривали. Так что позволь мне нагнать упущенное. Поговори со мной.       Поговори со мной.       Чимин по-настоящему ни с кем не разговаривал годами.       Он не мог.       Ни с Трэ, ни с Миком, ни с кем.       Определенно не с Чонгуком.       Однако теперь, когда Юнги смотрит на него так, будто он драгоценный, и его глаза заставляют его продолжать и углубляться в то, чего он никогда не говорил, Чимин обнаруживает, что слова всегда были наготове       Просто некому было слушать.       Поэтому он сглатывает.       И сдается.       И говорит.       С него хватит.       — Когда ты ушел. — Это тяжело, но в то же время нет, и Чимин даже не подозревал, как сильно ему не терпелось просто поговорить о своей несчастной жизни. Быстрый взгляд на часы говорит ему, что сейчас 9:07. У него есть время. — В ту ночь я…       — Малыш, — говорит Юнги, подбадривая, и он прекрасен, это слово прекрасно. — Все в порядке.       — Нет, я сделал тебе больно, — фыркает Чимин, смаргивая слезы, но, что удивительно, ему не хочется рыдать, потому что он причинил ему боль, и в любом случае его любят безоговорочно в ответ. — Все пошло не так, как я хотел. Я просто боялся остаться один, и я был глуп…       — Чиминни.       — …и теперь все так смутно, что я даже всего этого не помню. — Почти четыре года. — Теперь все так глупо.       — Это было как-то тупо, — со смехом соглашается Юнги, пожимая ему руки. — Немного.       — Да, но я сделал тебе больно и… — он хочет поговорить, но это больно. Так больно вспоминать все суровые воспоминания, укоренившиеся прямо за его глазами. — Я не хотел. Когда ты ушел, я… я так жалел об этом, пожалуйста, знай это.       — Я не обижаюсь, малыш. — Как он может так легко говорить это? — Просто говори со мной.       — Ладно, — Чимин снова сглатывает. В горле пересохло. Возможно, худшая из возможных идей. — Когда ты ушел, я просто… Я так хотел поговорить с тобой. Ты даже написал мне свой номер. А я не мог. Я… — Черт возьми, это все еще больно. — Мне было стыдно, Юнги. Я был… Я был слаб…       — Ты был напуган, — мягко говорит Юнги, притягивая его к себе, пока он не садится ближе, почти ему на бедра, и это самая интимная вещь на свете. Это больно. — Ты просто испугался.       — Я сделал тебе больно. — Это как мантра. — Я так и не поговорил с тобой. А когда я решился, то разбил телефон. — Глупо, глупо, глупо, воспоминания такие яркие. Как будто он вчера уронил телефон в унитаз. — В туалет. Уронил. Я потерял твой номер. Я просто… подписался на тебя в твиттере? А наши р-родители общались? Но мне было страшно, и стыдно, и… — он сейчас заплачет. — Я просто подумал, что будет лучше, если ты… Если ты просто…       Если бы я оставил тебя в покое.       — Вот, — он неуверенно замолкает, всхлипывая, когда Юнги смеется. Не снисходительно, но и не весело.       — Больше так не делай, ладно? Я чуть не умер без тебя. — Еще одно мычание, и он снова тянет Чимина вперед, прямо на живот, и теперь он сидит на нем, и он может дышать и не может одновременно. — Больше так не делай.       Больше.       — Без этого легко научиться жить, — настаивает Чимин, не обращая внимания на трепет в сердце, и напоминает себе, что нужно сказать Юнги, чтобы тот ушел после этого, потому что все это ужасно небезопасно, и он пытался указать на это, но он все еще здесь, как будто они в Ларчмонте ленивым воскресным утром. — Я научился. Пытался, — быстро поправляется он. Никакой лжи. — Я не очень…       — Ты — все, — быстро перебивает его Юнги, и никто из них не комментирует румянец, заливающий щеки Чимина. Слишком много похвалы для кого-то вроде него. — Я пытался научиться жить без этого. Как видишь, не сработало.       Пожалуйста.       — Со мной тоже, — тихо признается Чимин, все бессонные ночи и тоска по нему возвращаются. — Я очень сильно люблю тебя.       Черт, остановись.       — Я люблю тебя больше, — Юнги улыбается ему, и в уголках его сияющих глаз появляются морщинки. — Я тебя люблю. Всегда только тебя.       Только тебя.       — Спасибо, — его сердце вот-вот разорвется, и он этого не заслуживает, но это кажется таким правильным. — Но, как я уже сказал. Пожалуйста, останься. — Сейчас все по-другому. Я слишком глубоко завяз в этом. Я не могу рисковать любить тебя так, тебе будет больно…       — Я справлюсь, — пожимает плечами Юнги, снова сжимает его руки и не понимает.       — Нет, — на этот раз Чимин тихо всхлипывает и с опозданием вспоминает, что вчера вечером у него была подводка для глаз, и она, вероятно, потекла, и он такой уродливый и грязный, и куда делся его чокер? Он проводит рукой по голой шее и снова рыдает, не заслуживает. — Я не могу любить тебя. Или быть с тобой. Если меня… нас поймают, никто из нас не выживет. — Он в ужасе. — И даже если бы это было не так, я…       Слезы теперь текут быстрее, и он почти протестует, когда руки Юнги покидают его, пока не достигают его щек, а он такой недостойный.       — Я проститутка, Юнги. Я… каждую ночь с кем-то другим, и я не могу причинить тебе такую боль, и… — он не понимает, почему говорит так, будто они вообще возможны, но руки на его щеках бледные, нежные и красивые, и он очень хочет, чтобы у них был шанс. — Юнги, просто…       — Поговори со мной, — это все, что он получает в ответ, нежно и мягко, и он не уверен, сколько ему нужно сказать. Он не понимает, почему Юнги не испытывает отвращения к тому, что он только что сказал. — Что случилось после того, как я ушел?       Я облажался, я все испортил.       Не заставляй меня говорить это.       Он не может врать.       — М-м-м, — Чимин хочет поговорить, но боится, что слишком много выйдет наружу, но ему все равно, и в то же время он слишком волнуется. — Я достал твою книгу, — неуверенно продолжает он, кровь приливает к лицу, и он скулит, когда Юнги мягко улыбается и нежно гладит его по щеке. Слишком мягко. — От этой дамы по соседству в вашем доме и… И эм…       — И тебе понравилось, — мягко заканчивает за него Юнги, и это достаточно нежно, чтобы вызвать улыбку и у Чимина.       — Да, — говорит он. — Я испугался и… Мне было стыдно за то, как я обошелся с твоими чувствами в тот раз и до этого. Я просто… я чувствовал, что могу любить тебя, когда ты ушел. И когда книга оказалась у меня — кажется, что это была целую жизнь назад, — и Чимин снова сглатывает, позволяя Юнги гладить себя по лицу, как будто он важен. — Я понял, что всегда любил тебя, — он застенчиво умолкает, немного икая. — Я тебя люблю.       Это так легко сказать.       Слишком легко.       — Я люблю тебя сильнее, — говорит Юнги, и ему тоже легко. Любить друг друга легко. — Всегда любил.       — Я тоже, — и это не ложь. — Я просто… Иногда я жалею, что не понял этого раньше. Пока ты был здесь, — Чимин мало думал о Райли, особенно последние годы, и это все еще так же больно, как когда ему было шестнадцать, и он был обижен и наивен. — До того, как я попал сюда. Это было бы…       — А как ты… — терпеливо спрашивает Юнги и тянет его вниз, пока они не ложатся вплотную друг к другу, сердце к сердцу и грудь к груди, и это так просто и они никого не обманывают. — …попал сюда?       — Я… — о своем отце Чимин тоже не думал, если только не в кошмарах, и теперь он слегка вздрагивает. Он вздыхает с облегчением, когда Юнги успокаивающе обхватывает руками его талию, и это работает. Он может потеряться в этом. — Я поссорился с родителями. С папой… — Нет, нет. — И я не хотел быть обузой.       Слова тяжело висят в воздухе. Он не произносил этого вслух почти два года, и, как ни странно, это все еще обжигает, потому что, черт возьми, он чертовски плох во всем, но его любят и…       — Назовешь себя так еще раз, и я тебя прибью, — бормочет Юнги ему в волосы, и это самый необычный ответ за всю историю; он смущает Чимина, заставляя его громко смеяться. — Я серьезно! — Но он тоже смеется. — Ты стоишь больше.       — Нет, — выскальзывает Чимин без задней мысли и сжимается, потому что он не такой, он грязный, и все же они здесь. — Я не…       — Ты стоишь больше. — Юнги гладит его по волосам, как будто ругает, но это нежно, легко и радостно. — Много больше. Заткнись, Пак Чимин, я уехал от тебя на несколько лет, и ты уже несешь такую чушь.       Решено.       Чимин никогда не разлюбит Юнги.       Он всхлипывает, счастливо и недоверчиво качает головой, потому что он так влюблен, и как он вообще позволил себе забыть или жить без этого знания?       — Так что было дальше? — Юнги продолжает, слегка толкая его в плечо, и Чимин пожимает плечами, концентрируясь на тепле их тел и чудесах, которые оно творит. — Вы поссорились, и?..       — Я сбежал. — Глупо, глупо, глупо. — Вот так вот.       — Ш-ш-ш, — бормочет Юнги как напоминание, и Чимин вздрагивает.       Так глупо.       — Я не знал, что делать. Я сбежал, но я был слишком слаб, чтобы быть бездомным. — Тупица. — У меня был шанс остаться здесь и… Я им воспользовался. Я остался и… Я сказал всем, что я товар, и никто ничего не заметил…       Если так, то Чимин звучит глупо.       В любом случае, Чимин звучит глупо.       Глупый, глупый.       — Малыш, — мягко шепчет Юнги, проводя рукой по его спине, и это так успокаивает, но люди уже прикасались к нему раньше, и он чувствует, как воздух выдавливает из легких. — Все в порядке.       — Н-нет, — хнычет Чимин, желая хоть раз перестать плакать. — Я не знал, что люблю тебя, пока не потерял тебя, а т-теперь уже слишком поздно, и тебе нужно уйти сейчас же, и я не могу п-потерять тебя снова. — Это жестоко честно, но он выпаливает это, не подумав, и и Юнги нужен ему больше, чем воздух в легких, но он буквально шлюха, и что теперь? — Юнги п-пожалуйста…       — Я не брошу тебя снова, — Юнги тоже предельно честен, и это невозможно, но у Чимина не хватает духу остановить его. — Я остался ради тебя, понимаешь? Я тебя люблю. Всегда любил. Как и ты. И это главное,       — Я… — печаль превращается в разочарование, и Чимин снова садится и сердито хлопает Юнги руками по груди, потому что он не понимает. — Я сам стал проститукой! И если я попытаюсь сбежать или уйти, они убьют меня! И тебя! И я жалею об этом! — Он сейчас кричит, и всхлипывает, и боже, почему. — Я жалею, что не любил тебя, когда все было нормально, и я не хочу ничего, м-больше, чем быть с тобой, но я не могу! Я трахаюсь каждую ночь, Юнги! И что ты имеешь в виду, говоря, что не бросишь меня?       Он плачет. Сильнее, чем раньше, и Юнги тоже садится, прижимая его к своей груди, как будто он имеет значение.       Черт.       — У тебя там, в Сеуле, ж-жизнь, если ты не заметил! — Чимин обнимает его за шею и просто рыдает, потому что мир несправедлив. — Ты остался р-ради меня, и я л-люблю тебя! И что теперь? Что теперь? — Может, кричать не стоит. — Мы не можем быть вместе! Я даже не могу выйти на улицу без людей на хвосте, и мой телефон постоянно отслеживается на предмет активности местоположения, и ты хочешь умереть? И не бросишь меня? Серьезно?       — Чиминни…       — В конце концов, ты должен вернуться! — вопит он, и мысль «Не оставляй меня здесь» гремит глубоко внутри. — И я застряну здесь, делая то, что делаю! И я н-не хочу удерживать тебя от т-твоих мечтаний и подвергать тебя опасности и… может быть, им не следует так говорить, может, между ними еще что-то возможно. От этого только больнее. — Твои мечты…       — Ты моя мечта, — говорит Юнги ему в плечо, и это самая прекрасная и самая болезненная вещь, которую Чимин когда-либо слышал в своей жизни. — Моей мечтой всегда был ты.       Ты моя мечта.       — П-пожалуйста, — бормочет он, слабый и податливый, и хочет умереть на руках Юнги, потому что это слишком, и он этого не заслуживает. — Пожалуйста, уходи. Пожалуйста, не говори так, ты не знаешь, как это плохо. Они стреляют в людей. — Реакция на это не такая сильная и немедленная, как он надеялся, и он думает, важно ли вообще Юнги, застрелят его или нет. И это нездорово. — И… — Заставь его уйти. — Твоя музыка…       — У меня есть музыка и слава только благодаря тебе, тупица. — Чимин замолкает и снова почти плачет, потому что, конечно, это была его идея, но это талант Юнги, и он не может так говорить. — Я написал все эти песни для тебя, у меня все это есть благодаря тебе. Я останусь, если захочу, и ты не остановишь меня. У тебя не получится. Я достаточно времени провел вдали от тебя и врал самому себе. — Еще одна пауза, и Чимин почти тает в его объятиях. — И думал, что ты меня не любишь, но ты любил, и мы оба очень страдали. Я больше не хочу так. Я хочу быть с тобой.       Я написал все эти песни для тебя.       — Мы н-не можем, — в конце концов говорит Чимин, крепко сжимая его и почти не забывая проверить время, но не проверяет, потому что это неважно. Важен только Юнги. — Если бы все было по-другому, может быть. Если бы меня здесь не было и…       — К черту это место, — Юнги резко и как будто раздраженно обрывает его. — К черту это отслеживание телефона или что там еще. К черту эту работу. Все, что я хочу, — это ты.       — Будь реалистом, — Чимин чувствует себя побежденным и погружается в Юнги настолько сильно, насколько может, потому что он уже устал, он плачет и надеется, что выход существует. — Я тебя люблю. Очень сильно. И всегда любил. Но все по-другому. И…       — Ты любишь меня, — снова резко говорит Юнги. — Я люблю тебя. Я здесь. Я не собираюсь расставаться с тобой хотя бы ненадолго, потому что все к черту. Я хочу тебя, и я хочу быть с тобой и обнимать тебя все время, и, черт… — пауза, и Чимину хочется, чтобы его сердце не трепетало так сильно. — Это единственное, чего я хотел. Я снова нашел тебя, я не могу тебя отпустить. Я не могу пройти через это снова, Чиминни.       — Ты н-не можешь держать меня все время, — фыркает он и сжимает крепче. Так сильно, как только можешь. — Я даже из квартиры не могу выйти без присмотра. Мой телефон отслеживается. Все это и… — почему они притворяются, что это вообще возможно. — Я так сильно тебя люблю. Но теперь слишком п-поздно, и-и…       — Ты любишь меня? — спрашивает Юнги, перебивая, но Чимин уверен и даже не может солгать.       — Да, — да. — Боже, да.       — И все это время ты любил только меня?       — Да, — на этот раз Чимин стонет от ситуации, от своей глупости, от того факта, что он думал, что остаться в борделе было хорошей идеей. — Да. Очень сильно.       — И тебе нравится книга и идея быть со мной? — Юнги звучит так уверенно.       Он ненавидит это.       — Да, — он тоже уверен. Но не такими же способами. — Но я не могу позволить, чтобы меня поймали и навредили тебе и… Моя работа…       — Ты мой, Чиминни. — Пожалуйста, не надо. — Меня не волнует все остальное. Я хочу быть с тобой.       Невозможно, почему они притворяются?       — Разве ты не понимаешь? — Усталость от всего этого снизила его голос до шепота, и он просто крепко держит Юнги трясущимися руками и стонет. — Я слишком сломлен для тебя. Слишком связан с этим местом, и мы н-не можем…       — Я тоже нервничаю, — признается Юнги, тоже держится, и это приносит какое-то облегчение. Наподобие. — Я с ума чуть не сошел, ища тебя, я не собираюсь врать. Но просто… Ты любишь меня…       — Очень сильно.       — И я люблю тебя. И я нашел тебя после стольких лет, и я больше не могу позволить тебе уйти. И… — продолжает он даже после того, как Чимин пытается возразить. — Я знаю, что ты проститутка, и понимаю, что твое положение… не знаю… привело тебя сюда, и теперь ты здесь застрял, и это похоже на мафию. Но я все равно хочу рискнуть.       Нет.       — Я хочу быть с тобой.       — Слишком большой риск, — слабо замечает Чимин, но он проиграл, и идея быть с Юнги — это все, о чем он когда-либо просил. — Слишком. Мы умрем, — перестает отрицать это, потому что Юнги — нет, и если он уверен, то все не так уж плохо. — И это… в какой-то момент тебе снова придется уйти…       — Малыш, ты хочешь быть со мной?       Это просто вопрос, прямой и по существу, но это больно. И это убивает.       И да.       — Да. — Пожалуйста. — Да. Но мы не…       — Можем, — решительно говорит Юнги, и все рушится и восстанавливается само собой. — Мы достаточно настрадались, и мы оба любим друг друга. Давай сделаем это. Мне все равно.       — Слишком рискованно, — пытается повторить Чимин, но он уже слаб, а быть вместе — лучшая идея, которую он когда-либо слышал. — Тебе не понравится, если я буду трахаться со всеми подряд каждую ночь и… — больно. — Нас не должны поймать, и мы…       — Будь со мной, — он как будто заевшая пластинка, и это, наверно, самая красивая пластинка, которую он когда-либо слышал. — Я так долго ждал. Не отпущу тебя снова.       — А когда ты поедешь домой? — Не оставляй меня. — Ты не можешь просто… мы не можем просто…       — Я пересеку все препятствия, когда надо будет, — говорит Юнги, кладет ему руки на плечи и выталкивает из объятий, чтобы они могли повернуться лицом друг к другу. Он выглядит красиво, с сонными глазами и светлыми волосами, и Чимин этого не заслуживает, но он — это все, чего он когда-либо хотел. — Это рискованно, и мы можем умереть, или что там еще, объяснишь мне это потом. Но я больше не хочу тебя терять. — Он прижимает дрожащую ладонь к мокрой от слез щеке Чимина и же прижимается к ней, все еще всхлипывая.       — Плохая идея, — фыркает Чимин, думая, стоит ли спросить, как именно он его нашел, но все это не имеет значения, потому что Юнги наклоняется к нему с мычанием, и они снова целуются.       И нет ничего более правильного.       Это чертовски рискованно, когда Чимин открывает рот и позволяет Юнги вдавить его в кровать одним мягким движением, потому что, если их поймают и если ему придется улизнуть для этого, его убьют. Или хуже.       Так рискованно.       — Юнги, — бормочет он ему в рот, протягивает руку, чтобы запутаться в светлых, мягких и красивых волосах, и, черт возьми, это плохая идея, но это так здорово.       — Будь со мной, — бормочет Юнги, скользя языком по языку Чимина, и он почти думает, делал ли он это с кем-нибудь в Сеуле, но затем решает, что ему все равно, потому что его, его… — Пожалуйста.       — Хорошо.       И звучит легко.       Может, так и есть.       Может, это и не так, учитывая, чем он зарабатывает на жизнь и для кого он это делает.       Но в данный момент ничего не имеет значения.       А потом они целуются и целуются до изнеможения.       Чимину легко забыть, где они, слишком легко из-за того, как рот Юнги глубоко всасывается в его шею, и единственное, что ускользает от него, — это стоны и непонятные просьбы. Это очень хорошо.       Так легко потерять след.       Только он и Юнги и больше ничего…       Только когда по комнате разносится тихий стук, совсем не громкий, но достаточный, чтобы прервать ход его мыслей о том, что просто имя Юнги повторяется как молитва, он падает обратно с высоты, разум заледенел, и внезапно он снова в борделе, и Юнги на нем, и нет, нет.       Черт.       — Чимин? — Трэ тихонько окликает из-за двери, и Чимин почти стонет. — Чимин, ты спишь? Машина приедет через десять минут.       — Черт, — шипит он себе под нос, благодарный, когда Юнги почти сразу же отстраняется от него, потому что он не знал бы, что делать, если бы его не упрямство. — Черт!       — Дыши, Чиминни, — успокаивающе потирает его руки Юнги, пока Чимин выбирается из постели и поправляет рубашку в поспешной попытке что-то сделать, потому что будь со мной и хорошо, и он совершенно забыл о своей второй жизни. — Чиминни.       — Черт, — повторяет он себе под нос и спотыкается о собственные босые ноги, потому что паникует, и как он собирается объяснить… Ему вообще нужно объяснять? — Черт.       — Чимин? — кричит Трэ чуть громче, и ручка немного проворачивается. Чимин почти всхлипывает, но потом понимает, что дверь заперта и пока он в безопасности. — Тебе нужна помощь?       — Нет! — пищит он, ища свои брошенные ботинки, и лишь краешком сознания осознает, как Юнги наблюдает за ним, забавляясь и любя. — Нет, я сейчас!       Черт, черт, черт.       — Хорошо. — Наступает тишина, и он просовывает ногу в кроссовок пытается вспомнить, куда делись его носки, но по сути ему плевать, потому что он все равно умрет. — Я буду в раздевалке, ладно?       — Ладно! — Чимин натягивает другой кроссовок, чуть не спотыкаясь, когда его нога застревает в нем, и лишь немного благодарен, когда Юнги поддерживает его за талию и смеется над ним. Дурак. — Просто дай мне…       — Да, — кричит Трэ как-то немного смущенно, а может быть, это просто потому, что мир затуманен и не имеет реального смысла. — Возьми пальто и вещи из комнаты и спускайся скорее.       — Иду. — Жизнь умирает.       Наступает короткая тишина, и когда из-за двери раздается голос, он звучит еще более растерянно.       — Не торопитесь там.       Он уж точно торопиться не будет.       Будь со мной.       Хорошо.       — Это стресс, — разочарованно бормочет Чимин, садясь на кровать и пытаясь как можно быстрее завязать шнурки, как только шаги удаляются от двери. — Вот почему мы н-не можем быть вместе, понимаешь?       — Пока что я видел только то, как ты был полным идиотом, — фыркает Юнги, мягко опускается на колени и берет шнурки в руки, и если у Чимин перехватывает дыхание от того, как их пальцы соприкасаются, он ничего не говорит. Ничего не может сказать. — Но ты согласился быть со мной, так что…       — Нет, я сказал: «Хорошо», — настаивает Чимин, наблюдая, как бледные пальцы аккуратно зашнуровывают кроссовки, и почему он должен быть таким идеальным? — Это опасно, и быть друг с другом значит ходить на свидания и все такое, и проводить время вместе. Если вы еще не…       — Тогда пойдем на свидание.       Это неожиданно, и Юнги небрежно надевает другой ботинок, как будто они сейчас пойдут на свидание.       Чимину хочет смеяться.       — Как ты себе это представляешь? — фыркает он, но это только потому, что его эмоции наконец умерли, и до него доходит тяжесть того, насколько рискованно и нереально происходящее. — Мне нужно возвращаться домой на фургоне, Юнги.       — Тогда не возвращайся. — Юнги пожимает плечами, глядя на него из-под челки с той же глупой напряженностью, которая лишает его дара речи. — И пойдем на свидание. На которое ты, кстати, вчера еще хотел, — добавляет он, откидываясь назад, справившись со шнурками.       О, господи боже.       — Я же тогда засыпал. — Чимин наблюдает, как Юнги пытается натянуть свои кроссовки, и его ноги в носках напоминают ему о том, что поискать свои собственные. — Я не был реалистом.       — Опять ты со своим реализмом, — бормочет Юнги, но улыбается. — Да ладно, не может быть так уж плохо пойти на свидание со мной.       — Дело не в этом, — Чимин не говорит, как сильно он на самом деле не хочет продолжать, потому что это смущает, и он должен положить этому конец, но он так слаб. — Я уверен, что свидания с тобой прекрасны! Просто… — мы умрем. — Мы не можем нормально быть вместе, и я не думаю, что ты все еще понимаешь, насколько это рискованно и плохо.       Это больно.       Больно, почему жизнь не может быть другой?       — Что такого в том, чтобы пойти со мной на свидание? — Юнги все еще упрямится, дергает шнурки и поднимает бровь, и он тупой? — Мы можем нормально быть вместе. Нам просто нужно постараться не быть придурками.       — Я не буду. — Почему. — Юнги, в людей стреляют за попытку сбежать. И на самом деле быть с кем-то на стороне? Земля нам пухом. — Не плачь больше. — И ты намекаешь, что не против меня, и моей работы, и того, что ты трахаешься и все такое. И я знаю, что ты не против.       Он шлюха. Грязный, привычный.       Почему они возможны…       — Одно свидание. — Почему бы ему просто не уйти. — Давай сходим хотя бы на одно свидание.       — Мы умрем, — невозмутимо говорит Чимин, но слезы, наворачивающиеся на его глаза, говорят о другом. Сколько ему на самом деле важно. — И мои телефоны можно отследить. Если я не доберусь домой на этом фургоне…       — Так оставь телефон здесь, — с любопытством говорит Юнги, слишком занятый завязыванием шнурков, чтобы обращать внимание на выражение недоверия на лице Чимина, потому что он же это не серьезно. — Подожди, вообще-то нет, — он поднимает глаза, и его лицо морщинится в раздумьях. — Тогда это будет значить, что ты здесь. А тебе нужно быть дома.       — Да, — медленно отвечает он, вставая и слегка вздрагивая. Ему нужно пальто. — Да. Теперь, когда ты понял, что мы не можем быть вместе, или ходить на свидания, или делать что-либо еще, потому что уже слишком поздно для этого, пожалуйста, уходи.       Пожалуйста, останься.       — Ты согласился быть со мной! — говорит Юнги с пола, немного надувшись, и Чимину снова хочется плакать. — Меня не волнует это место и все вот это. Я просто не могу снова тебя потерять.       — Если мы продолжим в том же духе, один из нас рано или поздно умрет. — Почему так сильно болит в груди? — Я знаю, что всегда хотел тебя много лет, но давай будем немного реалистами, — Чимин смахивает слезы и открывает дверь, чтобы возможно, уйти от этой ситуации, потому что как это вышло из-под контроля, когда. — Извини. Я люблю тебя, но прости.       Будь со мной.       Хорошо.       — Я отталкиваю тебя не потому, что не люблю тебя, — бормочет он, выходя в коридор и хочет немного отдышаться, когда Юнги торопливо следует за ним с пальто, перекинутом через руку, и с раздраженным выражением лица. — Я тебя люблю. Я признал это? И я хочу быть с тобой? Но я не могу рисковать и не могу рисковать тобой.       Больно.       Даже идти вот так по коридору больно. Их могут поймать в любую секунду, и, может, стоит переключиться на корейский, чтобы никто не мог понять, но решает, что он слишком эмоционально истощен.       — Разве любовь не стоит риска? — бормочет Юнги, внимательно наблюдая за ним, пока он толкает дверь в их дополнительную комнату для верхней одежды. — Я так долго был без тебя, обстоятельства дерьмовые. Но я хочу быть с тобой. Я хочу рискнуть.       Господи боже.       — Я знаю, что сам ушел. — Чимин определенно сейчас заплачет и не хочет, чтобы они ходили по кругу снова и снова, потому что это начинает съедать его изнутри. — Вчера вечером. Этим утром. И я знаю, что сказал много вещей, которые сейчас невозможны, — он копошится в кровати, пока не находит свое пальто. Все, наверное, уже уехали. — Но я серьезно говорю «уходи». Я не заслуживаю всего этого. — Больно, больно. — И не стоит рисковать нашими жизнями, чтобы быть вместе.       Будь со мной.       — Одно свидание, Чиминни, — настаивает Юнги, наблюдая, как младший засовывает руки в пальто, и его не сразу охватывает тепло; бесит его. — Я тоже испугался, понимаешь? Я бы не остался, если бы не думал, что у меня нет шансов. Я все еще боюсь. Но я просто…       Стоп.       — Просто решил, что хватит. Я больше не могу тебя терять, и если мне придется вытащить тебя из этого места, пусть будет так.       — Ты не можешь, — грустно пожимает плечами Чимин, засовывая руки в карманы пальто, и почти вздрагивает, когда в кулак попадает листок бумаги, этот ужасный автограф, с которого все могло бы начаться. Он тоже вздрагивает, когда чувствует свой телефон. Холод и проклятие существования. — Людей постоянно убивают и избивают. Думаешь, я хочу этого для тебя?       — Я просто хочу тебя. — Слова простые, но смысл тяжелый, и как же они не могут пойти на это. — Только одно свидание. Я не могу отпустить тебя после того, что с тобой случилось. И что случилось утром. Меня не волнует твоя работа. И все остальное тоже. — Юнги шагает вперед, и разница в их росте почти незаметна, но Чимин все еще чувствует себя маленьким, таким маленьким и виноватым, и он не заслуживает этого. — У нас всегда так было. Что бы это ни было, нас ничто не остановит.       — Будь реалистом, — бормочет Чимин, сморгнув слезы, и почему он так много плачет? — Я бы не смог даже написать тебе. И в конце концов тебе надо вернуться. Нам будет больно. Пожалуйста, не делай этого.       Он хочет этого. Очень сильно.       — Всего одно свидание, — повторяет Юнги, и теперь они слишком близки. Просто наклони голову вправо, и они снова будут целоваться. — Только одно. Я хочу рискнуть ради тебя.       — Я… — близость заставляет его голову немного затуманиться. — Я должен быть дома. Они отслеживают это,       — Они вас по головам считают? — Теперь их губы соприкасаются, и Чимин вот-вот сойдет с ума. У них обоих есть утреннее дыхание, и это даже не так противно, но этого не произойдет. — Что?       — Нет. — Поцелуй меня. — Просто… Отслеживают, возвращаешься ли ты домой, — он чувствует себя таким слабым. Такой податливым. Почему он просто не выгнал Юнги и не покончил с этим? — Нас слишком много, чтобы они обратили внимание и…       Есть ли конец этой фразе?       — И это все из-за этого ужасного телефона? — Они начинают целоваться, и это не входило в планы. Где реализм? — И все?       — Д-да. — Здесь нет реализма. Они просто хотят быть вместе. Это все. — И если я н-не…       — Тогда отдай телефон тому, кто поедет домой, — Юнги слегка наклоняет голову и коротко целует его. Это немного сводит с ума. — Кому-то, кому ты доверяешь. Отправь его домой и пойдем со мной.       — Мы не можем продолжать так, — шепчет Чимин, позволяя ему снова поцеловать себя. — Даже если я смогу провернуть это один раз, нет п-гарантии на раз, и моя ра…       — Мне надоело тебя терять. — Ему тоже. — Это отстойно, и прости, если я не уделяю твоим словам внимания. — Слова приглушаются прямо в его рот, и у него немного кружится голова. — Но я тоже понятия не имею, какого хрена я делаю. Я хочу тебя.       Комфортно.       Чимин слегка приоткрывает губы, позволяя себе поцелуй, и в глубине души знает, что это не продлится долго. Но это так здорово, боже, Юнги в конце концов возвращается домой, и риск всего этого даже не имеет значения, когда они вот так вместе.       Не реалистично.       Но затем снова…       — Отправь телефон домой, — шепчет он, и Чимин вздрагивает, думая, каково это, когда ему вот так шепчут в рот другие слова. — Только одно свидание. Только сегодня.       — А потом ты уедешь? — Он хочет держаться и не отпускать, но держит руки в карманах. — Спасешься?       Почему он вообще об этом думает?       — Я не могу быть вдалеке от тебя, — пожимает плечами Юнги, обхватывает его щеки и снова целует. Всего на секунду. — Одно свидание. Это все, о чем я прошу.       — Это рискованно…       — Я знаю. — Черт. — А ты, видимо, этого не заслуживаешь. Я знаю, — Чимин вздрагивает от того, насколько это больно, но где тут ложь? — Но разве мы недостаточно страдали? Может, стоит рискнуть?       Пожалуйста.       — О, да ладно, — разочарованно бормочет Чимин, наклоняется, чтобы углубить поцелуй, потому что он так слаб, а Юнги говорит, что это звучит так легко, и, конечно, они могут рискнуть, и ему надоело грустить и почему-то сейчас не важно, застрелят ли их за это.       Рискованно.       Опасно.       Недостойно.       Когда-нибудь он снова уйдет.       Но, черт возьми, сейчас они влюблены, и это все, что имеет значение.       Однако Чимин пожалеет об этом. Но не сейчас.       — Ненавижу тебя, — бормочет он себе под нос, останавливаясь у двери раздевалки и прекрасно зная, что, если не поторопится, фургон все равно уедет, и телефона в нем не будет. — Как ты вообще это придумал?       — Ты мало смотришь боевиков, — мудро говорит Юнги, взъерошивая его волосы. — Нет, но правда? Ты никогда раньше не убегал?       — Нет, я люблю себя. — Чимин поплатится за то, что согласился. — Но серьезно.       — Они просто отследят твой телефон. Так что отправь его домой. Это не сложно.       Придурок.       — Я зарежу тебя, если меня убьют за это, — бормочет Чимин, толкая дверь мокрой ладонью, прежде чем он потеряет решимость. Плохая идея. — Одно свидание, Мин Юнги. И все.       — Да, да, — как будто Юнги знает, что это ложь, и так оно и есть, учитывая, насколько они оба слабы. — Эта затея с телефоном выглядит как полная чушь, но пофиг. Я подожду снаружи на улице, хорошо? — Эй, не бросай меня. — Поживи немного.       — Да иди ты, — бормочет Чимин, наблюдая, как он со смехом уходит, и пугается сильнее, потому что зачем он согласился, если было проще просто разбить ему сердце и заставить уйти?       Но это все, что он сделал.       Разбил ему сердце.       Хватит этого.       — Одно свидание, — решительно шипит он, заходя в раздевалку и стараясь не колебаться, когда Трэ и Алиса оборачиваются и с любопытством смотрят на него. — Я справлюсь.       Он умрет.       — Вот ты где, — по-доброму улыбается Трэ, он уже в пальто, и Чимин чуть богу душу не отдал. — Хорошо прошла ночь?       Черт возьми, ты даже не представляешь, — хочет он сказать, но молчит.       — Не так уж и плохо, — вместо этого соглашается он, телефон тяжело лежит в его кармане, и он недоумевает, почему эта сеть такая беспорядочная и организованная. Почему они не могут расслабиться? — Мне нужно поговорить о… эм, кое о чем.       Черт.       Трэ поднимает бровь.       — Ладно?       Чимин облажается.       — Только с тобой, — медленно бормочет он, бросая извиняющийся взгляд на Алису, которая с любопытством смотрит в ответ и поднимает брови. — Только с Трэ.       Отдай его тому, кому ты доверяешь.       — Только с Трэ, — повторяет он про себя, как будто это было неясно в первый раз, и на этот раз Алиса медленно кивает, делает шаг в сторону, но на ее лице такое вопиющее замешательство, что его сердце замирает. Что, если она подумает, что это странно, и скажет кому-нибудь, черт. — Спасибо.       — Все в порядке? — тихо спрашивает Трэ, слишком тихо, как будто там ждет взрыва какая-то бомба, и Чимин ждет, пока за ними не закроется дверь, и они останутся одни, чтобы ответить, заикаясь.       Черт.       — Мне нужна помощь. — Могло быть и лучше. — Твоя.       Трэ прислоняется спиной к комоду и пристально смотрит на него, снова приподняв брови, но не осуждающе, и это делает ситуацию немного лучше. Он просто выглядит немного растерянным.       — Продолжай.       — О, я… — Чимин облажается. — Я… Сегодня… — Нет. — Сегодня я думал о, гм…       — Чимин? — Тон Трэ немного резкий, немного предупреждающий, он знает. — Что?       — О том, чтобы ускользнуть, — заканчивает он таким тихим голосом, будто жалеет, что вообще сказал, и надеется, что тот откажется. — Я хочу… Ускользнуть на день И не вернуться в квартиру.       Нет.       Лицо Трэ смягчается в понимании и снова возвращается к замешательству, но на этот раз в его чертах появляется намек на тревогу. Чимин понимает, он и сам в ужасе. Он хочет забрать свои слова назад и отправить Юнги на самолете обратно в Сеул.       — Ускользнуть? — Черт. — Что, сбежать? — Чимин, ты знаешь, что это…       — Я не сбегаю, — кричит он, дико размахивая руками. — Только на день. Только сейчас.       — И зачем? — Трэ как будто не осуждает, и он не уверен, хорошо ли это. — Куда ты пойдешь? Что делать будешь? Ты знаешь, насколько это рискованно?       Он еще как знает.       — Я просто… — Он врет? — Мне надо кое-что сделать, — спокойно говорит Чимин. Знает, что правда принесет ему только лекцию, он и сам бы в такой ситуации прочитал бы лекцию. — Только на один день, Талбот, пожалуйста. Ты должен помочь мне. Я не могу отказаться от этого.       Они оба знают, что это плохо, когда кто-то называет его Талботом.       Он вздыхает, похоже, хочет что-то сказать, но закрывает рот. Неловко почесывает затылок.       — Ты никогда раньше не просил о чем-то подобном, — вот что он получает в ответ, и Чимину хочется сгореть. — С чего это?       — Я знаю. — Он знает. — Я знаю, Талбот, но… Только на сегодня. Вряд ли это повторится, — он ни хрена не знает. — Просто помоги мне.       Снова тишина.       Но Чимин понимает, что Трэ сдался, раньше, чем понимает Трэ.       — Как я могу помочь? — наконец произносит он, медленно, с сильным утренним акцентом, но и с облегчением. — Ты знаешь, все, что я хотел для тебя, — это вытащить тебя отсюда, но Чимин, это рискованно…       — Я знаю, что это так. — Он хочет плакать. И убить Юнги за эту неловкость. — Только на сегодня. Просто отвези мой телефон обратно в квартиру. Это все, что тебе нужно сделать.       Он умрет.       — Телефон? — Трэ с любопытством приподнимает бровь, но все равно берет телефон, когда Чимин неуверенно протягивает. — Почему?       — Его отслеживают. — Это так глупо и по-детски. — Они нас не пересчитывают, так что… Если они отследят, я… Дома. Сплю. И… И…       — Разумно, — тихо смеется Трэ и слегка качает головой. — Значит, я просто забираю твой телефон? И ты уходишь и занимаешься своими делами, а возвращаешься вовремя на работу?       Работа.       Работа?       У Чимина внезапно пересыхает в горле, когда он пытается вспомнить, работает ли он вообще по средам, и с замиранием сердца понимает, что да, черт возьми, работает по средам в баре.       Как он мог забыть?       — Чимин?       — Хм? — он прикусывает щеку изнутри от абсолютного явного стресса, потому что он даже не думал о том, как вернется домой, и почему он такой. Чертов Юнги. — Ага. Я работаю отсюда с-сегодня вечером.       Черт.       — У меня нет плана, — добавляет он тихое признание, и то, как Трэ смотрит на него с ошарашенным выражением лица, заставляет его тут же сильно испугаться. — Если ты можешь что-нибудь предложить… Я буду благодарен. Мне как бы нужно сделать это сегодня.       — А, — Трэ медленно и задумчиво хмурит брови, с каждой секундой выглядя еще более встревоженным, и рассеянно вертит телефон в руках. Чимин умрет. — Верно. Как насчет этого? Я заберу твой телефон и принесу его сюда сегодня вечером для работы, чтобы с отслеживанием все было в порядке. И ты просто появишься здесь до девяти, отработаешь, а потом вернешься домой в фургоне после работы? Я не могу поверить, что поощряю это, — добавляет он, но все так туманно, а концентрация внимания Чимина ни к черту.       — Ладно, — тупо выдыхает он, широко раскрыв глаза, а в его голове уже зреет план убийства Юнги. — Хорошо. Я буду здесь в 8:30.       — Тебе повезло, что Донни не обращает внимания, — смеется Трэ, взъерошив ему волосы. — Будь осторожен. Это слишком рискованно.       — Я знаю, — отвечает Чимин, разум все еще немного затуманен, и он не уверен, что это когда-нибудь прекратится. — Мне просто очень нужно сделать это сегодня. И спасибо за помощь.       — Просто будь здесь в 8:30, — напоминает ему Трэ, немного упрекая. — Я займусь телефоном, а ты будешь мне должен.       Да ради бога.       Чимин смеется над этим, слегка кивает и делает шаг назад, потому что, черт возьми, он правда сбегает и впервые в жизни не появляется на чьем-то экране в виде точки слежения за телефоном.       — Просто… Спасибо. Держи. — И тут ему запоздало приходит в голову: — Чонгук сегодня работает?       Трэ задумчиво мычит, а затем кивает, одновременно вытягивая голову, чтобы посмотреть на часы на комоде. 9:49.       — Он в квартире, — он отталкивается от поверхности и кладет в карман телефон Чимина. — 8:30, ладно? Я позабочусь обо всем остальном, и я надеюсь, что все, что ты делаешь, того стоит.       — Так и есть, — выпаливает он и почти морщится. — Спасибо за понимание.       Юнги стоит всего.       — Я уважаю людей за то, что они первыми убегают, — шутливо бормочет Трэ, уже направляясь к двери, и Чимин чувствует, что снова может немного дышать. — Мы все были здесь. Как семья. Не парься.       — Да, спасибо. Скажи Чонгуку, что я вернусь домой сегодня вечером, хорошо? Передай ему.       Он не знает, почему его это волнует.       — Передам. Развлекайся. — Трэ уже почти вышел за дверь, и дыхание Чимина почти вернулось к нему, когда он снова оборачивается с любопытством, как будто что-то вспомнил. — Можешь отдать деньги за прошлую ночь? Чтобы положить половину в коробку Донни? Просто для того, чтобы все выглядело естественнее? Или нет?       Оу.       Как он мог все забыть?       — О, я… — Я заплачу за потраченное впустую время. Но он не заплатил. — Вчера у меня не было клиентов.       Это не ложь.       Юнги не клиент.       — О, — медленно кивает Трэ. — Но тогда почему ты вчера вечером не поехал домой с первым фургоном?       Вот же ж.       Чимин изо всех сил пытается вспомнить, когда их забирает первый фургон, несмотря на то, что он несколько раз садился в него в более медленные и быстрые рабочие дни, возвращаясь домой вместо того, чтобы провести ночь в этом чертовски ужасном месте.       Полночь.       Вероятно.       — Я заснул, — невнятно бормочет он, ненавидя себя, потому что к черту Юнги, и его жизнь и так нелегкая. — Я хотел дождаться утреннего фургона, но потом… Кое-что случилось, — он жестикулирует, как будто это объясняет происходящее. — И теперь мне надо улизнуть на день.       Трэ как будто не верит ему, но смеется и слегка пожимает плечами. Похоже, ему пофиг.       — 8:30, ладно, Чимин? Будь здесь к 8:30.       Это не должно быть так просто.       Но вот так вот.       — Спасибо, Талбот, — улыбается Чимин, немного облегченно, немного благодарно, потому что все, о чем ему нужно беспокоиться, — это то, что делать с Юнги. Отдай его тому, кому доверяешь. — Я приду.       Вот так все и решается.       И это ужасает.