15.1
21 марта 2024 г., 18:00
Июль 2015
Пятница, 10-е, 12:34
Пусан, Южная Корея
Если так задуматься, все в жизни Чонгука должно наводить на определенные мысли.
И это еще не говоря о постоянном запахе всех существующих наркотиков вместе, идущем от желтых стен.
Это еще ерунда.
Его должно беспокоить то, что чаще всего он находит действительно важные для него вещи небрежно брошенными в единственную переполненную мусорную корзину в своем доме, разорванными, сожженными или еще хуже.
Хуже — это не тот вариант, который он может себе позволить в данный момент.
Еще больше должно беспокоить то, что он больше не обращает внимания на это знание, прочно привыкший к нему после многих лет сокрушительного разочарования и больше злящийся, чем паникующий, когда это происходит.
Крайне тревожно.
Но почему-то его это не смущает.
Он привык к этому.
Хотя не должен был.
Но он к этому привык.
Привык торопливо проверять каждый закоулок своего дерьмового дома с трясущимися конечностями и ладно, может быть, просто немного паники распространяется по его телу; он мысленно заканчивает тем, что составляет в своей голове список того, почему он должен просто умереть прямо сейчас, чтобы ему не пришлось столкнуться с надвигающимися последствиями недостаточной осторожности.
В сегодняшнем эпизоде «Чонгук-теряет-что-то-важное» его билет из этой дерьмовой дыры в полную величину.
Он умрет.
— Да ладно, — бормочет Чонгук, бессмысленно проводя руками по грязной кухонной стойке, хотя он уверен, что проверял там — пять раз, — но он в отчаянии и зол, и все это чертовски несправедливо. — Да ладно.
Почему все должно быть так несправедливо?
Почему бы ему хоть раз не передохнуть, господи боже.
— Да ладно, — это разочарованная мантра, руки трясутся, когда он перемещается в гостиную, наконец, отказываясь от кухни в целом; принимает тот факт, что его университетское письмо на самом деле не будет погребено под кучами пустых скретч-карт и прочим бесполезным дерьмом, на которое Чонгуку наплевать. — Господи.
Может быть, это отчасти его вина, думает он, быстро проводя руками по пыльному журнальному столику и находя лишь горстку неоплаченных счетов, грязи и маленьких пакетов, о содержимом которых он знать не хочет.
Может быть, он должен был просто ночевать на пороге целую неделю и схватить письмо, как только оно упало в щель для почты. Может быть, ему не стоило быть таким небрежным.
Он умрет.
Ему никогда не выбраться из этой дурацкой деревни, и он никогда не поступит в университет, и его планы — их планы — вот-вот полетят к чертям собачьим.
Черт.
Что ему сказать Тэхёну?
— Может, оно еще не пришло, — выдыхает Чонгук через нос, пытаясь подавить отчетливую панику, поднимающуюся в горле, потому что это был его пропуск, и теперь он не может его найти. — Может быть, почта опаздывает. Точно.
Он знает, что это не так.
— Уже поздно. — У него сейчас будет паническая атака; в порыве отчаяния он открывает шаткий холодильник, чтобы проверить и его тоже, потому что его родители не преминут положить что-нибудь куда-нибудь. — Еще не пришло. Это не…
Тэхён убьет меня, он убьет меня, а потом себя…
— Эй, Чон Чонгук! — Его мать резко обрывает его драматический монолог, когда он приседает у дивана, на котором она сидит: что, если оно там? Немного пугается, потому что он настолько лишен чувствительности ко всему вокруг, что даже не заметил ее, и, возможно, это немного беспокоит. — Какого хрена ты делаешь?
Почему тебя это волнует?
— Ничего, — выдавливает он, потому что на самом деле никого в его доме это не волнует. — Я просто кое-что ищу.
— Наличку? — спрашивает она, и Чонгук наблюдает, как она выпускает дым изо рта в его сторону, и почти закатывает глаза. — Ты же знаешь, что не должен терять деньги, пацан.
Черт.
— Не наличку. — Ладно, значит, не под диваном. И не на кухне или в гостиной. Или в холодильнике. Или в любой из их комнат. — Уж точно не наличку.
В такие моменты он задается вопросом, чем он заслужил родиться в этом доме.
Неблагодарный? Едва ли.
— Значит, это не так важно, — пожимает плечами мать, лениво поглаживая бонг в руке и косясь на него; он снова пожимает плечами, как будто не похоже, что его жизнь и амбиции покидают его. — Заткнись.
Чонгук почти не моргает.
Чувствителен ко всему дерьму вокруг.
— Спасибо, для меня это важно, — натянуто говорит он, поднимаясь на ноги и наклоняясь, чтобы похлопать по стулу перед ней, который она использует вместо стола, на котором разбросаны все ее наркотики, как будто кофейного столика не было. достаточно. — Может, ты его видела где-то?
Он и правда в отчаянии, если просит свою мать о помощи.
— Ой, отвали, — бормочет она в ответ, это уже звучит немного высокопарно, и Чонгук ничего другого и не ожидал. — Откуда мне знать, куда подевалось твое дерьмо?
— Это должно быть похоже на большой белый конверт, — все равно настаивает он, больше себе, чем ей, бессмысленно расхаживая по гостиной, потому что как же он так облажался. — Мы с другом должны были получить его в один день, но он получил свой два дня назад, а я нет.
— Богатый друг? С пляжа? — Его мать сейчас определенно под кайфом, бормочет и ухмыляется, как идиотка, и Чонгук почти кричит. — Как его зовут? Тэун?
Только о деньгах и думает.
— Тэхён, — бормочет он, хотя уверен, что им всем сейчас наплевать, как его зовут; он втискивает свое высокое тело в крошечную прихожую и надеется, что почтовый ящик даст ему ответы. — Ты уверена, что не видела? Это большой конверт с логотипом.
Сомнительно. Его родители вообще не знают, что он подал документы в университет.
Им это не нужно.
Этого у него не отберут.
— Может, я его свернула и выкурила! — хихикает женщина, и Чонгук вздрагивает от такой возможности, потому что он разорван или сожжен, или того хуже, и ему не нужно, чтобы он был наполнен травкой. — Что думаешь?
— Я очень надеюсь, что нет. — Он сейчас заплачет. И умрет. И Тэхён убьет его. — Он мне очень нужен.
Он точно заплачет.
— Если в нем налички, зачем он тебе? — Мать засыпает. Чонгук собирается выждать еще десять минут, прежде чем она выкурит дым и действительно потеряет сознание, а он как бы хочет, чтобы она это сделала. — Заставь Тэуна дать тебе больше денег!
Тэхён будет чертовски разочарован.
— Это не наличка, — кричит он, пиная потрепанный коврик у входа, как будто это решит его проблемы. — Почему ты думаешь только о наличке? Мне она не нужна. У меня есть работа, — он снова пинает коврик и плачет: почему он не может просто иметь что-нибудь? — Мне не нужна чертова наличка…
Ой.
— Всем нужна наличка, — невнятно бормочет она на заднем плане, как будто говорит самый большой лайфхак, но Чонгук почти не слушает, потому что о… — Это суровый мир, мой мальчик.
— Угу, — рассеянно бормочет он, наклоняясь, чтобы полностью снять коврик с пыльного ковра, потому что что это за белая штука под ним? Господи боже. — Точно.
— Так что конечно тебе нужна наличка! Ты понял?
Чонгук мычит, потому что не понимает, да и не нужно, не тогда, когда его дрожащие пальцы вытаскивают конверт из-под коврика, а он ищет целых два гребаных часа; полностью блокирует чепуху своей матери, когда он тупо переворачивает коврик, и прямо под тем, что выглядит как жалкий грязный отпечаток ботинка, находится логотип.
И его имя.
Сеульский национальный университет.
Чон Чонгук.
Матерь божья.
— Наличка — это…
— Мое письмо, — выдыхает он, потому что ему наплевать, что значат деньги для наркомана? Нет. — Боже мой.
Ладно, возможно, Тэхён не убьет его.
— Выживание очень важно, — все еще бормочет его мать, когда он едва подавляет визг и летит обратно в гостиную, крепко сжимая свой потенциальный билет со дна, потому что этого у него никто не отнимет. — Так что…
— Я, возможно, поступил в университет, — перебивает ее Чонгук, мозги мчатся со скоростью миля в минуту, а он даже не открыл конверт, они же могут и отказать. — Мама! Мама, я могу получить стипендию!
— Что? — она щурится, что-то мелькает в ее глазах, и он знает, что она не любит, когда ее перебивают, но ему все равно, потому что Тэхён поступил, а если Тэхён поступил, то он тоже может поступить, и он мог бы переехать Сеул, и, господи, теперь на все плевать. — Эй!
— Университет! — он сейчас сорвется. — Меня могут… Нашел! Я нашел свой конверт, — он слегка встряхивает его перед своим лицом, расплывшимся в самой широкой улыбке, которую он видел за неделю, а он еще даже не открывал ее. — Стипендия, мама, и…
— Заткнись, ты меня путаешь, — она потирает виски, и Чонгук почти чувствует, что сдулся, пока не осознает, что он слишком чувствителен, ему не пять лет, и всем насрать на его достижения — это нормально. — Серьезное заявление…
— Стипендия. — Он помереть готов. — Прям как в старшей школе, мама. Как сейчас. Когда ты умный…
— А ты умный? — Если бы его не научили не обращать внимания, он бы чувствовал себя почти раздавленным. — С каких пор?
Ой.
Верно.
— С детского сада, — бормочет он, слегка пожимая плечами, и ладно, может быть, он немного подавлен, но может хоть раз кому-то насрать на него? — У меня всегда были стипендии.
Никто никогда не заботился о моем образовании в этом доме.
— Заткнись, мне не нравится это слово, — с отвращением говорит его мать, принимая еще одну дозу, и у нее такое ощущение, будто она пытается высосать его душу. — Но кстати о более важном, — добавляет она, как будто то, что он пытался сказать, было пустяком, звучит так, будто она забыла упомянуть что-то важное, и Чонгук знает, что это конец. Знает, что его попытки заставить кого-то, кто не Ким, хоть немного плевать на его жизнь, потерпели неудачу. Снова. — На днях мы с папой встретили хороших людей, и они хотели бы познакомиться с тобой!
Мне плевать.
— Верно, — Чонгук не слушает. — Хорошо.
— Они приехали аж из Америки, — бормочет она, кринжовая ухмылка расползается по ее губам, и она выглядит отстраненной, как будто она вообще с ним не разговаривает. А может, она просто под кайфом. — Мы с твоим отцом встретили их в баре. Они очень хотят с тобой встретиться.
— Ладно. — Он натягивает потрепанные кроссовки, которые валялись брошенными в коридоре, и сейчас слушает только вполуха, потому что здесь его достижения останутся незамеченными, и ему нужно встретиться с людьми, которым не плевать. — Америка.
Иностранцы? В Тэгуке?
Он почти фыркает.
— Ага, они так хорошо говорили по-корейски, — с благоговением повторяет его мать и, наверное, немного кашляет, когда дым идет ей в горло. — Они с таким интересом нас слушали.
Чонгук сразу понимает, что это полная ерунда. Не то чтобы он не знал раньше, но теперь он точно знает. В их грязном маленьком районе на холме нет американцев.
А уж американцы, говорящие на корейском, такие же редкие, как феи.
Его мать под кайфом.
— Я собираюсь ненадолго спуститься, — бормочет он, и ее невнятное бормотание в этот момент становится бессвязным. — Надо увидеться с Тэ.
Его письмо.
— Они хотят встретиться… — она снова кашляет, и Чонгук закатывает глаза, засовывая конверт в карман джинсов, и, возможно, это худшее из возможных обращений с любым ценным университетским письмом, но не то чтобы его учили лучше. — Завтра. Ты. Ты…
Да к черту.
— Я вернусь позже, — он так рассеян. — У меня вечером работа, так что меня не будет дома.
Чонгук не знает, почему ему так хочется держать ее в курсе. Особенно когда его мать уже потеряла сознание.
Он завязывает шнурки и ждет какого-то ответа.
Ничего.
Точно.
— Пока, мам.
А потом он быстро идет по коридору и выходит из парадной двери.
---
Чонгук не то чтобы ненавидит деревню, в которой они живут. Она красочная, на холме, довольно оживленная, и все довольно эстетично, если не принимать во внимание тот факт, что почти все бедны, а все дома обшарпаны, и один сильный ветер может их снести. Это не ненависть. Он просто не хочет быть здесь. Автобус едет вниз по склону, к месту, где живет Тэхён, почти всегда вызывает у него сильнейшую тошноту, но на этот раз Чонгуку насрать, потому что его потенциальный билет отсюда плотно прилегает к бедру, и даже если его кости раскачиваются внутри тела, а полуденное солнце жестоко, на этот раз у него есть надежда. Надежда переехать в Сеул, надежда сбежать от родителей, надежда сделать что-то для себя, а не упаковывать продукты для капризных тетушек в единственном круглосуточном магазине в нескольких минутах ходьбы от дома. Чонгук слегка улыбается, держась за поручень, потому что автобус до смешного переполнен, особенно когда туристический сезон и все иностранцы приехали поглазеть на их симпатичную нищету. Может быть, это то, что его мать имела в виду под американцами. Американцы, говорящие по-корейски. На этот раз он фыркает. Какая шутка. Что не шутка, так это приближающаяся возможность наконец сесть на следующий автобус в большой город и заняться медициной, как он всегда хотел, и жить с Тэхёном и его семьей, пока он учится. Совсем не шутка. Это возбуждает его и наполняет страхом одновременно. Для человека, который жил — выживал — на стипендию всю свою академическую жизнь, Чонгук чертовски нервничает по этому поводу. Его подташнивает. К черту этот автобус. Тэхён живет у подножия холма немного в стороне, рядом с пляжем — почти на пляже, как он всегда настаивает, — и Чонгук всегда вдыхает больше морского бриза, чем ему хотелось бы, каждый раз, когда идет к дому лучшего друга. Более приятный район. Большие дома. Выглядит как совершенно другое измерение, когда он сравнивает его с Тэгуком, спрятанным на холмах, с видом на богатых людей, которым не о чем беспокоиться. Знание того, что Тэхён уже получил разрешение на поступление на весенний семестр, заставляет Чонгука нервничать еще больше, потому что что, если он не поступит? Как же ужасно неловко будет. Что, если он искал свое письмо повсюду, и все впустую? — Нет, — бормочет он, шагая по песчаной мостовой и бросая быстрые взгляды в сторону далекого пляжа, почти полностью забитого иностранцами. Чертовы летние каникулы. — Я могу сделать это. Я делал это раньше. Стипендии. Рассеянность. Но без нервозности. Чонгук знает Тэхёна с девяти лет. Почти десять лет самой неблагополучной дружбы в истории. И у него не было бы другого выхода. В то время Тэхен был неуклюжим, круглощеким одиннадцатилетним подростком, плохо знакомым с Пусаном и влезавшим во всевозможные неприятности в большой, дорогой школе, которую Чонгук не мог позволить себе посещать. На самом деле они встречались не в школе, а скорее на пляже, где Тэхёна обычно находили всегда, когда он не спал, не скулил и не раздражал всех вокруг. Они поладили, несмотря на то, что Тэхён жил в богатом районе, а Чонгук — нет, но все это, казалось, не имело значения, потому что они просто ладили друг с другом так, как никто не понимал. Никто. Даже не их родители. Даже они сами. Просто не было Чонгука без Тэхёна. Как только они начали ходить в одну и ту же среднюю школу, благодаря стипендиям, упрямству Тэхёна и «ты должен учиться со мной, пожалуйста, мне не с кем там быть», как будто они знали друг друга всю свою жизнь. Несмотря на то, что Чонгук был младше и по успеваемости отставал от Тэхена, ничто не имело значения. Они были не разлей вода. Чонгук иногда думает, не из-за него ли Тэхён остается в Пусане дольше всех мест, где он останавливался, но сразу же понимает, что это принятие желаемого за действительное, странные бессмысленные надежды. Тэхен остается и переезжает из-за работы отца. Маленький бедный мальчик с пляжа тут не причем, и он это знает; это просто плохой исход безответных чувств, которые пробудились, когда ему исполнилось тринадцать. Ровно тринадцать. Он помнит, когда они встретились. И он помнит, когда по глупости влюбился. Это было на пляже. Большая часть их отношений была связана с пляжем. С этим дурацким пляжем. Чонгук должен был предвидеть это, неизбежный — безумно отложенный, но все же неизбежный — переезд Тэхёна в город подальше от Пусана и пляжа, который они оба полюбили, поскольку отец Тэхена переезжал из-за работы больше всех людей, которых он когда-либо встречал. Может быть, он так сильно ослабил бдительность, потому что прошло почти десять лет. Может быть, переезды Тэхёна в детстве наконец закончились в Пусане. Но он должен был это предвидеть. Должен был, но когда Тэхён в панике выбил дверь его дома два месяца назад, он все еще был удивлен. Не уверен, было ли удивление вызвано тем фактом, что Тэхён был на самом деле у его порога, или из-за реальных новостей, учитывая, что Тэхену было практически запрещено садиться на автобус в гору и приезжать в оскорбительный, пропитанный наркотиками дом Чонгука. «Нам нужно ехать в Сеул, — вот что он сказал, тяжело дыша, как будто это было худшее, что ему приходилось говорить в жизни, — отца снова перевели». «Ладно», — ответил Чонгук, потому что что еще он мог сказать? Девять лет. И Чонгуку потребовалось всего четыре, чтобы понять, что он влюблен в своего лучшего друга. Но когда он поднимается по крыльцу Кимов, своего рода приемной семьи, поскольку он проводит с ними больше времени, чем со своей собственной, Чонгук думает, что было трудно не влюбиться в Тэхёна. Не после всего, через что они прошли. Он звонит в дверь и неуверенно проверяет свое письмо, потому что вдруг он его уронил? Не уронил. Хорошо. И, честно говоря, они прошли через многое. Тэхён видел, как пятнадцатилетний Чонгук понял, что он асексуал, и заплакал навзрыд, потому что «что со мной не так?» «Ничего, глупый ты ребенок», — это все, что нужно, чтобы он почувствовал себя лучше. И еще объятие, и он понял, что никогда никого не полюбит так, как любил Ким Тэхёна. — Иду! — Миссис Ким перезванивает, и он понимает, что она на кухне. Он запомнил их дом как свои пять пальцев. — Минутку! Чонгук видел, как в семнадцать лет Тэхён обнаружил, что он бисексуал, и неуверенно расхаживал по своей спальне, потому что это чертовски ненормально. Я всегда буду здесь и буду хотеть тебя, даже если у тебя рога вырастут, Тэ, — мог бы он сказать. И он совсем не врал. Летний воздух жарок, как всегда рядом с пляжем, и Чонгук думает о письме в кармане, о разговоре, который начался через два дня после того, как Тэхён узнал о переезде в Сеул, о переездах, от которых он отвык за столько лет постоянства. Разговор, который произошел, когда отец Чонгука, будучи пьяным, ударил его входной дверью. «Я не могу позволить тебе оставаться здесь, — сказал он. — Они же убьют тебя». «Тэхён, пожалуйста», — и, возможно, Чонгук умолял с синяками на лице и слезами в глазах. Потому что только не это. «Поехали со мной, — и они оба знали, что это иррационально. — Поехали со мной в Сеул. Поступи со мной в университет, живи со мной, убирайся отсюда к черту». Было легко согласиться. Чонгук снова нащупывает письмо в кармане, когда с другой стороны входной двери эхом раздаются шаги, миссис Ким, вероятно, суетится, чтобы открыть ее для него. Он слишком легко согласился. Слишком легко. Но что он мог сделать? Это же Тэхён. Его первая любовь, его первый случайный поцелуй, над которым они смеялись в двенадцать лет, его первый лучший друг. Это Тэхён. — Чонгук! — Миссис Ким лучезарно улыбается, и он вырывается из своих мыслей и тоже улыбается, внезапно понимая, насколько он нервничает. Письмо оттягивает карман, как будто весит слишком много. — Как дела? — Все нормально, — слабо пожимает он плечами, позволяет обнять себя и отвести в дом, со всеми его дорогими коврами и красивыми стенами. Нигде не пахнет наркотиками, чтобы напомнить ему, почему он проводит здесь почти все свое нерабочее время. — А вы как? Он вежлив. Он гордится этим. — У меня все хорошо! Я готовила обед, — улыбается она, ведя Чонгука на примыкающую кухню в конце прихожей и наблюдая, как он запрыгивает на барную стойку с еще большей барной стойкой. Наркотиками не пахнет, но с плиты пахнет едой, и он понимает, как проголодался. — Ты ищешь Тэхёна? Всегда. — Ага, — улыбается он, снова чувствуя себя нехорошо, потому что Тэхён уже получил письмо о приеме, и что, если ему откажут. — Эм, сегодня я получил письмо с ответом из университета, так что я подумал, что приду, — он потирает затылок и слегка усмехается, когда миссис Ким быстро поворачивается к нему, искорка возбуждения в ее глазах очевидна. — Чтобы открыть его здесь. Ну знаете, чтобы вместе… — Боже мой! — она отбрасывает лопатку и с распахнутыми глазами поворачивается к нему. — Давай открывай! — Да, — чуть смеется Чонгук, замечая, от кого в Тэхене столько драматизма, и, поморщившись, засовывает руку в карман, потому что ему следовало просто держать ее прямо, какого хрена. — Я собирался сделать это с ним, если вы не возражаете. Он уже знает, что это нормально. Они вместе подали заявление полтора месяца назад, этот университет в Сеуле, который «заслуживает доверия, как ничто другое, Гуки» прямо в спальне Тэхёна с нервозностью и большой паникой, когда интернет отключился в середине подачи заявления. Лекарство для него и музыка для Тэхена. Но они отправили, и Тэхён получил свое приглашение два дня назад, в третий, а может быть, и в четвертый раз, когда он появился в доме Чонгука, крича и плача, потому что «Меня приняли! Я поступил в университет!» И теперь, насколько Чонгук может надеяться, он тоже. — Боже, почему он всегда спит? — Миссис Ким ворчит миссис Ким, излучая волнение, и Чонгук почти фыркает, потому что да, он всегда спит, и это, в первую очередь, причина того, что у них разрыв всего на год. Не потому что «ты маленький, и я хочу поступить с тобой в университет на одном курсе, Гуки-я~» может его одурачить. Тэхёну просто нравится спать. И почти так же не нравится учиться. — Пусть просыпается, когда хочет, — пожимает он плечами, хотя часы на противоположной стене показывают, что уже почти час дня. Он вытаскивает письмо и швыряет его на кухонную стойку, оно такое грязное, скомканное и неуместное на чистом белом мраморе; он чувствует себя так же. Просто недостойный грязный и помятый бедняк в большом доме слишком хороших людей. — Блин, нет, ему пора уже просыпаться, — отмахивается от него его мама, даже не бросив осуждающий взгляд на его потрепанное письмо, прежде чем соскользнуть с табурета. — Я его подниму, не волнуйся. Она хватает лопаточку и исчезает, и Чонгук может только поднять бровь и молиться о любви всей его души. Не то чтобы он кому-то рассказывал это, но Тэхен выглядит прекрасно, когда только что проснулся. — Блин, мам, — ноет он, когда миссис Ким тянет его на кухню за ухо — буквально — и Чонгук едва сдерживает хихиканье, потому что он выглядит взлохмаченным и мягким во сне. — Человеку нужно спать, это ребенок… о, Гуки! Не то, чтобы он кому-то рассказывал, но то, как лицо Тэхена мгновенно загорается и очищается от любых признаков сонного раздражения, заставляет его трепетать. — Привет, — говорит он и задыхается, когда Тэхён пробирается через кухню на своих неуклюжих конечностях, чтобы заключить его в объятия. Он мягкий. — Большой привет. — Ты тупой, — Тэхен стонет ему в плечо, прежде чем отстраниться и эффектно броситься на стул рядом с Чонгуком. Он совсем не смотрит на его голые бедра или голые руки. Постоянное отсутствие одежды у Тэхёна его не беспокоит. Совсем. — И я проснулся рано для тебя, чтобы ты чувствовал себя особенным. Господи боже. — Час дня, — пинает его Чонгук под стойкой, кусая щеку, чтобы скрыть улыбку, которая вот-вот расползется по его лицу. — И у меня есть новости, так что иди нахрен. — Ты женился? — лениво отбивает его Тэхён с улыбкой, прежде чем замечает письмо из ада на столе. — Юнги-хён наконец-то заметил тебя в твиттере? — Но он все еще смотрит на письмо с любопытством. — Это свидетельство о браке? — Дай ребенку сказать! — обиженно рявкает Миссис Ким, бьет его по голове лопаткой, которая все еще находится у нее в руке, и Чонгук почти чувствует себя плохо из-за вырвавшегося у него смешка. Он чувствует себя почти плохо, а затем сдается, потому что ему так хочется жить с этими людьми. А что, если он не поступил? — Блин, мам… — Я получил письмо, — выпаливает Чонгук, пока нервы не заставили его заткнуться и его не вырвало. Хотя, судя по тому, как его сердце падает от того, как красиво выглядит Тэхён, когда он поворачивает к нему голову с тем воздушным выражением лица, которое бывает у него, когда он чего-то не понимает, Чонгук думает, что это была проигранная битва. Его тошнит. — Я нашел… понял? Ага. — Ты засранец, — рявкает Тэхён, протягивая — красиво загорелую, но у него просто гормоны скачут — руку к конверту и одним быстрым движением смахивая его. — Он что, в урагане побывал? — Эй! — Мам. — Я его не открывал, — спешит вмешаться Чонгук, потому что концентрация внимания каждого в доме Ким как у рыбки. — Я хотел сделать это с тобой. Я хочу сделать все с тобой, но никто не предлагает. — Я бы кого-нибудь убил, если бы ты первым делом не притащился сюда, — фыркает Тэхён, грязные пальцы уже пытаются вскрыть письмо, и он наверняка что-нибудь порвет, но Чонгук влюблен, так что все в порядке. — Ты готов к этому? — Нет, — выдыхает Чонгук, потому что он так хочет переехать в Сеул, преуспеть и стать врачом, о боже. — А если я не поступил? — Я буквально завалил вступительное эссе. — Тэхен правда его завалил. — И мой английский хуже твоего, но я все равно поступил, так что перестань закатывать истерику. — Я не знаю ни слова по-английски, — напоминает ему Чонгук, когда Тэхён наконец разрывает конверт и игнорирует руку с лопаточкой на шее. — Ты ведь понимаешь? — Конечно, — он не уверен, оскорбление это или нет. — Но это не Соединённые Штаты Пиздеца, а ты корейский Эйнштейн, так что ты знаешь. Точно не оскорбление. — Что там написано? — Миссис Ким практически свисает со спины Тэхёна, когда он быстро просматривает самый мятый, сморщенный лист официальной гербовой бумаги, который Чонгук когда-либо видел, и немного вздрагивает. — Что там написано? — Блин, — рассеянно бормочет он, и нет, что, если прошел, все это раздражение напрасно. — Там написано, — он щурится, и его лицо внезапно меняется, глаза скользят по странице. Нет. — О, нет. Там написано, что его не приглашают в кампус. Нет. Чонгук чувствует, как отключается все его существо. Прямо там. Он оцепенел. — Ох. Не приглашают в кампус? Что я сделал не так? — Ага, — выдыхает Тэхён, аккуратно опуская письмо рассчитанными движениями, как будто оно его обожжет, и, может быть, так оно и есть. — Не раньше марта. До этого это будет считаться незаконным проникновением? — Он дует на ноготь, и Чонгук немного хмурится в замешательстве. — Ты не будешь ориентироваться или что-то в этом роде, понимаешь? — Что? Погоди, что? Не сориентироваться до марта? Незаконное проникновение… Стоп. — Двойная стипендия, — невозмутимо говорит Тэхён, толкая его в плечо, и Чонгук немного глупо смотрит в ответ. По крайней мере, он больше цепенеет. Теперь в ушах только раздражающий шум. — Да ты гребаный Томас Эдисон. Оу. — Двойная, — выдыхает он, едва замечая, как Тэхен противно хохочет и утягивает его в объятия, потому что он прошел, он прошел, он прошел, он… — Д-двойная? — Двойная, Гуки! — Тэхён кричит, а потом кричит его мать, и Чонгук будет учиться в университете в Сеуле и жить со своим лучшим другом, о боже. — Вот засранец! Два по цене одного! — Я еду в университет! — Чонгук тоже кричит и бросается в принудительные, полные энтузиазма трехсторонние объятия, и они кружатся, и ему кажется, что он немного плачет. — Я буду жить с тобой! — Да! — И, возможно, ему стоит самому прочитать письмо, погрузиться в принятие и тот факт, что ему не придется каждый день вдыхать табачный дым. — Ты засранец! — Боже мой! Тэ! — и да, он плачет, и это никого не касается, кроме него. — Я еду с тобой в университет! — Черт! А потом они кружатся, и он плачет еще немного. И это прекрасно.---
— Знаешь! — Глаза Тэхёна загораются от осознания, когда они сидят за праздничным столом и едят лапшу быстрого приготовления с колой (потому что они здоровые представители общества) и лениво смотрят реалити-шоу, на которое им наплевать. — У меня тоже были новости! Но потом я отвлекся на твою ньютоновскую задницу. — Ой? — Чонгук заглатывает кусок еды, ему совсем не нравится давняя привычка Тэхёна повторять имена всех известных людей; однако он благодарен, что никто не спросил, голоден он или нет. Это данность. Он всегда голоден. Немного неловко. — Рассказывай. — Конечно, твои новости явно лучше, — Тэхен отмахивается с ухмылкой на лице, и это восхитительно. — Но мои новости взорвут твой мозг. Мило. Так мило. — Давай уже. — Он не в восторге. — Ладно, — Тэхён скрытно наклоняется и оглядывается, как будто собирается выдать секреты ядерного оружия, и Чонгук тоже осторожно наклоняется, набивая рот лапшой. Он красив вблизи. — Знаешь, что папина компания дарит ему дом в Сеуле? Согласно их плану проживания? Нет. Он этого не знал. Он все равно мычит, больше заинтересованный в подсчете веснушек на носу Тэхёна, чем в разговорах о скучных домах. Домах, в которых он собирается жить. Боже. — Так вот, — усмехается Тэхен, наклоняется еще ближе, и они практически сидят нос к носу, и это выглядело бы очень неправильно для всех, если бы кто-то увидел, но бешено колотящемуся сердцу Чонгука плевать. — Я посмотрел район, где обычно сдают дома. — И? Он такой красивый. — Ну, ладно, это будет звучать крайне безумно… — О боже, — стонет Чонгук, отталкивая его, потому что его безумие в сорок тысяч раз больше, чем у обычного человека. — Тэхен, нет. — Дай мне, блин, закончить, — ноет Тэхён и раздраженно глотает еще лапши. — И для тебя Тэхен-хен. — Ладно… — Так вот! — и Чонгук не в восторге. — Я осмотрел окрестности. — Выражение его лица указывает на то, что он, на самом деле, собирается сейчас выдаст секрет производства ядерного оружия, и это ужасно. Как будто он клад нашел. — И это тот же район, где, по слухам, живет Юнги-хён. Тишина. Оу. Что? Чонгук приподнимает бровь, задумчиво жуя лапшу и искренне раздумывая, стебутся над ним или нет. Это же Тэхён. Конечно, он стебется. — Юнги-хён? — спрашивает он осторожно, потому что Тэхен не стал бы так издеваться над его эмоциями, зная о его безрассудной влюбленности в рэпера. Он бы не посмел. — Тэхён, какого хрена? — Он с друзьями живет там только по слухам! — оживленно говорит Тэхен, проливая немного супа с лапшой и не обращая на это внимания. — Но это тот же район, представь, если мы их вдруг встретим! — Подожди, ты не шутишь? — У Чонгука отвисает челюсть, потому что какого хрена… — Это правда тот же… — Да! — Тэхён выглядит немного обиженным, как будто он полного доверия после того, как произнес такие имена знаменитостей. Это обида ради обиды. — Боже мой, а что, если мы на самом деле окажемся с ними по соседству? Я бы разговаривал с ними каждый день, Он не в восторге… Ладно, это неправда. — Это только слухи, что они там живут, — напоминает он ему, потому что он тот еще сорванец, и ест лапшу, которую они уже почти забыли. — Знаешь. Может, они и не… — Чувак, а что, если они там? — Тэхён вот-вот сойдет с ума. — Я не готов увидеть, как Чон Хосок выносит мусор, как обычный человек, у меня есть эмоции… — Когда твоя любовь завянет? — кисло бормочет Чонгук, слегка пиная его колено. Это глупая влюбленность в знаменитость, но он никогда не хотел ударить кого-то по лицу больше, чем он хочет ударить Чон Хосока и его глупый талант, его глупое красивое лицо и глупую влюбленность Тэхёна в него. — Серьезно. — Эй, чего ты такой грубый. Ты же сам без ума от Мин Юнги, как ты смеешь говорить такое… — Это не влюбленность! — Я влюблен в тебя, к черту Мин Юнги. — Я просто думаю, что он достоин восхищения! — Если бы ты не был асексуалом, ты бы ему отсосал, — парирует Тэхён, и ладно, Чонгук не может с этим спорить. Наверно. — Но если серьёзно. Я не готов к тому, что они будут жить на ншей улице, а что, если так и будет? — На нашей улице. — Я бы не смог сосредоточиться на музыке! К черту музыку! Я бы хотел окончить школу с членом Чон Хосока во рту… — Ну, тогда я надеюсь, что мы не будем жить рядом с ними. — Но он смеется. И грустит. Потому что Тэхен хочет, чтобы член был у него во рту, а он никогда не сможет ему этого дать, так что это сложно. Но он все еще смеется. — Впрочем, все равно будем в Сеуле. — Не могу поверить, что мы живем вместе. — И Тэхен тоже смеется. — Веришь? Я скоро смогу усыновить тебя на законных основаниях. — Даже не думай об этом, Тэхени. — Поцелуй меня. — Ни за что. — Клянусь, я буду отличным отцом! — Тэхён хихикает, и вдруг он оказывается на коленях у Чонгука, и он забыл, как быть человеком. — Я буду кормить тебя каждый день, мыть, чистить и давать блестяшки. — Заткнись. — Как быть человеком? — Я тебя прибью. Я выше. — Но я старше! — И если он незаметно отодвигает свою промежность от Чонгуковой, когда тот агрессивно подпрыгивает, никто ничего не говорит, но благодарность уже огнем разливается по телу Чонгука. — Правда же! Он не знает, как долго они ругаются, и как он оказывается прижатым к стене, пытаясь спастись от щекотки, или как Тэхен оказывается с целым кувшином апельсинового сока, пролитым на спину. Но Чонгук действительно знает, что он получил свой билет, его глаза устремлены на свет в конце туннеля, чтобы он, наконец, мог стать врачом, сбежать и быть настолько хорошим, насколько он может. Достаточно хорошим для Тэхёна. Он собирается в университет. И он никогда не был так влюблен.
