15.2
25 марта 2024 г., 18:00
Примечания:
Автор отметил сексуальный/травмирующий контент звездочками (**) в начале и в конце сцены специально для тех, кто хочет пропустить.
Декабрь 2015
Четверг, 31-е, 9:03
Нью-Йорк, США
Чимину нужно время, чтобы понять, почему его шея не болит так сильно, как обычно, когда он просыпается по утрам.
Подушка под головой мягче, чем его обычная подушка, одеяла, в которые он закутан, теплые и пушистые. Он чувствует себя намного комфортнее, чем должен бы в обычной ситуации, в своей крошечной, матрасно-пружинной-убивающей-его-спину-под-каждым-углом кровати.
Но ему мягко. И это странно.
Его первая правильная мысль за день, кроме вопроса о том, мертв ли он и находится ли на небесах, это Юнги, то, как его тело было прижато к нему накануне утром, и он не может сдержать улыбку, которая появляется на лице, хотя он вероятно, должен ругать себя на месте за то, что так привык к этому.
Так привык к нему.
Но он не может найти в себе силы задерживаться на этом. Потому что ему так тепло.
Тепло и хорошо из-за любви всей его жизни.
Но нет, он внезапно понимает, подавляя желание захихикать, что ему так тепло и мягко не из-за Юнги, потому что вокруг него вообще нет тепла тела, только кокон из одеял и его собственное запутанное изнеможение, висящее в воздухе.
И он упускает это. Он скучает по Юнги.
Он трет закрытые глаза, прежде чем сделать что-нибудь глупое, например, завизжать или заплакать. Или все одновременно; вздрагивает, когда воздух за пределами одеяла кажется ледяным, как только ему удается оторвать руку от тепла одеял вокруг него.
Ладно.
Эта кровать слишком теплая, а в этой комнате примерно на две тысячи градусов холоднее, чем в его собственной.
Нормально.
Его вторая подлинная мысль за день — фактическое потенциальное похищение.
Кто-то схватил его во сне и…
— О, — кто-то тихо дышит с другого конца кровати, и Чимин смутно замечает легкое падение на матрас почти прямо рядом с его ногами. — Ты проснулся?
Теплый. Холодный. С кем-то рядом.
Резко сон превратился в настоящее замешательство.
— Хм? — рассеянно бормочет он, проводя рукой по волосам и пытаясь открыть глаза, которые словно склеились. Как будто он плакал прошлой ночью. Но это же бессмысленно. Он был счастлив вчера.
Там был Юнги.
Зачем ему плакать…
Оу.
— Хён, ты в порядке? — снова спрашивает Чонгук, где бы он ни сидел, и на этот раз его палец мягко постукивает по его лодыжке. — Ты сейчас не выглядишь горячо.
Чонгук.
— О, — выдыхает Чимин, события прошлой ночи нахлынули на него неприятными волнами, и он жалеет, что не заставлял себя вспоминать, потому что рыдания и асексуальность, и, конечно же, он много плакал. Эта комната. — Точно.
Рука снова постукивает по лодыжке, чуть сильнее, и на этот раз Чонгук тихонько фыркает.
— Трудно просыпаться? — дразняще спрашивает он, и теперь, когда облако дезориентации начинает рассеиваться, Чимин слышит, какой хриплый голос у Чонгука; он вспоминает, как почти кричал, и немного вздрагивает. — Ты выглядишь так, будто у тебя амнезия, это довольно забавно.
Мелкий засранец.
— Я в норме, — зевает Чимин, еще больше закутываясь в одеяла, потому что плохо просыпается, а для этого еще слишком рано. Слишком рано для воспоминаний прошлой ночи; удивляется, как он позволил себе уснуть в комнате Чонгука, а потом решает, что это не имеет значения. Не тогда, когда этот парень так рыдал, господи. — Просто устал. Дай мне минутку.
Дай мне минутку, чтобы я мог убрать образ тебя, кричащего в моих объятиях, с тыльной стороны моих век, спасибо.
— Сколько угодно. — Чонгук — щедрая душа.
Буквально святой.
Однако Чимин больше не засыпает; честно говоря, не знает, как заснуть. В голове бардак, но его мысли мечутся от Юнги, сцепленных рук к его рту на его шее, к Чонгуку, его ситуации и его слезам, и он не в состоянии справиться с мыслями.
Поэтому он больше не спит.
И не пытается думать.
Просто натягивает одеяло до подбородка, молча проклиная Донни за то, что в главных спальнях такие милые одеяла и кровати, когда он чуть ли не на раскладушке, и беспомощно удивляется, почему с хорошими людьми случаются плохие вещи.
Когда он превратился в такого бессердечного, бесчувственного мудака, даже не осознавая, через что они могут проходить.
Боже.
— Я кое-кого знал, — тихо произносит Чонгук после того, как Чимин притворяется спящим пять минут; привлекает его внимание и в то же время немного пугает. — Он тоже тяжело просыпался.
— А? — бормочет Чимин, приоткрывая один глаз больше из любопытства, чем из-за необходимости проснуться, потому что кажется, что уже рассвет, но он не знал, что он так плохо притворяется. — Кого?
Чонгук сидит у изножья кровати, натянув капюшон на голову, но не смотрит на Чимина, его взгляд решительно направлен на телефон, по которому он быстро постукивает. Даже если он не может как следует разглядеть его лицо, Чимин знает, что его глаза опухли, и он каким-то образом знает, что и у него тоже.
Судя по тому, как им больно.
— Да просто парень, — пожимает плечами в ответ Чонгук, поднося руку к уху и что-то поправляя; наушник, понимает Чимин, когда узнает знакомый белый провод, торчащий из-под серого воротника толстовки. — Раньше я знал его в Пусане. Он очень плохо просыпался.
— Угу, — рассеянно мычит Чимин, потирая другой глаз, чтобы открыть его, потому что он чувствует себя измотанным, но не хочет спать. И это странно. — Правда?
Бессмысленные вопросы. Он знает.
— Ага, — снова пожимает плечами Чонгук, слегка усмехаясь, но в нем столько боли, что звук немного ошеломляет. — Правда.
«Это о нем ты плакал?» — так и вертится на языке, но Чимин проглатывает слова, потому что воспоминания неприятны, и он хочет как-то убедиться, что Чонгук никогда в жизни больше не заплачет.
Поэтому он не спрашивает о таинственном парне. Или о вчерашнем вечере.
Им это не нужно.
— Как ты себя чувствуешь? — вместо этого бормочет он, хотя это неподходящий ответ на то, о чем они говорили, и пытается сделать так, чтобы это звучало искренне.
Судя по тому, как Чонгук мельком взглянул на него из-под ресниц, он понял, что поступил правильно.
— Так… как ты себя чувствуешь?
Юнги бы знал, что сказать.
Черт.
— Я в порядке, а ты? — сразу отвечает Чонгук, даже немного улыбается, прежде чем вернуться к постукиванию по телефону, и сразу после этого тихонько ругается, потому что в этом есть смысл. — Выспался?
Почему мы притворяемся, что прошлой ночи не было?
Чимин лишь немного сбит с толку, хотя этого быть не должно.
Он знает почему.
Он тоже особо не хочет об этом говорить.
— Да, — медленно говорит он, теперь оба глаза успешно открыты, и вокруг него приятно тепло. Может, стоит предложить Чонгуку присоединиться к буррито из одеял? Но он ничего не говорит. — А ты?
Чонгук заметно напрягается, и на секунду Чимину кажется, что он, наконец, признает прошлую ночь и смирится с тем, что нуждается в постоянных объятиях, но когда он поднимает взгляд от телефона, на его лице лишь легкая улыбка.
Вынужденный, болезненный вид.
Побежденный.
— Я хорошо спал, хён-ним, спасибо. — И его голос тоже напряжен. Еще более хриплый, чем раньше, и это какой-то рекорд? — Спасибо за вопрос.
Чимин не комментирует очевидный двойной смысл предложения и просто кивает.
Это не заденет его, пока он не сядет, не позволит теплу упасть с его плеч с небольшой жалобой — совсем небольшой — и как следует не разглядит Чонгука.
Теперь, когда он проснулся, он может ясно заметить почти подавленную сутулость в его плечах, темные тени под глазами, почти закрытый воздух вокруг него.
Телефон в его руках, когда у него нет собственного телефона.
О черт.
— Гуки, — медленно говорит Чимин, осторожно пытаясь снова укрыться одеялами, потому что, по крайней мере, в его коконе не так холодно. — Гуки, извини, а чей это телефон?
Шум в его ушах звучит почти глупо, потому что зачем ему гребаный телефон, почему он так хочет нарваться на неприятности?
Чонгук смотрит на него с небольшим удивлением, как будто он тоже этого не заметил, потом поднимает его, поворачивая чехлом вперед — однотонным синим с мультяшным пингвином — в сторону Чимина.
— Твой, — пожимает он плечами, глаза его немного расширяются, но тут же возвращается к постукиванию. Вроде это нормально. — Это твой телефон.
Это нормально?
— О, ладно. — Что еще он может сказать? Он никогда раньше не разрешал Чонгуку брать его телефон, но сейчас это почему-то воспринимается нормально. — Почему мой телефон у тебя?
Это определенно ненормально.
Чимин напоминает себе, что нельзя вредничать. Не с этим парнем. Не сейчас.
— Он лежал на кровати, — снова пожимает плечами Чонгук, но теперь он ухмыляется; снова поправляет наушник и дергает за провод, протянутый к уху под толстовкой. Ладно. — Наверно, выпал из твоего кармана во сне. И мне было скучно, — и он возвращается к телефону, как будто этого ответа достаточно.
— Что ты там делаешь? — Чимин почему-то не просит его отдать телефон; просто с любопытством наблюдает из-под кучи одеял и понимает, что наушники тоже его. — Надеюсь, ничего подозрительного, я же говорил тебе…
— Расслабься, — смеется Чонгук, перебивая его, как будто это он смешной. — Ничего такого. Я просто играю в Piano Tiles.
— Что? — Чимин приподнимает бровь, вспоминая, что забыл удалить это дурацкое приложение, хотя должен был это сделать несколько недель назад; поднимает обе брови, когда Чонгук держит телефон и показывает ему экран. Действительно клавиатура. — Ты взял мой телефон, чтобы играть в Piano Tiles?
— Ну, я ведь не могу позвонить в полицию или попросить о помощи.
Что случилось со всеми теми дурацкими планами побега?
— Наверное, нет, — он неловко пожимает плечами, наблюдая, как Чонгук снова начинает тыкать в экран. Очень отчаянно хочет спросить, в порядке ли он на самом деле или нет, но как он может быть в порядке после всего этого?
Он понимает, что это глупый вопрос и что не стоит спрашивать.
— Нравится?
— Раньше я играл в нее все время, — хмыкает Чонгук, теперь тыкая немного сильнее. — Надеюсь, ты не против?
Почему-то нет. Правда.
Чимин ничего не говорит; просто наблюдает, как Чонгук еще какое-то время возится с экраном, и невольно улыбается, когда он стонет от того, что проиграл, и стучит еще агрессивнее.
Он решает, что этот парень не заслуживает того, что с ним происходит.
Решает, что он совершенно не против.
— Спасибо, — бормочет он в ответ и слегка улыбается, и он думает, что улыбка была бы шире, если бы он не был так отвлечен игрой. — Я бы никогда не доставил тебе неприятностей, так что не волнуйся.
Из-за этого я чувствую себя придурком.
— Я знаю.
Он решает, хотя и с легкой неохотой, что Чонгук на самом деле хороший человек.
Возможность быть хорошим хоть раз не кажется такой пугающей или раздражающей, как раньше.
Или, может быть, Чимин просто счастливее и видит яснее.
(Или, может быть, он просто видит частичку себя в Чонгуке, в гораздо более дерьмовых обстоятельствах и еще более дерьмовой жизни, но он не признается в этом вслух).
Он просто знает, что никто в этом мире не заслуживает спасения больше, чем Чон Чонгук.
---
— Ты хочешь сбежать? — Чимин осмеливается тихо спросить той ночью, когда они одни в раздевалке, и его руки наносят гель на темные волосы Чонгука; он ждет, чтобы поймать его взгляд в зеркале, прежде чем продолжить. — Я имею в виду, отсюда, — он делает паузу, чтобы сглотнуть. Удивительно, какой глупый вопрос. — Ты все еще хочешь? Между ними повисает неловкая тишина. Какой же тупой вопрос, зачем бы ему хотеть остаться? — Не спрашивай меня о таких вещах, если не хочешь совершить ограбление, хён, — лениво усмехается Чонгук, как будто он пытается быть игривым, но Чимин может сказать, что его настроение не сильно улучшилось с утра. Он по-прежнему тихий и подавленный, и это беспокоит. — А так да. Этот раздражающий блеск исчез из его глаз, и Чимин задается вопросом, был ли он там вообще. — Ты хотел, — немного раздраженно настаивает он, слегка дергая себя за волосы, как будто это все исправит. Исправит их души. — Ты все еще хочешь? Чонгук секунду наблюдает за ним в зеркале, удивлённо приподняв бровь, но улыбка не дрогнула, эта ужасная натянутая улыбка. Чимин хочет стереть его, хочет физически заставить его исчезнуть; никогда в жизни так сильно не хотел кого-то исправить. — Ты хочешь, чтобы я сбежал? — наконец спрашивает он, подносит палец ко рту, чтобы пожевать, но не прерывает зрительный контакт ни на секунду. — Ты хочешь, чтобы я сбежал отсюда, хён? — Конечно, — без колебаний отвечает Чимин и убирает руку от взлохмаченных волос, которые ему удалось пригладить; вздрагивает, когда его рука кажется липкой и грубой. — Ты заслуживаешь лучшего, чем это. Он рад, что ему не нужно лгать. — Да? — тихо спрашивает Чонгук, залезая в ящик комода и без слов вытаскивая чокер. Смысл, учитывая последнюю фразу, сказанную между ними, почти болезненный. — Тогда почему я здесь? Вот именно. Это похоже на удар под дых. Такое ощущение, что весь воздух выбит из легких, потому что это Чонгук всегда собирает его по кусочкам. Утром Чонгуку должно было стать лучше. Но когда Чимин поворачивается, чтобы посмотреть на него с едва скрываемой тревогой, застыв рукой в собственных волосах, пытаясь придать им презентабельный вид, он замечает, что теперь блеск полностью исчез. Утром ему должно было стать лучше. — Почему я здесь, хён? — тихо спрашивает Чонгук, ловя взгляд Чимина в зеркале, и беззвучно застегивает эту проклятую штуку себе на шею. — Почему я здесь, асексуал и плачу перед сном каждую ночь, если я не заслуживаю быть здесь? — Я… — Чимин медленно опускает руку и смотрит в ответ, чувствуя себя ответственным за все, через что когда-либо прошел Чонгук. — Это потому что… — Я собирался поступать в университет. — Он вставляет серьгу в мочку уха, в глазах горит какой-то огонь, но это не блеск, а что-то гораздо более злобное. Даже злое. От него не отвести взгляд. — Я собирался поступать в университет, стать врачом и быть достаточно хорошим для парня, которого любил. Чимин этого не знал, но сказал так, так резко, так злобно… — Я хотел стать врачом и помогать людям. И, похоже, я все еще помогаю людям, но подумай. — Чонгук отводит взгляд и опускает голову, когда скатывается слеза. — Стояк — не то чтобы болезнь. — Гуки. — Чимин не знает, почему он в отчаянии; хочет встать со стула и обнять его, но не может пошевелить конечностями. — Куки, послушай… — Я так устал, пытаясь быть счастливым, — он приглушает всхлип рукой, и нет, это же он всегда собирает по кусочкам, это он… — Я так старался, понимаешь? Я так старался, а потом пришел ты, и увидел меня таким, и спросил, и… — Гуки… — Сказал, что я не заслуживаю быть здесь. Как я могу не заслужить быть здесь, когда я здесь, и вся моя жизнь разрушена, хён? Как ты, блядь, можешь мне такое говорить? Чимин, уже не в первый раз в жизни, понятия не имеет, что сказать. Но он знает, что у него слезы на глазах. Слезы разочарования, потому что как такое могло случиться с кем угодно, почему он вечно ничего не замечает… — И сбежать? — Чонгук поворачивается, чтобы посмотреть на него, слезы текут по его лицу, а чокер теперь плотно облегает его шею, словно какое-то заявление, и от этого его немного тошнит. — Сбежать и пойти куда, хён? Куда мне идти? — Я… — Чимин тяжело сглатывает и отводит взгляд под предлогом того, что делает прическу, потому что он чувствует себя таким виноватым, что это невероятно. — Где угодно лучше, чем здесь. Глупый, глупый, глупый. — Я ни слова не говорю по-английски, — холодно говорит Чонгук. Не надевай его, почти умоляет Чимин. — И у меня больше нет дома. Сбежать и пойти куда, а? — Не знаю, — выдавливает Чимин, самым неудачным образом разделяя волосы на пробор, и едва заметно хвалит Ханну за то, что она заболела в самый запутанный и напряженный день, который он только может себе представить. — Но это была твоя идея, и я не… — Да, глупый я. — Не говори так холодно. — Думал, что могу сбежать отсюда и показать твоей поджатой заднице, как это делается. Оказывается, в этом месте нельзя иметь поджатую задницу. — Он смеется над своей попыткой шутки, и Чимин почти вздрагивает, почти не хочет надевать свой чокер. — Это было просто. Притвориться, что со мной все в порядке, а это была небольшая заминка, и я сразу же вернусь в Пусан и просто свалю к чертям. Так просто, а потом ты увидел меня, и началось дерьмо… — Эй, — резко обрывает его Чимин, но не оборачивается, потому что его душит чувство вины. — Я беспокоился о тебе. — Я был надоедливым ребенком, который был очень хочет свести тебя с твоим другом детства. — Чонгук почти не похож на себя. Такой холодный. Слишком холодный. — А потом я расплакался при тебе один раз, и ты начинаешь беспокоиться обо мне, а обо мне никто не парился все эти месяцы. Не парился обо мне, и из-за этого так трудно продолжать выставлять это напоказ. Тебе это так надо было? — Ты просто ребенок. — Это правда. Это же правда. — Конечно, я забочусь о тебе… — Нет. — Чонгук снова закрывает карандаш для глаз и бросает его на комод, и Чимин рад, что с ними в гримерке никого нет, потому что он уверен, что они оба сейчас расплачутся. — Нет, ты ненавидел меня, хён. Ты просто жалеешь меня, потому что я слабак, боюсь какого-то члена, вот и все. — Эй! — в ушах Чимина нарастает шум, и, несмотря на явный шок от всего этого, он поворачивается на месте, чтобы посмотреть. Он жалеет, что посмотрел, потому что Чонгук выглядит как маньяк. — Не смей больше никогда так говорить! Слышишь меня? — Услышал о моей асексуальности разок и вдруг стал моим самым большим сторонником, хён, пожалуйста. — Прямо как маньяк. Настоящий маньяк. — Ты жалел меня весь день, а потом говоришь, что я не заслуживаю быть здесь, понимаешь… — Никто не заслуживает! — Чимин не понимает, почему он буквально кричит, но он стоит на ногах. — Никто из нас не заслуживает быть здесь. Ни я, ни ты, ни Трэ, или, я не знаю, Эммет и… — О нет, — смеется Чонгук, улыбка с кроличьими зубами расползается по его лицу, и он выглядит ужасающе, отчего Чимин сразу замолкает. — Нет, нет, хён. Мы с тобой здесь не в одном списке. — Что? — Чимин сейчас заплачет, потому что драться с травмированным ребенком, которого он хотел защитить, — это последнее, чем он хочет заниматься прямо перед рабочим вечером. — Что за хрень … дыши, Гуки… — Нет, нет, — Чонгук злобно стирает подводку, смазанную на висках, и наклоняется ближе к зеркалу, все еще улыбаясь, и Чимин в ужасе от того, что точно знает, что чувствует прямо сейчас. Точно знает, как это чувствуется. — Это ты просто дыши, блядь, а мне не нужна жалость. Я знаю, за что я здесь, и я знаю, что ты, блядь, наверное, знал, на что ты идешь, когда решил переехать в эту гребаную дерьмовую дыру, так что не смей ставить меня и себя в один список. — Что? — Чимину кажется, будто воздух физически выбили из легких, а ковер выдернули из-под ног. Он полностью отказывается от подготовки, потому что совершенно не может сосредоточиться. — Что ты мне только что сказал? Никто не знает… — О, ты знаешь, как Юнги-хён сделал для тебя эту книгу? — Чонгук поворачивается к нему, и ужасная улыбка наконец спадает, и он снова выглядит уязвимым и сломленным. — Он вырос в Нью-Йорке. Угадай, где мы, блядь, находимся, хён. О, нет. — Мне как бы хотелось верить, что ты такой же, как я, как будто ты знаешь, через что я прохожу, — продолжает Чонгук, не обращая внимания на ответ, которого он точно не получит, потому что голос Чимина застревает у него в горле. — Я думал, ты знаешь, каково это — когда тебя сюда притаскивают, но нет, очевидно, ты сам сюда пришел! Удивительно! Маньяк. Он никогда не выглядел таким сердитым. А потом наступает неловкое, напряженное молчание. — Ты должен понять, — тихо говорит Чимин, когда набирается сил, чтобы что-то сказать. Он обидел так много людей, и теперь у него есть только этот сломленный мальчик, которого тоже можно добавить в список. — Для меня все было по-другому. — Я не говорю, что ты не прав, — отмахивается Чонгук, тянется за своим пальто, лежащим на табурете, на котором он сидел до того, как все покатилось к чертям. — Я уверен, что с тобой случались плохие вещи, если ты думал, что постоянное трахание в зад было решением, хён. Я понимаю. Мы с тобой просто просто в разных ситуациях. — Гуки… — Чимину никогда не было так стыдно в жизни. — Пожалуйста, послушай, это… Его не прерывают, но он тоже не знает, что сказать. Как будто все вокруг него закрывается, и он не знает, что делать. Все, что привело к этому моменту, эта его дерьмовая жизнь проносится перед ним сразу, пока, впервые за целый год, он искренне не хочет умереть. У нас просто разные ситуации. Как он может защитить кого-то, с кем так сильно пытается наладить отношения, если у него ничего не получается? Когда он вырыл себе могилу? Когда он даже не может иметь Юнги? О черт. Боль и вина, должно быть, отразились на его лице, потому что Чонгук смотрит на него еще секунду, а затем его взгляд немного смягчается. Как будто он заметно сдулся, как будто понял, что делает. Или говорит. И он не ошибся. Всегда виноват Чимин. — Ты не должен мне ничего объяснять, — наконец бормочет Чонгук, надевает пальто и недолго молчит. — Тебе не нужно говорить об этом, чтобы успокоить меня, это… — Он вздыхает и застегивает пальто, не выглядит таким сердитым, как миллисекунду назад, и это немного жутко. — Я просто разозлился, потому что ты беспокоился обо мне, а мне не нужны люди, которые беспокоятся обо мне в этом месте, и теперь я не могу быть… счастливым все время, потому что ты делаешь вид, что грустить нормально, понимаешь? В этом нет смысла, ему хочется кричать. — Я знаю, — Чимин не знает. — Ладно. — Ладно, — Чонгук бросает на него взгляд и слегка улыбается. — Извини, что сорвался на тебя. Как будто из вредности… — Нет. — Чимин так устал от всего этого. — Не извиняйся. — Уже извинился. — Ну, больше не извиняйся. — Он так устал. — Просто покончи с работой и возвращайся, хорошо? Вечер в баре, с тревогой понимает он, вспоминает, как Чонгук рыдал у него на руках, и вздрагивает от отвращения. У него ночь в баре. — Да, сэр, — игриво салютует он, но блеск исчез, и Чимин может сказать, что он слишком старается исправиться. Чтобы вернуть взрывную тираду, которую он развязал секунду назад. — Я сейчас пойду и позже доложусь! Не притворяйся, почти отвечает он. Но потом просто кивает. И старается улыбнуться. — Да, Гуки, — удивляется Чимин, когда это прозвище стало постоянным. — Ага. — И мне определенно понадобятся подробности того, как вы с Юнги-хёном обмениваетесь слюной, когда я вернусь, хорошо? Слишком усердно пытается компенсировать свой срыв. И боже, они с Юнги такие недостойные. — Да, — и он выдавливает еще одну улыбку, глядя, как Чонгук уходит. — Да, ладно, — ждет, пока дверь бесшумно закроется, и позволяет вырваться первому всхлипу.**
Два года в этом бизнесе. Чимин провел в этом бизнесе два года, и не было ни одной рабочей ночи, чтобы он не пролил хотя бы одну слезинку. Он так слаб. — Мне нравится, когда ты плачешь, — стонет клиент ему в ухо, когда он немного всхлипывает, тяжело, потно и отвратительно, когда он прижимает весь свой вес тела, и Чимин чувствует, что не может дышать. — Это так горячо, детка. Пожалуйста, отвали. — Д-да, спасибо, — бормочет он, смаргивая слезы и даже имитируя тихий стон, когда его, к несчастью, знакомые губы глубоко и сильно впиваются в его плечо; Грегори постоянный клиент, за последние два года он был здесь так много раз. Однако осознание того, что он больной ублюдок, который получает удовольствие от боли и слез, на самом деле не возбуждает. — Мне нравится доставлять тебе удовольствие. Мужчина стонет, кусая то место, которое он только что жестко сосал, и стонет громче, когда Чимин вздрагивает. — Боже, ты делаешь это специально, блядь, да? Ты умеешь делать это с людьми. — Да. — Он будет плакать, он будет рыдать, блядь, и заставит этого пятидесятилетнего мужика кончить, и почему он, блядь, не может плакать в покое? — Д-да, точно. Юнги, Юнги, Юнги, пожалуйста. Чимин чувствует себя таким глупым, настолько глупым, что на самом деле полностью отключился от всего этого, и ничего, кроме бессмысленных рыданий, вырвавшихся из его рта, потому что, черт возьми, он действительно думал, что это будет легко, собираясь работать после того, как провел весь день с Юнги? Он действительно обманул себя? — Пожалуйста, — отчаянно хрипит он, когда Грегори беззаботно прижимает его ноги к груди, и какое ему дело, если это работа Чимина, а они с Юнги никогда, блядь, не могут быть вместе? — Пожалуйста, я… — Он больше не захочет меня после этого, пожалуйста, пожалуйста, остановитесь, пока он все еще хочет меня. — Да, детка, папочка сделает это приятно и жестко, — воркует мужчина и удовлетворенно улыбается, когда Чимин только и делает, что всхлипывает. — Ты этого хочешь? — Пожалуйста, — он чувствует, как душа покидает тело, он умирает, и он так давно не чувствовал этого во время работы, это настоящее чуждое чувство. Даже не чувствовал себя так после того, как они с Юнги поцеловались в первый раз, но после вчерашнего дня, впервые за всю гребаную жизнь, Чимин может думать только о Юнги, его объятиях, его поцелуях и его приятном весе на нем. Не это. Что угодно, только не это. — Мне нравится, когда ты умоляешь, — хрипло говорит Грегори, хватая его за волосы крепким, неумолимым кулаком, и всё, что Чимин может чувствовать, — это нежные пальцы Юнги в волосах, когда они вместе дремали, мягкое прикосновение к его коже, и он плачет. Воет сквозь раскалывающуюся боль, простреливающую между ног, такую знакомую, воет, потому что он еще больше испорчен, и как Юнги может быть с ним сейчас? Зачем ему поврежденные, испорченные гребаные товары? — О Боже! — он кричит — кричит — и на грани желания, чтобы они никогда больше не встречались, никогда больше не видели друг друга, никогда не ходили на это дурацкое свидание, потому что он не хочет этого, он хочет Юнги. — Ю-Юнги! Юнги, пожалуйста! Не оставляй меня, не бросай меня. — Мне нравится, когда ты кричишь на меня по-азиатски, делай это почаще. — Грегори дышит ему в ухо, двигая бедрами, и это жестоко, и он не хочет истекать кровью, ему нужно, чтобы его все еще хотели, это так сложно? — Продолжай говорить! Кого они дурачат, думая, что могут быть вместе, когда все, чего может достичь Чимин, — вот это, и к этому он должен возвращаться каждую гребаную ночь. Будь со мной. Хорошо. Чимин делает глубокий вдох и, пытаясь впитать каждое прикосновение Юнги в свою кожу, кричит. Кричит для Юнги.**
Чимин сам не знает, сколько он лежит, когда все закончилось, тело невольно сотрясается от рыданий, хотя он почти уверен, что выплакал себя до дна, потому что как Юнги может хотеть его после этого? Он сказал, что ему все равно, пока мы вместе, он отчаянно пытается убедить себя, потому что Юнги так сказал, сказал, сказал, он не может оставить Чимина сейчас. Он знал, во что они ввязываются, поэтому он должен хотеть его. Но что, если он этого не захочет, та часть его мозга, которая стремится превратить его жизнь в ад, прорывается, и все внутри него рушится. Юнги не глуп, конечно, он знал о работе и рисках, и он сказал, что всегда будет хотеть его, но Юнги человек, возможно, он не сможет это вынести и все еще хочет быть с ним, о боже, нет. — Н-не оставляй меня, — тихо хнычет он, отшатываясь, когда три купюры, спрятанные под подушкой, касаются его пальцев, как горящая сигарета. Отвратительное напоминание о том, что он делает и почему именно Юнги может так быстро отказаться от своих слов, просто сдаться и вернуться в Сеул. Разве ты не этого хотел, кричит мозг Чимина, и он не может угнаться за ним, он физически хочет умереть, и нет, он не хочет, чтобы Юнги уходил. Он эгоистичен и слаб, и он не может ждать до следующего вторника. Он не может ждать так долго, чтобы увидеть его снова. Ему нужно увидеть его сейчас, ему нужны объятия и поцелуи, и Юнги. Чимин уже тянется к своему телефону, лежащему на прикроватной тумбочке, прежде чем успевает остановиться, прежде чем успевает напомнить себе, что телефон отслеживается, его звонки отслеживаются, потому что в этот момент ничто не имеет значения. Ему нужно увидеть Юнги, иначе он умрет. Однако в данный момент смерть не кажется такой уж плохой. Может быть, он хочет, чтобы Донни поймал его и застрелил за то, что он так плохо справлялся со своей работой, но Юнги. Юнги. Чимин просто хочет Юнги, и все остальное не имеет значения.---
Группа: придурки Вы: так Вы: все спят, да? Вы: ну и к черту вас Вы: мне ужасно скучно, послушайте меня Вы: типа я даже не могу написать Минни с его дурацким телефоном, я просто лежу в постели весь день и ем пиццу, я так растолстею Вы: кто-нибудь, проснитесь, у меня синдром одинокого острова, я не могу дождаться вторника, я не доживу. Юнги раздражённо вздыхает, бледные пальцы молнией скользят по экрану, когда он продолжает ругать своих придурков за то, что они делают ужасные вещи, которые заставляют его скучать. Например, спят. Ночью. Чертовы придурки. Но чем еще заняться в большом гостиничном номере, подходящем для вечеринки по случаю дня рождения пятилетки, когда ему нечего делать и нет никакой возможности увидеть Чимина или получить от него весточку? Вы: Честное слово, в моей голове была идея получше. Ладно, мы пошли на свидание, и я увижу его в следующий вторник и среду, но что будет между этим? Что если он типа Вы: вот зачем я тут простыни строчу. Что, если он заболеет? Я бы даже не узнал? Вы: ладно, серьезно, кто-нибудь, пожалуйста, проснитесь и скажите мне, что делать, когда я должен вернуться в Корею в феврале. Вы: Я НЕ ДУМАЮ, ЧТО У НЕГО ЕСТЬ ПАСПОРТ, КАК МНЕ ЕГО ПЕРЕВОЗИТЬ Вы: он вообще хочет поехать со мной? ВАУ Я НИЧЕГО НЕ ПРОДУМАЛ ХАХАХАХХАА Юнги умирает. Он печатает, может быть, свое двадцатое сообщение, восхитительное «я разобью телефон Чимина, может, я куплю ему новый и отдам во вторник, так что, по крайней мере, у меня будет ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ КОНТАКТ»,когда его телефон звонит, вибрация под ладонью удивляет его настолько, что на вызывает у него испуганный вскрик. Но он один. И никто этого не видел. Так что ничего не было. Вообще ничего. Юнги смотрит на телефон, который все еще звонит у него на колене из-за того, что он случайно швырнул его через кровать, и задняя крышка, кажется, немного насмехается над ним. Он сходит с ума. — Господи боже, — бормочет он, наклоняясь, насколько это возможно, не слишком напрягая мышцы из-за лени и других веских причин, и снова поднимает трубку, вибрация почти бесит его, когда он переворачивает трубку. Как он смеет его пугать, как он смеет случиться с ним, с добрым человеком… Ой. Малыш-Чимин звонит. Юнги было бы почти стыдно за то, как быстро его пальцы проводят по экрану, разум внезапно просыпается, и свободной рукой, которая не прижимает телефон к уху так быстро, как он может, он почти взъерошивает волосы, пока его мозг не напоминает ему, что это не обязательно. Но он все равно это делает. Тебе нужен мой номер, на случай непредвиденных обстоятельств? О, черт возьми, нет. — Чиминни? — тараторит он в трубку, но он даже не может найти в себе силы пристыдиться или дважды подумать, потому что телефон Чимина отслеживается, и если он звонит, значит, что-то не так. И его логика безупречна. Но что-то должно быть не так, после всех его долгих разглагольствований о рисках и спасении себя. — Чиминни? Малыш? Чрезвычайные ситуации. Чимин попал в чрезвычайную ситуацию, и Юнги думает, как он вообще чувствовал себя сонным и скучающим пять секунд назад, учитывая, что сейчас его нервы на пределе, а сердце бешено колотится в груди. — Чиминни? Чиминни, ты в порядке? Что-то должно быть не так, или, может, он параноик, но они только вчера гуляли, и он знает, что Чимин не стал бы рисковать только для того, чтобы позвонить ему, чтобы поговорить о пустяках. Он сейчас с ума сойдет от страха. — Ю-Юнги? — Голос Чимина в трубке такой тихий, дрожащий, и так же быстро, как сердце Юнги начало биться, оно разбивается. — Юнги, п-пожалуйста… — Эй, — он пытается сохранить самообладание, впиваясь пальцами в бедро, чтобы хотя бы немного успокоиться, но это не срабатывает, даже когда Чимин шепчет прямо ему в ухо; мягкий, болезненный звук, за которым следует то, что звучит как приглушенный всхлип. — Малыш? Поговори со мной. В чем дело? Единственный ответ, который он получает, — это более громкое рыдание, за которым следует резкий вздох и еще раз его имя на вздохе. Он плачет. — Малыш, что случилось? — Юнги уже на ногах, ищет свое пальто и ботинки одновременно и выплескивает все свои эмоции. — С тобой все в порядке? — он чувствует себя больным. — Малыш, тебя кто-то обидел? Пожалуйста, ради бога. — Ю-Юнги, я н-не могу, — выдыхает Чимин, разражаясь высокими и болезненными рыданиями, и он надевает пальто, прежде чем успевает отговорить себя. — П-пожалуйста, не оставляй меня, прости. Если раньше сердце Юнги разбивалось, то теперь оно просто сжимается. И умирает. — Чимин, — он пытается сдержать дрожь в голосе, поспешно пытаясь надеть кроссовки, не споткнувшись и не разбив себе голову, потому что они только вчера виделись, а теперь его малыш плачет в одиночестве. — Чимин, хочешь, я приеду за тобой? Дурацкий вопрос. Он в любом случае приедет за Чимином. Он спрашивает только из вежливости. — Х-хочу увидеть тебя, — скулит Чимин, громко всхлипывая, и Юнги вздыхает с облегчением, потому что, по крайней мере, теперь ему не нужно с ним ругаться. — Н-но т-ты не можешь прийти с-сюда, я… — Я иду. — Он перелетает на другую сторону кровати, достает наушники и втыкает их в разъем; решает, что у него нет времени распутывать их, потому что Чимин плачет. — Я иду, малыш, не волнуйся. Просто… — он просматривает приложения с невиданной скоростью, и чувствует облегчение, когда находит сохраненный адрес квартиры в заметках. — Где ты сейчас, Чиминни? — Н-не ходи сюда, — отчаянно рыдает Чимин, болезненный и такой слабый, что Юнги почти хочется заколоть себя за то, что оставил его одного. — Я-я в квартире, пожалуйста, не ходи сюда, о-они сделают тебе больно и… — Мне плевать. — И, может быть, это слишком сухо, но он паникует. — Я сейчас приеду, хорошо? Я иду за тобой, просто держись за телефон. — Не бросай трубку, Пак Чимин. — Хорошо? Просто останься со мной, и я скоро приду и заберу тебя. — Н-нельзя сюда приходить, — всхлипывает Чимин, но не похоже, чтобы его это так уж волновало. — П-пожалуйста, ты мне нужен. Юнги идет. — Чиминни, останься со мной, — он прислоняется головой к окну такси, беспокойно подпрыгивая ногой, потому что прошел день, а Чимин уже такой, хнычет и плачет прямо в наушники. — Оставайся там. Я почти в квартире. — Я х-хотел спросить, как ты узнал, где она, и… — Чимин глубоко вздыхает, и на другой стороне слышится шум, отчего Юнги поднимает бровь. — Н-но это все Чонгук, да? — Да. — Он усмехается, сверля дыру взглядом в экране с заметкой с ужасным адресом на нем, чтобы добраться туда быстрее. — Малыш, что ты сейчас делаешь? С тобой все в порядке? — добавляет он, когда шум продолжается, и Чимин болезненно втягивает воздух. — Да, я просто… — еще одна пауза. Еще одно вздрагивание. — Я только что встал с п-постели, так что я могу увидеться с тобой и… — еще одна пауза. На этот раз дольше. Шуршание немного ранит уши Юнги, и он удивляется, как ему вообще было скучно. — Черт, подожди, я н-не должен был звонить отсюда, его можно отследить и… — Да плевать, — тихо бормочет Юнги, жалея, что он сейчас не с Чимином, чтобы сцеловать его слезы. — Я тебе нужен, и я приду за тобой? Убирайся оттуда сейчас же, — М-мне придется оставить т-телефон здесь, — хнычет Чимин, и на этот раз он резко морщится. Юнги с трудом сглатывает, осознание того, что могло произойти, или почему они вообще ведут этот разговор, или почему он морозит зад в одиннадцать вечера, накатывает на него с некоторым дискомфортом. — Ю-Юнги, что если они причинят тебе боль и… — Просто убирайся оттуда. — Его бедный малыш. — Меня сейчас ничего больше не волнует, ясно? Просто убирайся оттуда и оставь свой телефон там, хорошо? — Он не уверен, почему потворствует тому, чему потворствует, но Чимин плачет, и он нужен ему, и это все, что его волнует в данный момент. — Я почти пришел. — С-спасибо, — всхлипывает Чимин, и снова слышен шум. — Прости, что беспокою тебя и… —Блин, — быстро перебивает его Юнги, потому что почему-то это больнее всего на свете. — Я иду за тобой. Прекрати это. — Но я… — Нет, Чиминни. — Черт, он сейчас заплачет. — Я иду за тобой. Я всегда приду за тобой, хочет он сказать, но молчит.---
Он подъезжает к дому, адрес которого дал ему Чонгук, Чимин всхлипывает еще три раза и раз пять беспокоится о том, что телефон можно отследить. Сколько раз сердце Юнги разбивалось и снова разбивалось? Не сосчитать. Тем не менее, из-за стресса и негласного соглашения, что Юнги забирает его, несмотря на то, что кто-то из них на самом деле говорит это, они оба отказываются прекращать разговор по телефону. К черту отслеживание. Это здание совсем не то, чего ожидал Юнги, оно расположено прямо посреди обычного района и выглядит совершенно обычно. Юнги мало что знает о публичных домах, но они точно не выглядят так. Он знает. Но у него нет времени задерживаться на красивом освещении и чистом, высоком белом здании, потому что Чимин все еще слабо сопит в трубку, а его сердце сбивается с ритма. — Я пишу записку Чонгуку, — объясняет он тихим голосом, когда слышится слабое шебуршение. — П-просто чтобы он не… он сегодня был в плохом месте и… — Я понимаю, — тихо говорит Юнги, терпеливо ожидая, насколько это возможно, пока Чимин сделает все, что ему нужно, прежде чем они наконец смогут просто обнять друг друга, и просто щелкает языком, когда таксист с любопытством спрашивает, чего они ждут. — Моего парня, — пожимает он плечами, слишком сосредоточенный на звуках в наушниках, чтобы думать о том, кому он доставляет неудобства. — Он выйдет через секунду. — Теперь кладу деньги в коробку, — мягко сообщает ему Чимин почти застенчиво, и Юнги мычит в ответ, перебивая все, что говорит таксист, но это звучит оскорбленно, поэтому он не хочет задерживаться на нем. — Т-ты только что назвал меня своим парнем? Он больше не плачет, немного испуган, но в его голос тихо просачивается обнадеживающий тон, и Юнги так же мягко улыбается. — Ты и есть мой парень. — Но моя работа… — К черту твою работу, Чиминни. Я уже говорил тебе об этом, — усмехается Юнги, добавляя: — Будь осторожен, уходи, ладно? — Когда на линии снова шум. — Я должен оставить свой телефон здесь, — едва слышно шепчет Чимин, и Юнги не понимает, почему он так разочарован, учитывая, что они увидятся менее чем через две минуты. Снова. И это не вторник; он может жить. — Да, беги, малыш, я прямо в такси, — напевает он, совершенно не волнуясь, когда отключается линия, потому что Мин Юнги не беспокоится. Нисколько. Его сердце не сходит с ума, пока Чимин выбирается из квартиры незамеченным, как он надеется, в безопасное такси и его руки. Он решает, что обязательно купит ему новый телефон, потому что эта чушь с отслеживанием просто смешна. А еще решает, что он поднимется туда и и устроит разнос, если Чимину понадобится больше десяти минут на выход. Но он рад, что ему это не нужно, потому что через две минуты радиомолчания без телефона главный вход в здание открывается, и появляется Чимин, его малыш, закутанный в пальто и шарф, выглядящий таким маленьким и испуганным. Сердце Юнги буквально пропадает. Чимин быстро замечает такси, учитывая, что оно прямо здесь и освещено фонарями, отчаянное облегчение, которое появляется на его лице, когда он неловко шаркает к нему, почти заставляет его сердце снова собраться вместе. Почти. Потому что у Чимина странная походка. О, боже, нет. Юнги протягивает руку, как только тот неуверенно открывает дверцу машины, его лицо блестит от свежих слез и дрожит под пальто. Боже, он такой маленький. — Малыш, — выдыхает он, осторожно хватая его за руки и сразу же усаживая в кабину и на бок, и не упускает из виду дрожь, которая проходит через Чимина, когда тепло касается его. — Малыш, я здесь. — Т-ты мне нужен, — бормочет он немного ошеломленно, и Юнги игнорирует встревоженный взгляд водителя такси, когда Чимин подавляет громкие рыдания. — Ю-Юнги. — Я здесь, — бормочет Юнги, прижимая его к себе так близко, как это только возможно, и целует копну рыжих волос, которую Чимин отчаянно прячет под его подбородком; кусает себя за щеку, когда понимает, что они никуда не едут, и машинально выдает адрес своего отеля, так быстро, как только может, потому что ему, может, и наплевать, но он знает, насколько рискованно все это. — И просто доставьте нас туда побыстрее, — добавляет он, игнорируя неприязненный взгляд в зеркале заднего вида, но сейчас все это неважно. Чимин дрожит как лист в его руках. Он догадывается, думает он, пытаясь нежно успокоить Чимина и повторяя все методы успокаивающего поглаживания волос, которым он научился у Сокджина, что здесь могло произойти, но он не хочет допускать такой возможности. Он не хочет допускать возможность того, что Чимин, его Чиминни страдает от боли под кем-то еще, но то, как он вздрагивает, когда Юнги вместо этого пытается поудобнее усадить его на своих коленях, он знает, что дурит себя. Четверг. Квартирные ночи. Его сердце точно пропало. Теперь он в этом уверен.---
Юнги ждал следующего вторника как никогда в жизни, наверно, только для того, чтобы он мог, наконец, снова обнять Чимина и убедиться, что его малыш знает, что он любим и важен. Доводил себя почти до комы, просто сидел и ждал дня, и вот он здесь, в комфорте своего гостиничного номера с рыдающим Чимином на руках и сильно болящим сердцем. Он даже не помнит, как его захлестнули эмоции, не помнит, что ненавидит внезапность ради того, чтобы позволить своему вниманию жить, потому что Чимин так болезненно рыдает прямо в рубашку, что все остальное не имеет значения. Даже тот факт, что он плакал всю дорогу, или что он до сих пор не получил должного объяснения тому, что произошло. Он знает. И, наверно, даже рад, что Чимин не рассказывает ничего. — П-прости, — хнычет Чимин в рубашку, заглушенный и утопающий в своих яростных рыданиях, и все, что может сделать Юнги, — это беспомощно шикать и прижимать его к себе, потому что его сердце так сильно болит, что он не может этого вынести. — Не извиняйся, — тихо бормочет он, мягко потирая рукой поясницу Чимина, потому что он не знает, что еще делать, и он просто хочет снять боль. — Теперь все хорошо. Ты здесь, со мной, Чиминни. Пожалуйста, перестань плакать. — Я… — Чимин все еще подавляет всхлипывания, но ему удается наклониться и поцеловать Юнги в ключицу, с которой соскользнула рубашка, и это нежно и душераздирающе. — Прости, что позвонил, у нас могут быть проблемы, и я… — Сейчас это неважно, — твердо говорит Юнги, более твердо, чем чувствует, потому что прошел день с их свидания, и все снова полетело к чертям. — Ты испугался. Если что-нибудь случится, я разберусь с вашим главным. Пожалуйста, пожалуйста, малыш, перестань плакать. — Я х-хочу остаться здесь с т-тобой, — Чимин сворачивается калачиком, игнорируя сказанное, и сердце Юнги смущающе ускоряется. — Я н-не хочу воз-звращаться, они м-мне сделали больно, и я… Я н-не хочу… он сделал мне больно… и… — Эй. Никто больше никогда не причинит тебе боль, слышишь? — В довершение всего Юнги умудряется просунуть руку Чимину под подбородок, мокрый от слез; поднимает его голову, пока они не смотрят друг на друга, и, черт возьми, он прекрасен, даже если все его лицо в слезах. — Никто больше никогда не причинит вреда моему Чиминни. Это растянутое предложение. И судя по тому, как Чимин отчаянно всхлипывает и обнимает Юнги за шею, притягивая его обратно и отчаянно мотая головой, он тоже это знает. — Т-ты все еще не п-понимаешь, — скулит он ему в шею, и сердце Юнги полностью отказало. Все, что он может сделать, — это держаться и надеяться на лучшее. — Это… это моя работа, и после вчерашнего я не мог даже работать, он ранил меня, и я… я привык к этому, а теперь мне больно, и Юнги, п-пожалуйста, не заставляй меня возвращаться, пожалуйста… — Ты останешься здесь, со мной, — нежно шепчет Юнги в волосы Чимина, позволяя ему обнять себя за талию и рыдать столько, сколько он хочет. Он никогда не чувствовал себя хуже, чем сейчас. — Ты останешься здесь, и тебе не придется возвращаться и… — он знает, что это ложь. — Я больше никому не позволю к тебе прикасаться, ладно? Ложь. Но обнадеживающая. Боже, Сокджин убьет его. — Э-это моя работа, — беспомощно плачет Чимин, но слезы приостанавливаются, и теперь он просто прижимается к нему и пытается дышать. — Я д-должен вернуться, я оставил свой т-телефон и… и я… позвонил тебе, и они поймают меня и сделают больно нам, и т-ты и… — Нет, эй, стой, — сейчас Юнги отчаянно пытается достучаться до него, потому что его так сильно трясет, что это беспокоит; он кладет обе руки на спину Чимина и крепко держит его. — Мы… — он сглатывает, ему не нравится эта идея. — Мы вернем тебя. До начала твоей работы. — Не могу вспомнить твой график прямо сейчас, хоть убей. — Мы отвезем тебя обратно в квартиру и… — Никто ничего не узнает, ясно? Теперь ты в безопасности. Просто останься со мной. — Я н-не хочу возвращаться, — тихо скулит Чимин, но не возражает, и Юнги не говорит ему, как сильно он тоже не хочет, чтобы он возвращался. — Он р-ранил меня, и я не мог перестать д-думать о т-тебе и о том, что я просто… — Малыш. — И его сердце замирает. — Я просто хотел увидеть тебя, и он ушел, а я просто… Я звонил и н-не подумал о том, ч-что я делал, и теперь меня поймают… — Малыш, — Юнги притягивает его к себе невероятно близко, и теперь уже он сам плачет, потому что это все очень несправедливо, а Чимин не слушает. — И я с-сказал тебе, что это б-была плохая идея, и я н-не могу продолжать возвращаться, потому что, если я это сделаю, ты н-не… — Чиминни… — …захочешь меня больше, и я просто… я… — Чимин, — на этот раз Юнги резко перебивает его, потому что это был удар, и ему нужно, чтобы Чимин знал. — Чимин, послушай меня… — Я знаю, т-ты сказал, что тебе п-плевать на мою работу, но мне не плевать, и еще это… мы просто… — Чимин, заткнись и слушай, — Юнги тянет его назад, на другую подушку, чтобы посмотреть на него, и старается сдержать тошноту, когда видит, в каком раздрае Чимин: подводка течет, губы дрожат и он все еще красив и так ранен. — Просто, Чимин, — он поднимает руку и кладет ладонь на влажную щеку, пытаясь не заплакать. — Я просто… — он не знает, что сказать, когда Чимин смотрит на него вопросительным взглядом и непролитыми слезами. Просто накидывает ногу на ноги Чимина и вспоминает, что его спортивные штаны вывернуты наизнанку. — Чиминни, послушай, мне действительно все равно. Ну и что, что работа? Я просто… я просто хочу защитить тебя и не… Не позволю тебе снова страдать. Чимин смотрит на него широко раскрытыми глазами, и Юнги приподнимает бровь. Сухо улыбается. — Я знаю, что я социально неловкий. Господи боже, почему он вообще рот открывает? — Я просто… — Чимин звучит немного застенчиво, придвигается ближе, они снова обнимаются, и это успокаивает. — Сегодня вечером я просто очень хотел тебя и… — по крайней мере, он больше не рыдает. — Ты не можешь говорить, что хочешь защитить меня, когда я должен вернуться. Я не хочу возвращаться, но придется, и мне от этого грустно и… — Я вытащу тебя оттуда, — без колебаний говорит Юнги и внутренне съёживается от того, как быстро он это говорит. — Я вытащу тебя оттуда, и тогда никто больше не причинит тебе вреда. — Я даже не могу выйти без телефона, Юнги, — грустно напоминает ему Чимин, засовывая руку под футболку, и это движение само по себе печально. — Это моя работа просто… — К черту твою работу… — Просто обними меня, — шепчет он грустно, почти надломленно. Юнги безмолвно обнимает его крепче, потому что их жизни — одна большая гребаная лазейка, и как жизнь стала такой сложной? — Просто обнимай меня подольше, пока я не вернусь, пожалуйста? Не возвращайся. — Ага, — вместо этого мычит он, подавляя боль в сердце, потому что кто-то причинил боль его малышу, и люди продолжат причинять ему боль, а он ни хрена не может с этим поделать. — Да, я здесь, малыш. Всегда. Но он этого не говорит. Он сказал слишком много растянутых предложений на ночь. Просто держись и вдыхай Чимина. — Прости, — сонно бормочет Чимин после нескольких минут тишины, и Юнги уже был уверен, что он заснул. — За то, что позвонил тебе ни с того ни с сего. Это б-было немного нагло… — Если хочешь знать, Чиминни, — смеётся Юнги ему в волосы и обрывает его прежде, чем что-то ещё самоуничижительное вырвется из его рта и разобьет его сердце. — Я ел пиццу весь день и почти до смерти заскучал, ожидая вторника. Спасибо, что позвонил мне, правда. Чимин смеется ему в шею, издавая тихий всхлип, но он все еще звучит очень грустно. — Я тоже ждал вторника, — застенчиво шепчет он, целуя бледную кожу, в которую уткнулся носом, и Юнги решает, что это его самое любимое занятие на свете. — Н-но он меня обидел, и я п-просто хотел тебя увидеть, понимаешь? Я ничего не мог с собой поделать. Если сердце Юнги трепещет и разбивается одновременно, он не говорит об этом. Мысль о том, что кто-то причинит Чимину боль, вызывает у него физическую тошноту. — Я рад, — останавливается он, — вместо «назови мне имя и место, я, блядь, убью его», которое вертится у него на языке. — Спасибо, что позвонил. И судя по тому, как Чимин свернулся калачиком и держится за него, он уверен, что никого из них не волнует перспектива в конце концов отправить его обратно в это место, или тот факт, что быть вместе так сложно, и Юнги, вероятно, надо было его послушать. Сейчас это неважно. Сейчас они вместе. В данный момент легче притвориться, что Чимину не нужно возвращаться, и ситуация с телефоном — не полный провал; потому что Юнги говорит, что его не волнует работа — и его правда не волнует — но ему не все равно, и это причиняет ему боль, боже мой, ему больно. Клянется прямо здесь и сейчас, когда Чимин сонно запрокидывает голову и сонно выпячивает губы для поцелуя, чтобы навсегда вытащить его из этой дерьмовой дыры; уже начинает придумывать странные планы побега, которые ему, вероятно, придется обдумывать позже с Хосоком. Переименовывает операцию «Снова Влюбить Чимина в Себя» в операцию «Вытащить Чимин Из Плохого Места»™ и считает, что этого достаточно. А позже ночью, когда Чимин просыпается, дрожа от кошмара и несколько раз выкрикивая его имя, Юнги не говорит об этом. Просто прижимает его к себе, укладывает и целует нежно и глубоко, пока он не забудет. И в этом весь смысл на данный момент. Забывание. Забыть и двигаться дальше, собирая свое дерьмо вместе. Когда Чимин застенчиво открывает рот, позволяет Юнги вылизывать его рот со всей любовью, которую он может влить в него, и когда рубашка Чимина спадает набок, и красная отметина бросается Юнги в глаза, как напоминание о том, что именно ранит его в первую очередь, Юнги игнорирует это. Всасывает еще одну собственную метку прямо в шею и шепчет обещания и заверения в загорелую кожу красивого мальчика под ним, потому что это всегда были они, и ничто во всем гребаном мире не может этого изменить. Они засыпают с обещаниями, которые все еще остаются между ними, я люблю тебя, и украденные поцелуи, и мягкое дыхание, и заверения в том, что я вытащу тебя оттуда, Минни, и каким-то образом то, что может пойти не так, не имеет значения. Они вместе. А пока все в порядке, насколько это возможно. Наверное.
