trying to behave (but you know that we never learned how)

      Насколько он этого не заслуживает?       Как только он входит в квартиру с еще тремя уставшими и грустными коллегами, с его плеч словно сваливается груз. Вес, о котором он даже не знал.       Он пошел на свидание с Юнги.       Они оба живы.       И влюблены.       И он увидит его снова.       И он этого не заслуживает, но почему-то это нормально. Он ждал столько лет.       У Чимина вырывается хихиканье, и он прячет его за ладонью, направляясь на кухню, чтобы бросить половину с трудом заработанных Юнги денег в коробку с денежными ужасами Донни. Но это даже не беда, и стодолларовая купюра легко выскальзывает из его пальцев в коробку.       Юнги любит его.       Он снова хихикает, игнорируя пристальный взгляд Трэ, но никто ничего не говорит, и он рад. Он так давно не был счастлив, что почти кажется, что он плывет сквозь нереальный варп во времени, но это происходит на самом деле, и он просто такой.       Такой искренне счастливый.       — Между прочим, — внезапно заговаривает Трэ, когда он сопротивляется желанию запрыгать по лестнице, пойти в свою спальню, чтобы похихикать еще, настолько он счастлив. — Я пытался сказать Чонгуку.       — Хм? — Чимин поворачивается, чтобы посмотреть на него, уже держась руками за перила, и приостанавливается, когда Эммет проходит мимо него, чтобы подняться наверх, потому что никто не должен слышать. — Чонгуку?       Почему они говорят о Чонгуке?       — Ага, о твоем… — Трэ поднимает брови. — Ты сказал мне сказать ему.       — Да. — Он сказал. — Ага. Он ведь работал отсюда сегодня вечером, верно?       Его это особо не волнует.       Он просто хочет похихикать.       Но подождите, Чимину не все равно, потому что Чонгук и есть причина, по которой это произошло.       — Ага, — пожимает плечами Трэ. — Я пытался сказать ему, где ты… но он толком не понял меня, так что, возможно, тебе придется сказать ему самому.       Ой.       Он не думал об этом.       — Хорошо, — вежливо кивает Чимин, слегка улыбаясь, потому что это получается так легко. — Спасибо за сегодня.       — Я рад, что ты сделал это в безопасности. — Это все, что он слышит в ответ, а потом Трэ отстраняет его, чтобы подняться наверх. — Надеюсь, оно того стоило.       Он чувствует, как губы Юнги прикасаются к нему, и немного хихикает.       — Оно того стоило.       Коридор наверху все еще освещен, но из комнат не доносится ни звука, и Чимин не обращает на это особого внимания, потому что старые контакты длятся всего две секунды, а сейчас час ночи, и работа началась четыре часа назад. И, видимо, закончилась.       Тишина комфортная.       Тишина и спокойствие в голове Чимина еще более комфортны.       Какая-то часть его хочет удалиться в спальню, повизжать над книгой и, возможно, еще немного похихикать, прежде чем спадет кайф, но потом он вспоминает Чонгука и обиженно вздыхает.       Этого бы не случилось без него, и Чимин чувствует себя немного неловко из-за того, что пропал, когда он даже не мог понять, куда он пошел, поэтому он собирается с духом и немного отступает, пока не останавливается перед закрытой дверью спальни Чонгука, из которой не доносится ни звука.       Может, ему стоит подождать до утра, думает он, но его рука уже потянулась, чтобы легонько постучать в дверь. Тихо, на случай, если он спит.       В какой вселенной своим счастьем он обязан Чон Чонгуку?       — Что? — Чонгук тихо окликает с другой стороны двери, и Чимин почти снова стучит, но потом понимает, что это глупо. Где его мозг сегодня?       — Это я, — вместо этого продолжает он, так же мягко и надеясь, что это пронесется сквозь лес; понимает, что весь день был на английском, и быстро переключается на корейский. — Можно войти?       Тишина.       — Чонгукки? — он пытается снова, и на этот раз с другой стороны слышится шарканье и тихий звук, похожий на всхлип, но он не уверен. — Гуки?       — Иду, — наконец отвечает он, все еще мягко и далеко не так энергично и бодро, как ожидал Чимин, учитывая, что он весь день отсутствовал без объяснений. Он не уверен, почему это беспокоит его. — Минуту.       — Хорошо, — неуверенно говорит он, глядя на дверь и прислушиваясь к новым звукам, которые определенно походят на приглушенные рыдания и какое-то копошение, прежде чем наконец раздаются шаги и щелчок открывающейся двери наполняет воздух.       Чимин даже не заметил, что дверь заперта.       Чонгук выглядит, откровенно говоря, дерьмово, когда высовывает голову наполовину из двери, и это шокирует Чимина и заставляет его сделать шаг назад.       — Привет, хён, — бормочет он, заплаканные щеки блестят в верхнем свете коридора, и Чимин замечает, что в комнате позади него кромешная тьма. Это странно; он никогда не видел, чтобы Чонгук выглядел таким подавленным. — Ты вернулся, — говорит он чуть громче шепота.       — Вернулся, — тупо отвечает Чимин, больше сосредоточенный на взлохмаченных волосах Чонгука и ужасно размазанной подводке вокруг блестящих глаз. Он никогда не видел его таким. Ни разу. — С тобой все в порядке? — осторожно добавляет он, полагая, что неплохо было бы спросить, прежде чем ему, возможно, придется вдаваться в объяснения.       Его волнует, действительно ли он в порядке или нет?       Он сам удивляется, когда понимает, что и правда волнует. И сам не понимает почему.       Чонгук приподнимает бровь, возвышаясь над дверным косяком и над самим Чимином, и тихонько смеется и глухим, слезливым звуком.       — Ага, — быстро вытирает глаза, и все странно. — Отлично. Заходи, хён.       Хорошо.       Странно.       Единственный раз на памяти Чимина, когда он плакал, — это первая ночь, когда они встретились, когда он подрался, а затем плакал из-за этого, завернувшись в одеяло. И вот теперь, когда он видит, как Чонгук сгорбился и пошатывается, когда включает свет и медленно опускается на кровать, это уже второй раз.       И то, и другое после ночей работы, понимает он.       — Садись, — устало бормочет Чонгук, проводя рукой по лицу, и это совсем не похоже на него. На этот раз он не пытается быть надоедливым и громким. — Садись, хён.       — Хорошо, — бормочет Чимин, садясь на матрас, но оставляя между ними некоторое пространство, потому что понятия не имеет, что с ним не так; он понимает, что на самом деле это может быть просто из-за утомительной работы.       Он замечает грубые, свежие на вид ржавые пятна посреди простыни, но ничего не говорит. Только откашливается.       Это слишком больно.       — Так что?       — Ну, — говорит Чонгук, на секунду закрывая глаза. — Тебя сегодня здесь не было…       Это не обвинение. Или сплетня. Или подозрение. И звучит совсем не весело.       Он устал.       Чимин физически не может поверить, что на самом деле хочет вернуть его надоедливую громкость, потому что такой Чонгук, тихий, ужасно пугает.       — Не было, — медленно бормочет он, потому что разве это нормально? — Я эм, я пошел на свидание.       Я сбросил бомбу, покажи реакцию.       Чонгук просто смотрит в ответ усталыми глазами, в которых что-то вспыхивает на мгновение, прежде чем он лениво усмехается, никаких кроличьих зубов не видно, и почему-то это чертовски беспокоит, и непонятно почему.       — С Юнги-хёном?       — Ага, — кивает Чимин, не в силах сдержать головокружительную улыбку, расплывающуюся по лицу, и, боже, он даже больше не может чувствовать себя виноватым. — Я просто хотел поблагодарить тебя за это. Без тебя этого бы не случилось.       Это не ложь.       Жестоко честно.       Чонгук снова устало улыбается, и это совсем не правильная реакция.       Почему он так беспокоится?       — Это ты попросил Трэ-хена передать мне? — Он откидывается на спинку кровати и немного вздрагивает, а Чимин в тревоге смотрит на него, пока не вспоминает, как плохи рабочие ночи. — Потому что я не знаю, что за бред он мне нес.       — Ну да. — Почему он так обеспокоен? — Сказать тебе, что я вернусь и все такое. Что я просто был кое-чем занят.       Чонгук снова улыбается. Устало.       Его глаза все еще затуманены.       Почему?       — Спасибо, что оповестил меня, — он в очередной раз болезненно вздыхает, засовывая ноги под одеяло, и Чимин почти тянется, чтобы помочь, но не делает этого. — Теперь отдохни, хён-ним. Твой день, должно быть, был утомительным.       — Да все нормально. Мы с Юнги уже вздремнули немного, — воспоминание вызывает еще одну широкую улыбку, и Чонгук улыбается в ответ, но это больно, и почему в его глазах слезы. — Ты в порядке? Ты сегодня очень тихий.       Он не уверен, почему его это вообще волнует.       Чонгук всегда был громким, игривым и раздражающим.       Всегда был готов помочь.       — Ты никогда не видел меня после работы, — бормочет в ответ Чонгук, зарываясь лицом в подушку и укрываясь простынями; понятный способ сказать Чимину уйти.       Это тоже настораживает.       Обычно Чимин просит его уйти.       — Я видел тебя однажды в первую ночь! Помнишь?       Тогда ты тоже плакал.       — О да, — пожимает плечами Чонгук, заглядывая одним глазом поверх одеяла, прежде чем снова его закрыть, и он выглядит маленьким и слабым, хотя он намного выше. — Я тогда тоже был вредным. Просто нужно немного поспать, вот и все.       Конечно.       Конечно, ему просто нужно поспать. Чимин понимает, что он тупой, потому что ему тоже нужно спать после работы, он несчастен и чувствует себя плохо после работы, так почему он так обеспокоен?       — Точно. Я просто немного волновался, потому что ты очень… Очень не похож на себя.       Чонгук снова приоткрывает глаза и слегка улыбается поверх своих простыней, натянутых до подбородка.       — Похоже, тебе не все равно, — растягивает он, неудачная попытка пошутить теряется в воздухе. — Я в порядке. Правда. Просто немного устал от работы и всего остального.       — Если ты уверен. — Чимин неловко встает с кровати, потирая затылок, и все неловко, его даже не спросили о деталях и не выдали пару неприятных шуточек о них двоих, от которых ему приходилось страдать каждый божий день на прошлой неделе.       Странно.       — Я все расскажу утром, ладно? — неуверенно предлагает он, когда в ответ слышится только прерывистое дыхание, и почему он хочет оставаться рядом с этим парнем? — Если хочешь?       — Утром мне станет лучше, — кивает Чонгук, мычит в знак согласия и снова шмыгает носом. — Не волнуйся.       — Я не волнуюсь. — Чимин еще как волнуется. — Ты всегда такой после работы?       Заткнись и уходи.       Чонгук снова приоткрывает глаза от вопроса, и несколько слезинок скатываются по его щекам.       — Да. А что?       Знал бы Чимин.       — Никогда тебя не видел после работы. — Это правда. Непонятно, почему ему не все равно. — Ты застал меня врасплох.       — Я в порядке, — пожимает плечами Чонгук, полностью накрывая лицо одеялом, и это почти прямой намек на то, что ему нужно убираться к черту. — Отдохни, хён-ним.       — Отдохну, — неловко бормочет Чимин и отворачивается, подавляя странное предчувствие, и это совсем не сложно, учитывая, что Юнги почти сразу берет верх, и его лицо снова расплывается в улыбке.       Счастливый.       Недостойный. Но счастливый.       Он уже почти за дверью, рука зависает над выключателем, чтобы выключить лампы на пути к выходу, когда Чонгук говорит из-за связки одеял, так тихо, что Чимин останавливается, размышляя, сказал ли он вообще что-нибудь:       — Я не хочу этого.       Чимин оборачивается, чтобы посмотреть на него с любопытством, но он все еще спрятан под одеялом и вне поля зрения, и на секунду ему кажется, что ему это показалось.       — Что?       Приглушенный всхлип, эхом раздающийся из-под одеял, определенно беспокоит его, и он откровенно напоминает, насколько он плох в общении с людьми, которые плачут у него на глазах, учитывая, что он плачет все время.       — Чонгук? — Чимин пытается снова, пятится обратно в комнату, потому что он не готов к этому, и обычно Чонгук успокаивает его, а не наоборот. — Что случилось?       — Ты спрашивал, почему, — всхлипывает из-под одеяла Чонгук, он задыхается и кажется маленьким. — Я не хочу этого.       — Никто из нас особо не хочет, — Чимин неуверенно садится обратно на край кровати, неуклюже похлопывая по одеялу там, где, как он думает, могут быть его волосы. — Все в порядке.       — Нет, хён-ним, — сейчас всхлипывает Чонгук, и это прямо душераздирающе, потому что он такой после каждой работы, а он даже не подозревал… — Т-ты не понимаешь.       Когда он слышит тихие болезненные крики, которые Чимин слишком хорошо узнает от парня, который всегда был абсолютным солнечным светом и бесил всех до усрачки, его сердце разбивается.       Громкие, тяжелые рыдания того, кто ненавидит себя.       Он слышал их из собственных уст. Слишком часто.       Он просто не ожидал…       — Я никогда этого не хочу. — Он высовывает руку из своего одеяла-кокона и вцепляется в бедро Чимина, от чего тот немного пищит. — Мне не… мне это никогда не нравилось, п-пойми меня, пожалуйста. Никогда…       — Эй, Чонгуки, — Чимин мягко гладит его по руке, стараясь быть как можно утешительнее, потому что, если смысл его слов будет таким, как он думает, он сломается и умрет. — Все в порядке.       Это не нормально.       Его гиперактивный солнечный друг внезапно всхлипывает, и он не знает, что делать.       — Б-больно и… — всё ещё бормочет Чонгук, и Чимин уверен, что не слышит себя, потому что это торопливо и бормочет. Хочет остановить его, но не делает этого. — Я просто… Я никогда не хотел этого. Никогда. И это больно…       — Чонгуки…       — Я не хочу этого, я не хочу этого, никогда, никогда, мне нехорошо…       — Гуки, — Чимин каким-то образом умудряется лечь и проскользнуть под одеяло, и Чонгук прижимается к нему и рыдает. Как долго он страдает в одиночестве?       Как долго Чимин был таким отстойным?       — Прости, — хрипит Чонгук, обвивая своими длинными конечностями Чимина, и просто держится, и он не останавливает его. — Я буду в порядке утром. Просто… извини, никто никогда не спрашивал…       — Все в порядке, — бормочет Чимин, и он хреново справляется со всеми этими утешениями, но, похоже, это работает. Немного. — Это нормально — не хотеть этого, и нормально плакать.       — Нет, — Чонгук издает разочарованный сдавленный вздох, как будто он не понимает, а может быть, и нет, и он лишь немного паникует. — Хён-ним, я…       — Все в порядке.       — Н-нет, — снова раздается всхлип, и он понимает, что Чонгук засыпает. — Я никогда этого не хочу. Я никогда не захочу, даже если… — хрипит он, и Чимин почти говорит ему дышать, но это глупо. — Если я кого-то люблю, я… я ненормальный.       Оу.       — Гуки, — настойчиво спрашивает Чимин, потому что, черт возьми, он этого не знал, и слегка гладит его по волосам. — Гуки, ты асексуален?       Тишина.       Она тянется так долго, что кажется, будто он заснул, а Чимин не давит.       А потом Чонгук издает громкий всхлип, такой громкий, что даже не кажется, что он исходит из его тела, такой высокий, сломленный и дрожащий, и Чимин спешит обнять его крепче, потому что нет, он должен быть счастливее.       Чонгук собирает его по частям.       Нет.       — Я просто хочу быть нормальным! — он почти кричит, и Чимин не знает, как заставить его замолчать. — Поэтому он меня не любил? — Теперь он задыхается, тяжело и высоко, и Чимин смутно понимает, что это настоящая паническая атака. Он не знает, о чем, черт возьми, они говорят, но его сердце быстро сжимается, и все, что он когда-либо говорил Чонгуку, возвращается, чтобы ударить в полную силу. — П-потому что м-меня было недостаточно? Поэтому он не…       — Чонгук, — немного отчаянно выдыхает Чимин и потирает его спину, как он знает, Юнги делает, думая всем ли такое нравится. — Ты нормальный. Асексуальность — это… — он понимает, что тоже начал плакать, и трудно не плакать. — Это нормально.       Это нормально.       — Т-тогда почему он не любит меня? — Чонгук всхлипывает, теперь тише, и он определенно засыпает. Чимин почти спрашивает, кто, но решает не спрашивать. Малышу и так больно. — Почему? П-почему я должен истекать кровью каждую ночь?       — Мне очень жаль. — И это правда. Ему так жаль. — Все в порядке.       — Я… ты не должен был это видеть, — его голос прерывается икотой. — Т-ты не был… мне будет лучше утром…       — Не надо, — бормочет Чимин, просто обнимая его. И почему он такой ужасный друг? — Давай спать.       — Я рад за тебя и Ю-Юнги-хён-нима, ладно, прости, — он все еще так сильно трясется, как лист. Как кто-то, кто верит, что ничего больше не будет хорошо, и это кажется таким реальным. — Выглядело так, будто мне все равно? Извини, мне просто б-больно.       — Спи, — повторяет Чимин, и сейчас он немного в отчаянии, потому что Чонгук всегда такой счастливый, и это причиняет ему почти такую же боль. — Засыпай.       Пожалуйста.       — П-прости, — хрипит Чонгук в последний раз, прежде чем он, наконец, замолкает и просто всхлипывает, и сердце Чимина немного болит.       Сильно болит.       Потому что как он мог не заметить, насколько сломлен этот парнишка? Он делает мысленную пометку извиниться перед ним за все утром, когда ему станет лучше и его веселый вид вернется.       И это больно, Чимину так больно, потому что это был всего лишь фасад, и он был таким грубым с ним все это время, потому что он просто думал, что Чонгук был просто бесячим и счастливым.       Но опять же, как кто-то может быть счастлив, когда его отправили за столько миль от дома, и он, по-видимому, асексуален, господи боже.       — Прости, Чонгуки, — бормочет он себе под нос и клянется быть немного добрее, потому что он ненавидит себя, а Чимин так привязан к нему, что чуть не задыхается. — Мне жаль.       Легко, думает он, делать вид, что он знает все обо всех, и еще легче винить их в своих несчастьях, во всем, что когда-либо шло не так в его жизни. Но видеть Чонгука таким маленьким, грустным и беззащитным — это как удар под дых.       Он снова мысленно извиняется, прижимает Чонгука к себе и тоже закрывает глаза, думая, что сон — последнее, что ему нужно сейчас.       В конце концов, он засыпает с мыслями обо всем и ни о чем, о Юнги, поглощающем его разум, и о сломленном мальчике в его руках.       Все еще чувствует себя счастливее, чем за последние дни. Недели. Годы.       Слабый.       Но счастливый. По-своему.