16.1
28 марта 2024 г., 18:00
Январь 2016
Пятница, 1-е, 7:09
Сеул, Южная Корея
Если бы кто-нибудь когда-нибудь спросил Хосока, чего обычно никто не делает в последнее время, то новогодние обещания были бы ужасно глупыми.
Глупо, бессмысленно и забывается спустя два дня после Нового Года, а потом что?
Ничего. Вот и все.
Ничего, кроме, может быть, сокрушительного разочарования и непрекращающегося ощущения, что ты недостаточно продуктивен, в душе.
Честно говоря, все эти обещания — ерунда полнейшая.
Туфта полная.
Неважно, что он о них думает, в затылке раздается тихий ноющий голос, радостно напоминающий ему, что его горечь, скорее всего, проистекает из того факта, что он особенно плохо справляется со своими собственными обещаниями — никакой мотивации — и он стонет себе в руки, когда понимает, что голос подозрительно похож на голос Сокджина.
А еще тот факт, что одним из его обещаний в прошлом году было заставить Юнги полюбить его в ответ.
Слишком рано для всего этого.
К черту Сокджина.
— Это так тупо, — вспоминает Хосок, чтобы уже в третий раз повредничать, развалившись на диване, прикрыв глаза и чувствуя тяжесть в конечностях. — Это капец как тупо, и ты попадешь за это в ад.
— Да что ты говоришь. — Сокджин неодобрительно щелкает языком, проносясь мимо дивана, словно вихрь ненужной активности, и на секунду Хосоку кажется, что в него чем-то швырнут. — Сейчас Новый год. Если ты продолжишь вредничать, у тебя будет отстойный год.
У меня уже сейчас отстойный год.
Зачеркните это.
Его жизнь отстойная.
— Ладно, хорошо. — Не пофиг ли ему? Пофиг. — Но это все еще очень тупо. Мы что, пятилетки?
Он не получает немедленного ответа, но на этот раз Сокджин бросает в него что-то с другого конца комнаты — гребаный тапок, как он отмечает, — что проносится мимо его головы и врезается в стену.
Очаровательно.
— Это называется дружба, и если тебе не нравится, можешь съехать, — шипит Сокджин, и Хосок слегка встревоженно поднимает бровь. — Можешь сегодня не вредничать? Заткнись, — Сокджин бросает и второй тапок. — Вылечи свой эмоциональный запор хоть раз в своей жизни.
Ладно.
— Жестоко, — бодро встревает Намджун, свернувшись в клубок на ковре, и Хосок может сказать, что он чувствует себя в их нынешней ситуации ничуть не лучше, чем он; в ловушке обязательств быть хорошим парнем. — Так его, Джинни.
— Он только что сказал мне съехать из дома, который никому не принадлежит, — недоверчиво бормочет Хосок, покончив со своей жизнью и этим годом, а прошло всего несколько часов. — Как тебе такое?
— Это Сокджин, — пожимает плечами Намджун, немного приподнимаясь, когда получает в лоб лист бумаги и ручку, которых они, честно говоря, никогда в жизни не видели. — Все, что он говорит, — брехня.
— Ой, отвали, — Хосок поворачивается боком на диван, когда Сокджин бросает посылки на него. Посылки, потому что он не знает, как их еще назвать. Но даже тогда он не может не согласиться с Намджуном. Сокджин безжалостен, и они должны бояться. Он бы и боялся, если бы не был так мертв внутри. — Это так по-детски, когда ты прекратишь? — добавляет он со стоном, скуля еще громче, когда Сокджин оборачивается и косится на него.
Он знает, что облажался, еще до того, как осознает это.
— Я даю тебе пять секунд, чтобы ты заткнулся и перестал притворяться, что ты не Бритни Спирс в этом доме. А теперь молитесь за хороший год и записывайте обещания.
Бритни Спирс.
— Но что, если я не хочу хороший год? — Но Хосок все равно берется за ручку, потому что взгляд, который Сокджин, примостившийся на кухонном столе, немного ужасает. — Или обещания?
Это ложь. Он хочет хороший год.
Он хочет, чтобы боль ушла.
— Тогда заткнись и все равно напиши какую-нибудь фигню. — Сокджин уже строчит на своем листе, и Хосок недоумевает, откуда он взял столько бумаги. — Я так устал от твоего депрессивного комплекса, пора просыпаться.
— Было бы отстойно, если бы у меня действительно была депрессия. Это меня расстроит, — парирует Хосок, прижимая кончик ручки к чистому листу бумаги, и понимает, что буквально ничего не хочет. — Ты отстойный, Джин.
Они это не всерьез.
Но боже, горечь неприятна.
— Эй, — Намджун неуклюже подползает к нему, пока не оказывается перед кофейным столиком и аккуратно кладет на него газету; по-прежнему пусто и все по-прежнему бессмысленно. — Это уже достаточно плохо, ты можешь заткнуться?
— Ты первый. — Когда это Хосок стал таким язвительным? — Я за тобой.
Он точно знает, когда.
— Просто запиши свои обещания и перестань строить из себя фламинго, — бросает в них Сокджин что-то еще, но промахивается на добрую сотню градусов; достаточно далеко, чтобы им было наплевать на это, потому что Сокджин всегда швыряется в них чем попало. — Я так устал от этого.
Удивительно (или нет), что этого достаточно, чтобы они заткнулись, и никто не сказал ни слова после этого, если хриплое дыхание Намджуна «фламинго?» не считается.
Хосок понимает
Он фламинго.
Грустный.
Однако, по правде говоря, он думает, что на самом деле у него есть свобода быть настолько озлобленным и язвительным, насколько он хочет.
Сокджин не давал им уснуть — насильно, конечно, — чтобы посмотреть новогодний фейерверк по телевизору для укрепления дружбы, хотя Хосок умолял лечь спать пораньше, потому что возвращался в танцевальную студию после столь долгого ожидания, кроме курения и грусти, надрал ему задницу шесть раз до воскресенья.
Но кто может отказать Сокджину?
Намджун никогда не сможет, слабак.
И Хосок почему-то тоже не может.
Так что нет, ему не особенно нравилось сидеть на диване, закутавшись в одеяла, далеко за полночь, с ноющими конечностями, которым горячий душ ничем не помог, и взглядом, устремленным на отвратительный фейерверк, но разум все еще со скоростью мили вспоминал его танцы.
Но он сделал это, потому что Сокджин чертовски ужасен, когда ему этого хочется.
Полное горе, на самом деле.
Но это не проблема, уверял он себя, когда ему, наконец, разрешили лечь спать, и они достаточно «подружились»; он мог просто поспать, снять боль и подумать о танцах, когда взойдет солнце.
Достаточно просто.
Хороший план.
То есть до тех пор, пока существование Сокджина болезненно не напомнило ему, что нет, ему не разрешалось спать, или грустить в покое, или делать что-то, черт возьми, что выглядело бы как «эмоциональная какашка», потому что, по-видимому, его вытащили из постели, чтобы записать Тупые Обещания в 6:30 утра, и это было лучше, чем сон.
«Но еще так рано!»
«Заткнись, обещания должны быть написаны заранее, перестань вредничать».
И он как бы знает, что Сокджин только пытается помочь, знает, что он знает о его разбитом сердце и его страданиях, но на самом деле, Хосок, может быть, мог бы обойтись без того, чтобы его вытаскивали из сна только для того, чтобы отпраздновать вместе.
Потому что он буквально не может.
Но Джин страшен, и даже его собственный парень не избежал проклятия фламинго, поэтому он решил, что спуститься в гостиную и все время ныть было лучшим вариантом, чем прямое неповиновение.
Его жизнь просто прекрасна.
И вот так Хосок обнаруживается сгорбившимся на диване, ручка все упирается в чистый лист бумаги, а в голове пусто. Он смотрит на маленькое черное чернильное пятнышко, растекающееся из-за того, что перо насильно вдавлено в бумагу, как будто это натолкнет его на идеи, и решает, что, возможно, отвратительное чернильное пятно может быть его новогодним обещанием.
Бросает украдкой взгляд на страницу Намджуна, на которой он что-то строчит, в нескольких сантиметрах от своей, и чуть не бьет его по голове, когда видит, что его список исчерпывающий и уже дошел до половины страницы.
Он не может вспомнить, как это — действительно чего-то хотеть.
Нет, дуется Хосок, щелкая ручкой. Он должен чего-то хотеть. Чего-нибудь. Чего угодно.
И нет, Мин Юнги — неподходящий ответ.
К черту всю его жизнь, и к черту это, к черту…
Хочу отвлечь Сокджина от себя, он пожимает плечами и пишет, потому что ему нужно что-то написать.
— Шикарно, — фыркает Намджун, когда поднимает взгляд, и Хосок понимает, что они оба пытаются обмануть друг друга. — Серьезно.
— Отвали. — Он на самом деле не сердится. В его словах никогда нет попытки поддеть. Ему просто грустно. — Это правда.
И хотя Намджун в отвратительной щенячьей любви со словами Сокджин, слезь с меня, он все равно фыркает и соглашается, но есть тот факт, что если бы он их не заставлял, они бы много лет назад на все забили.
Негласное соглашение, что без него они, вероятно, будут сидеть в тюрьме.
Помрут.
Хосок любит Сокджина.
Стать лучшим танцором, работать усерднее и, может быть, бросить курить, неохотно составляет он свой список обещаний-которые-он-забудет-через-две-минуты, и Хосок снова оказывается в тупике; не торопится и боковым зрением проглядывает аккуратно написанный список Намджуна, который пишет уже на другой стороне листа А4.
Хосок хочет послать подальше весь этот хангыль, но воздерживается. Ради общей безопасности.
— Новогодние обещания такие замечательные, правда же? — Сокджин улыбается из-за кухонного стола, уже сворачивая собственную страницу, и фыркает, когда Хосок и Намджун недоверчиво смотрят на него, плюс-минус несколько агрессивных взглядов. — О, да ладно вам. Расслабьтесь вы!
— Хорошо, нет, я люблю тебя, но ты нам говоришь? — Намджун приподнимает бровь, но тоже сворачивает страницу, напоминая Хосоку, что он, на самом деле, разочарование. — Как тут расслабиться? Мы сейчас могли бы спать.
— Вот именно, — бормочет Хосок, добавляя еще одно чернильное пятно под свой список, который вовсе не список, и задается вопросом, насколько 2016-й на самом деле будет отстойным. Фыркая, вдавливает ручку в страницу.
Выспаться и убить Сокджина. Может быть.
— Не могу поверить, что вы такие вредины в Новый год, — фыркает Сокджин, и Хосок уверен, что если бы у него были еще тапки, он бы их бросил. — Хорошо же писать обещания! Они помогают. Все, что мы делали в последнее время, — это тупо вели себя по отношению к самим себе и друг к другу, так почему бы не изменить ситуацию, понимаете? Построить планы?
Вопрос тяжело повис в воздухе, и Сокджин выжидающе приподнимает бровь; разочарованно фыркает, когда Намджун и Хосок просто тупо смотрят в ответ, потому что нет, они не понимают, о чем, черт возьми, он говорит.
Планы?
У них есть планы.
У них есть рэп, танцевальная работа. Типа того.
— Ладно, — Сокджин готов убивать, когда соскальзывает своими неуклюжими конечностями с кухонного стола из-за отсутствия реакции и задран носом, нежно сжимая в пальцах страницу с обещаниями. — Ну и оставайтесь такими. Давайте все притворимся, что ничего не случилось, и устроим вечеринку.
— Эй, — тупо бормочет Намджун, торопливо вставая на ноги и чуть не разрывая свой список ужасов пополам. Хосок почти закатывает глаза, но не делает этого, потому что к черту любовь, и к черту отношения, и к черту все неплатонические штуки, которые никто о нем не говорит. — Эй, почему ты такой?
— Потому что я вредина, — шипит Сокджин, но все равно позволяет Намджуну вцепиться в него, когда проходит мимо журнального столика с ненужным драматизмом, исходящим от него. — Я просто пытаюсь помочь, но я думаю, ты можешь повеселиться, будучи несчастным. Смотри, как мне пофиг.
Хорошо.
Оу.
Скоджин бросает короткий взгляд на Хосока, и тот сразу понимает, о чем они говорят.
Больше ничего не сказано и не сделано, но он прекрасно знает, что читает взгляд, и у него пересохло в горле.
Мы все скучаем по нему.
Только не мы.
Только Чон Хосок и его неспособность правильно жить.
Его неспособность перестать страдать.
— Джинни, остановись, — Намджун обнимает его за талию, а Хосок с завистью и откровенным раздражением наблюдает, как они оба вываливаются из комнаты и тащатся по главному коридору, скрываясь из виду ради общей безопасности и здравомыслия.
Они оставляют Хосока в гостиной наедине со своими мыслями и своим едва заполненным списком, и на секунду он думает просто выбросить его в мусорное ведро и избавиться от страданий, потому что никто этого не заметит.
Но нет, он вздыхает и снова вонзает перо в страницу; думает, почему он ненавидит себя и почему у Джина есть такой способ заставить его чувствовать себя самым виноватым в мире.
Перестать грубить всем и снова стать Бритни Спирс.
Может, станцевать кавер на Бритни Спирс.
Обязательно танцевальный кавер на Бритни Спирс.
Хосок все еще записывает все эти тупые обещания, которые приходят ему в голову из-за причин, когда начинаются звуки сверху; горячие, тяжелые стоны и скрип, и он почти останавливается из-за полного неверия в это, но затем пожимает плечами и вместо этого довольствуется косым взглядом на свою жизнь.
Потому что Намджун и Сокджин — самые отвратительные люди в мире, а Хосок просто застрял в порочном круге одиночества, его конечности иногда физически болят. Потому что они только что сдержанно накричали друг на друга и поссорились, но Сокджину можно отсосать меньше, чем за двадцать минут, а ему нет.
Проклятие из ада.
Найти перепих, строчит он, сосредоточенно высунув язык, и немного постанывает, когда его мысли тут же переключаются на Юнги, потому что к черту его, ему не нужно думать о Юнги, когда Юнги не думает о нем.
И ему определенно нужно перестать повторять про себя его имя как молитву, как будто это поможет, потому что ничего тут не поможет, и он просто нелюбим и чертовски одинок.
Преодолеть Юнги.
Хосок фыркнул бы от того, каким дерьмовым получился его список, но не стал бы.
Придумать лучшие обещания и спрятать тайник со смазкой Джуна.
Хосок до смешного быстро уходит из дома, когда звуки становятся слишком громкими и слишком знакомыми, и слишком много вьетнамских флэшбэков Юнги обрушиваются на него одновременно; как быстро его решения летят к черту, потому что как он бросит курить, ведь он одинок.
Зажигалка и пакет, зажатый в холодных кулаках, в миллионный раз за всю его жизнь напоминают ему, что его жизнь превратилась в полное дерьмо и, возможно, ему следует что-то с этим делать. Он возвращается к своему списку, который он оставил на кофейном столике, и мысленно напоминает себе, что нужно добавить это к нему. Это, и, возможно, извиниться перед Сокджином, пока он этим занимается.
Он закуривает сигарету и с облегчением вдыхает в легкие.
Обязательно извиниться перед Сокджином.
Он выкуривает третью сигарету — и пятое обещание, которое он явно забудет, как только вернется в дом и запишет его, потому что память ни к черту, — когда его настигает сокрушительное разочарование двухдневной давности, снова глубоко внутри, и это так неожиданно, что застает его врасплох.
На секунду Хосок не понимает, что происходит, потому что ему немного холодно, и все вдруг кажется пустым, но затем он пожимает плечами и понимает, что с тех пор, как Юнги ушел, все было пустым, и это чувство определенно не имеет ничего общего с Ким Тэхёном, которого нет поблизости, чтобы мудро сказать ему, что он умрет от рака легких.
Абсолютно ничего общего с этим.
Он вдыхает и вытаскивает сигарету из зубов, держа ее в проворных пальцах, и надеется, что дым заполнит пустоту, которая внезапно разрастается вирусом внутри тела.
Это чувство не так уж незнакомо, учитывая, что Хосок чувствовал его, когда его кровать была пуста, а также когда Юнги не любил его в ответ, когда он ушел и когда Ким Тэхён не…
Нет.
Дело не в его засранце-соседе.
— Господи, мать твою, боже, помоги мне, — бормочет он, добавляя нерешительное «определенно перестань курить эта хрень голову мутит» к своему списку обещаний в голове и надеется, что не забудет записать это. — Боже, спаси мою грешную душу.
А затем на всякий случай Хосок бросает сигарету на землю и наступает на нее обеими ценными ковровыми тапочками Сокджина, немного вздрагивает, но в целом ему наплевать.
Ему не нужно это обострение.
Он собирается вернуться внутрь, уснуть и уж точно не извиняться перед Сокджином, этим не-одиноким антисонным ублюдком…
— Уже уходишь? — Голос Тэхёна раздается где-то прямо над ним, и Хосок думает, что его рука незаконно быстро замирает в кармане спортивных штанов, где он копался в поисках ключа от дома; он быстро выскакивает обратно на крыльцо и вытягивает шею, чтобы посмотреть на соседний балкон, и быстро гноящаяся пустота заполняется Тэхёном, ухмыляющимся ему сверху, снова в раздражающей майке и шортах, и на его лице нет усталости. Только он и большая семейная пачка чипсов, прижатая к груди.
Хосок улыбается в ответ сквозь растерянное облегчение.
— Не хочешь еще покурить, хён? — Тэхен дразнит и жует как будто пять чипсов сразу с любопытством в глазах и ни разу не дрогнувшей улыбкой. Это восхитительно. — Или мы остановились на раковых палочках?
— Это у меня в обещаниях, — пожимает плечами Хосок, кладя зажигалку в карман и вместо этого глядя на улицу, потому что парень милый и сейчас не в настроении находить людей привлекательными. — Бросить курить.
Посмотреть, как все идет к чертям.
— Оу? — Тэхён по-прежнему противно ест, и хруст эхом разносится по их тихой улице богатых людей, которые, наверное, и близко не подошли бы к вредной еде. — И как это работает? Ты выкурил четыре сигареты по приколу?
Вот же засра…
— Три, — пожимает плечами Хосок, слегка удивленный тем, что находит время отвечать на болтовню этого пацана, но опять же, это хорошо отвлекает. — Ну, две с половиной, — он поворачивает голову и с любопытством смотрит на балкон, когда до него доходит вопрос. — Следил за мной?
Отчего-то эта идея посылает сноп мурашек по спине. Теперь это не совсем пустота. Другая пустота.
Хорошая.
Тэхён пожимает плечами, когда их взгляды встречаются, и Хосок задается вопросом, когда он начал смягчаться к абсолютно незнакомому человеку.
Это нужно прекратить.
— Ну, — когда Тэхен снова заговорил, ему удалось засунуть в рот еще штук десять чипсов, и из него вырвались взволнованные звуки. Это немного грубо. Намного милее. — Технически нет. Я только что был на балконе, и ты начал накачивать свое тело дерьмом, а меня толком и не заметил. — Он определенно растерялся. Хосок невольно улыбается. — Я не следил за тобой.
— Ты за мной следил. — Единственное решение проблемы замешательства и раздражения от того, что его задевают, — это задеть его в ответ. — Уверен, ты все время смотришь, как я курю, принцесса.
Когда Тэхёну не хватает слов за несколько секунд молчания, которые проходят между ними, Хосок лениво усмехается и снова поворачивается, чтобы посмотреть на улицу. Знает, что уже выиграл.
— Ты слишком льстишь себе, — бормочет Тэхён и очень шумно запихивает в рот еще чипсов. Хосок только фыркает, смотрит на тихие домики и на этом останавливается. — Мне не интересно смотреть на тебя, хён.
— Ну конечно, — Хосок заглядывает в дорого выглядящие сетчатые шторы на окне дома прямо перед их домом, пытается рассеянно сплести что-нибудь поэтическое из легкого снега на тротуаре и дороге, но у него ничего не получается. Ничего, кроме бледной кожи Юнги и почему-то безумной улыбки Тэхёна.
Стоп.
— Пожалуй, мне стоит вернуться внутрь, — бормочет он, только сейчас начав чувствовать холод, просачивающийся сквозь тонкую хлопчатобумажную рубашку, и клянется перестать курить, пока буквально не умер. Гипотермия не пойдет ему на пользу. — И тебе тоже.
Почему-то мысль о том, что Тэхёну холодно, оставляет во рту неприятный привкус. Хосок вспоминает его с момента, когда они виделись в последний раз, и почти вздрагивает от того, как сильно он не хочет, чтобы это повторилось.
— Ты буквально всегда холодный, хён, — смеётся Тэхён, громко и ярко, и Хосок небрежно скользит взглядом по фургону, припаркованному перед одним из домов прямо напротив их дома, прежде чем снова поднять взгляд, ненавидя то, как его сердце размякает при виде Тэхена в его странном выборе одежды и крошек во рту. Смеется, когда Тэхён поднимает бровь. — Это сигареты, клянусь.
Все дело в сигаретах.
— Ты всегда говоришь только о моем курении, заметил? — Хосок точно знает. — Буквально всегда.
— Это метафора, — улыбается Тэхен, вызывающе улыбаясь, и стонет, когда замешательство сочится в воздухе. — Это… метафора, — медленно повторяет он по-английски с ломаным, самым сильным акцентом, который Хосок когда-либо слышал, а собственные попытки он слышал несколько раз. — Понимаешь?
Он не понимает.
— О боже, хён, разве ты не знаешь Огастуса Уотерса? — Тэхён кажется обиженным молчанием, а Хосок чувствует себя виноватым, потому что кто это вообще… — Это метафора!
— Прости, кого? — Беги сейчас же. — Я не знаю, о чем ты говоришь.
— Это фильм, хён-ним, расслабься. — Раздражение, видимо, отразилось на его лице, потому что Тэхён фыркает от смеха, и Хосок решает, чёрт возьми, этот парень сейчас умрет от его рук. — Ты должен посмотреть! Может, тогда ты испугаешься рака легких!
О, да господи боже.
— Со мной все будет в порядке, — Хосок бросает на него раздраженный взгляд, прежде чем его ноги двигаются к входной двери, и этот разговор уже закончился в его голове, хотя его сердце ведет себя странно. Тэхён улыбается и машет ему пакетом чипсов на прощание. — Не волнуйся.
Я хочу, чтобы ты волновался.
Стоп, что.
— Я всегда беспокоюсь о своем любимом раковом хене, — серьёзно объявляет Тэхён, и он думает, что, может быть, им следует перестать разговаривать на двух разных уровнях земли. Может быть, пригласить его как-нибудь. Съесть вместе пиццу. Подружиться. Ну уж нет. — Но только если раковый хен беспокоится и о принцессе, потому что у принцессы нет времени на одностороннее беспокойство.
Господи.
— Конечно, я беспокоюсь о принцессе, — пожимает плечами Хосок и проклинает себя, когда понимает, что снова оказался на ступеньке крыльца. Проклинает себя снова, когда пытается говорить сухо об этом, и он даже не врет. Когда он стал таким мягким? Откуда взялось это прозвище? — Принцессе не о чем беспокоиться. — Почему он продолжает это повторять?
Тэхён ухмыляется ему, на его щеках появляется небольшой румянец, который, как уверен Хосок, не имеет ничего общего с холодом, и он выглядит мило; достаточно того, что Хосок почти приглашает его поговорить, но не делает этого, потому что это ужасная идея, а Намджун и Сокджин, вероятно, все еще занимаются сексом, и ему не нужно это слышать.
— Хочешь что-то спросить? — Тэхен теперь удобно опирается на перила — явный признак того, что он не собирается двигаться в ближайшее время, — и Хосок вздыхает, прежде чем тоже опуститься на ступеньку; гравий под ним холодный, а он тупой как пробка и простудится, зачем он это делает? — Потому что я правда хочу рассказать.
— Конечно. — И просто чтобы поразить Тэхёна, он вытаскивает сигарету и кладет ее между зубами, другой рукой доставая зажигалку; почти смеется над раздраженным фырканьем в ответ. — Тогда продолжай.
— Ты невыносим, — бормочет Тэхён и снова начинает чавкать. Хосок больше не смотрит на него, просто вдыхает дым и слушает. — Но да. Знаешь что? Я соврал.
— Соврал? — Он с любопытством поднимает бровь и лениво смотрит в небо. Идет снег. — О чем соврал?
Этот милый, низкий звонкий смех, способный разбудить мертвого.
Хосок такой мягкий.
— Знаешь, когда мы встретились, я подумал, о точно, я думал, что узнал тебя! И я слушаю Юнги-хёна? И все такое, — Тэхён звучит немного застенчиво, и на этот раз Хосок вытягивает шею, чтобы посмотреть на балкон. Угол странный, и он не очень хорошо видит, но он почти уверен, что парень покраснел.
Мило.
О, да блин.
— Ага?
— Ну, — он звучит застенчиво. Это не должно быть очаровательно. — Я соврал, потому что, ну. Ты, ммм… — еще более активно жует, и Хосок задается вопросом, не от волнения ли это. — Ты всегда был моим любимчиком в группе Юнги-хёна. И меня чуть не стошнило, когда я увидел тебя. Потому что, когда я переезжал сюда, я как бы знал, что мы переезжаем в район, где, по слухам, вы, ребята, живете. Но я не думал, что это правда.
— О, — выдыхает Хосок, выдыхая больше дыма, чем необходимо, но ему нравится.
— Да, я… я переехал из Пусана, — румянец Тэхёна теперь переливается в его голос, и это очень мило. Совсем не раздражает. — Мне очень нравятся твои танцы. И все такое.
— Спасибо, — Хосок наклоняется, глядит вверх и улыбается ему, потому что что это, если это не лучший способ отвлечься. Он не думал о Юнги и его боли в целом, сколько бы они ни разговаривали.
Ему нужен этот парень.
— Ага, ты… — растерялся. Определенно. — Ты действительно хороший. Очень хороший.
— Спасибо, — повторяет Хосок, и это всё смешно, и он такой улыбается. — Для меня это важно.
Тэхён издает счастливый звук и снова начинает жевать, и отсутствие ответа немного его разочаровывает. Удивительно, когда он на самом деле снова начал любить говорить и понял, что этому парню определенно нужно оставаться рядом.
— Ну, а что насчет тебя? — спрашивает он, когда Тэхен продолжает молчать и просто громко ест в течение добрых двух минут, а его сигарета начинает догорать. Не уверен, почему он хочет знать о Тэхёне. — Чем ты занимаешься?
Сидишь дома и бесишь меня до усрачки? Вряд ли.
— О, сейчас ничем, — радостно говорит Тэхён с полным ртом, и Хосок не может найти в себе силы возмутиться. — Я иду в университет в марте, так что сейчас у меня как раз академический отпуск!
— Идешь в университет? — это действительно удивляет, и Хосок вытягивает шею, чтобы оглядеться, пытаясь понять, выглядит ли он на восемнадцать, потому что не заметил. — Сколько тебе лет?
Почему-то осознание того, что он ничегошеньки не знает о Ким Тэхёне, немного раздражает его.
Все это раздражает его до глубины души.
Он не хочет думать об этом.
Тэхён сглатывает и смеется, и почему-то это звучит немного грустно.
— Мне только что исполнилось двадцать, хён.
Оу.
— Двадцать? — Хосок никогда не учился в университете, если не считать танцевальные шоу и стажировки, так что он не может быть в этом уверен. — Не слишком ли поздно для университета?
Заткнись, заткнись.
Тэхён снова смеется, и на этот раз это звучит действительно грустно, и Хосок чуть не пинает себя, потому что вот зачем он все портит.
— Ну да, поздновато для моего возраста. — Он ест чипсы, но энтузиазм полностью пропал. Это больно. — Просто случилось кое-что, и я подумал, что лучше начать попозже. В конце концов, это не не так уж и важно, но, — он снова жует, и Тэхёну до боли грустно, а Хосок готов убить себя за то, что всё испортил.
Это такая болезненная тема?
Господи, почему он никогда не может заткнуться?
— Точно. — Его одолевает желание выкурить еще одну сигарету, но он воздерживается. Тему тоже не продолжает, потому что так мало знает, и это отстой. — Что будешь изучать?
— Музыку, — Тэхён немного оживляется, но несильно, и Хосок удивляется, когда он стал настолько гиперчувствительным к эмоциям этого парня, потому что он просто знает, и это ужасно, учитывая. — Я пою и все такое.
— О, правда? — Почему-то это ужасно привлекательно. — Ну тогда надеюсь, что у тебя все получится, — искренне говорит он, прежде чем он успевает сказать что-то глупое, например «спой для меня, пообщайся со мной побольше».
— Спасибо, хён! — Тэхен замолкает и снова жует. А потом: — Ты ведь не учился в универе?
Нифига я не учился.
— Не-а, — сдается Хосок и просто вытаскивает еще одну сигарету; замечает, что сигареты кончаются. Также замечает, что это его пятая и его обещания мертвы и похоронены. — Я просто прошел короткие курсы и все.
Он удивляется, когда болтовня с Ким Тэхёном о всякой рутине без раздражения, стала чем-то особенным.
(Наверное, десять минут назад.)
— Хён слишком умный, — Тэхён кажется искренним, даже чересчур, и Хосок нежно фыркает, потому что этот парень слишком взвинчен, а он даже не заметил. — Ты и в танцах очень хорош! Мне нравятся новые видео!
Яркость немного вернулась, и Хосок затягивается дымом и вздыхает с облегчением.
— Спасибо, принцесса, — бормочет он с сигаретой во рту и лениво проводит глазами по окрестностям, по фургону, по домам, по тишине. Так спокойно. Такие разговоры успокаивают, и он хочет еще. Ему плевать, если он не понимает, что он чувствует, потому что жизнь слишком коротка для этого дерьма. — А как же твое садоводство? — Ему нужно что-то сказать. — Как дела?
Тэхён делает небольшую паузу, прежде чем ответить, и Хосок чуть не бьет себя по лицу, потому что паузы не значат ничего хорошего, и он не хочет продолжать поднимать триггерную чушь, но вот он здесь.
Но опять же, он не может знать.
— Я как бы разочаровался в этом, — тихо говорит Тэхен, и его сердце тут же замирает; на самом деле побуждает его двигаться вперед, чтобы он мог лучше смотреть вверх, и Тэхён выглядит немного грустным.
Немного холодным.
— Почему? — Хосок не должен казаться таким возмущенным, потому что он ничего не знает и не понимает. — Почему ты сдался?
Заткнись, Чон Хосок, сдохни, я все ненавижу…
— Зимой цветы не растут, — пожимает плечами Тэхён и лениво улыбается, когда их взгляды встречаются, но это как фальшивая улыбка двухдневной давности. Болезненно. — Я выращивал их для друга, но… Это не работает, и я не знаю, что еще можно сделать.
— Конечно, цветы растут зимой, — Хосок ни хрена не смыслит в садоводстве, но сейчас в его жизни нет смысла, так что он тоже может. — Надо просто знать, какие подходят для этого.
Бога ради…
— Нет, я знаю, — Тэхен вернулся к громкому чавканью, и почему-то это совсем не неловко. — Но я так устал от всего и… — Хосок удивленно кусает сигарету, потому что с чего это вдруг? Тэхён, кажется, тоже ловит себя на этом, потому что затыкается и исправляет предложение. — Не знаю. Я никогда не был садовником.
— Справедливо, — неловко бормочет Хосок, бросая на балкон, как он надеется, ободряющую улыбку, но осознание того, что он ничего не знает об этом парне, не заставляет его чувствовать себя очень хорошо. И все в беспорядке. — Я имею в виду, что я помогу, если ты захочешь передумать позже.
Остановись.
Тэхен молчит всего долю секунды, и Хосок думает, что он снова с грустью отключится, но затем он заговаривает, и все снова становится ярким.
— Спасибо, хён. Я это запомню.
Хосок пожимает плечами, одаривая его улыбкой, и его утешает то, что он даже не солгал.
— Не за что.
В его голове список обещаний фиксируется сам собой без его ведома, и он не пытается остановить его, потому что он хотел бы перестать быть несчастным и разбитым горем, а Ким Тэхён немного помогает ему забыться.
Быть рядом с Тэхеном и взять себя в руки.
Он милый.
Он поднимает голову к небу и медленно выдыхает, наблюдая, как дыхание смешивается с дымом из легких, а затем переводит взгляд на балкон; улыбается, когда видит улыбку Тэхена и знак мира.
Идет снег.
Но этот парень похож на солнце.
