16.2
1 апреля 2024 г., 18:00
Пятница, 1-е, 9:34
Нью-Йорк, США
Юнги никогда особенно хорошо не просыпался.
Сам по себе он не чутко спит, потому что когда-то проспал, пока Сокджин пылесосил свою комнату в три часа ночи просто потому, что весь день записывался и, честно говоря, не удосужился проснуться, чтобы спросить Сокджина, что он творит.
(Импульсы. Это были импульсы и тревога.)
И еще его соседи по дому ебаные мудаки, но никто не спрашивает.
Так что нет, он не чутко спит, но при правильных обстоятельствах ему не нужно много, чтобы прийти в сознание в рекордно короткие сроки. Молниеносная скорость. Иногда он встает на ноги еще до того, как проснется, и это ему потом аукается.
Ёжик Соник, как однажды ласково назвал его Намджун.
И, оглядываясь назад, блокнот, который Юнги бросил в него, стоил того.
Все, что нужно, чтобы вытащить его из мирного сна без сновидений на этот раз, — это мягкое прикосновение к его лицу, и если бы Юнги не был так дезориентирован, он, вероятно, смог бы определить, где именно.
Сквозь тяжесть в конечностях и резкое исчезновение ощущения, похожего на то, как если бы его снова бросили на матрас после ночи плавания, он чувствует, как кисточка проходит мимо его носа и проходит по его щекам. Мягчайший толчок, и он почти задумывается, должен ли он был вообще чувствовать его.
Но это глупо, и еще слишком рано для этого.
— Что? — устало бормочет он, протягивая руку, чтобы смахнуть какое-то ужасное насекомое, которое ползает по его лицу и превращает его жизнь в ад, и лишь слегка удивляется, когда где-то справа от него раздается писк, и его рука ловит поспешно удаляющиеся пальцы.
Хорошо.
Значит, это не насекомое.
Юнги хмыкает, небрежно хватаясь за грешную руку, которая только что его разбудила — худшее оскорбление — и его губы приподнимаются в ленивой улыбке, когда Чимин снова пищит; с опозданием замечает вес, растянувшийся почти на нем, волосы, щекочущие его подбородок.
— Извини, — тихое бормотание прямо в кожу на ключице, где рубашка соскользнула, но он не может не вздрогнуть. — Я разбудил тебя?
Юнги снова хмыкает, правильно переплетая их пальцы и прижимая их к простыням подальше от лица. Хотелось бы, чтобы у него была мотивация открыть глаза, потому что, как бы его сердце ни опухло, он все еще так устал.
— Нет, — просто мычит он, обхватывает свободной рукой Чимина и прижимает его к себе, решая, что им стоит просыпаться вместе почаще. Или вообще постоянно. Он никогда не чувствовал себя теплее. — Не разбудил.
— Но извини, — всё равно повторяет Чимин сонным голосом, приглушённым шеей Юнги. — Не хотел. Когда ты стал так чутко спать?
— Ты меня не разбудил, — настаивает Юнги и проводит рукой по спине Чимина, впитывая ощущение его тонкой футболки и его самого. Он полностью осознает, что это чувство полного блаженства не продлится долго, и тревога прошлой ночи рано или поздно настигнет его, поэтому он не зацикливается на этом. Не разрушает его для себя и просто прижимается к теплу, пока он еще может. — Правда.
Он дал слишком много обещаний, которые не сможет сдержать. Он это тоже прекрасно осознает.
— Ты лжец, подлый лжец. — Это все, что он получает в ответ, и как-то так просто снова становится легко. Как будто ничего сложного и не было.
Юнги думает, что в какой-то момент он, должно быть, снова заснул, потому что, когда он снова немного лучше осознает свое окружение, вес Чимина переместился прямо на его грудь, и обе его руки зарылись в его футболку, держась, как будто это спасательный круг, и, возможно, так оно и есть.
— Чиминни, — бормочет на автомате и проводит усталой рукой по волосами Чимина, мягким и приятным под его ладонью. От этого хочется привыкнуть ко всему этому без необходимости все время оглядываться через плечо.
Потому что просыпаться с Чимином легко, но так не должно быть.
— Чиминни, — снова выдыхает он и на этот раз находит в себе силы приоткрыть усталый глаз; тут же вздрагивает, когда солнечный свет, просачивающийся сквозь полуоткрытые шторы, бьет ему прямо в лицо, и для всего этого определенно еще слишком рано. Слишком рано так волноваться, сегодня, и по жизни, и вообще.
Он просто хочет хоть раз не волноваться.
Он заставляет себя открыть и другой глаз, уставившись в потолок слишком дорогого гостиничного номера, прежде чем отвести взгляд вниз, на взлохмаченную копну рыжих волос, мило выглядывающую из-под одеял, аккуратно спрятавшуюся его под подбородком, как будто там и место, и Юнги хочется плакать.
Тяжесть вчерашнего вечера, наконец, скатывается на него, как бы он ни хотел этого, как бы он ни хотел, чтобы ощущение «все в порядке» не кончалось, потому что не все в порядке, и кто-то причинил боль Чимину, и он проснулся из-за этого, трясясь и крича по крайней мере три раза за ночь, и Юнги не мог с этим ничего сделать.
Он не сможет удержать его от этой чертовой дыры, даже если попытается, и почему-то впервые за многие годы сожалеет о том, что уехал из Нью-Йорка.
— Чиминни, — он заставляет себя немного повысить голос, мягко поглаживая волосы Чимина и его бок так нежно, как только может, потому что им нужно срочно во всем разобраться, но все так тепло. — Чиминни, проснись, малыш.
Чимин сильнее прижимается к его груди, хватаясь крепче, и Юнги физически должен сморгнуть слезы, которые начинают гореть в глазах, потому что он такой маленький и красивый. Он впивается пальцами в футболку Чимина и чуть сильнее поглаживает его бедро.
— Чимин. — Как он мог не знать, насколько все было плохо на самом деле? Это была торговля людьми, чем он себя обманул? Как он позволил себе думать, что быть вместе так легко, как долго он еще будет видеть, как Чимину так больно? — Чимин, тебе нужно проснуться, хорошо, милый? Ты можешь проснуться?
— Юнги? — Чимин тихо бормочет в его рубашку, и Юнги гладит его по волосам чуть более настойчиво, потому что чувство умиротворения, которое было раньше, полностью испарилось, и теперь только вопрос времени, когда он действительно запаникует. Когда они оба запаникуют. — Юнги, я проснулся?
— Да, — Юнги сглатывает еще немного слез, потому что ему не нужно плакать прямо сейчас, но образ Чимина в синяках, рыдающего и от боли внезапно возвращается, и он не готов к этому так рано утром. Просто позволяю губам изогнуться в ту автоматическую ласковую улыбку, которая у него всегда появляется, когда Чимин делает буквально что угодно, и Чимин поднимает голову, чтобы устало посмотреть на него.
Его подводка для глаз размазана, волосы взлохмачены во всех возможных направлениях, а на шее расцветает засос, который, Юнги уверен, он и оставил, но он по-прежнему самое красивое существо, которое он когда-либо видел.
Настоящий ангел.
— Доброе утро, — улыбается он, благодарный за то, что ему не приходится притворяться, и нежно постукивает по бокам Чимина, улыбаясь шире, когда тот улыбается в ответ немного глуповато, как будто последствия того, что произошло прошлой ночью, не коснулись его. И боже, Юнги хочет, чтобы этого никогда не было. — Как ангел сегодня?
Все кажется таким легким.
Чимин хихикает, его глаза искрятся той милой улыбкой, в которую Юнги влюбился в детстве, и мысль о тех простых временах почти душит его. Но он не может сломаться прямо сейчас, когда все происходящее — его идея, поэтому Юнги просто улыбается в ответ, обхватив щеки ладонями и принимая его.
— Я в порядке, — застенчиво бормочет Чимин и пищит, когда Юнги щиплет его за щеки. — Стой, это что такое?
— Это я люблю тебя. — И он, очевидно, всегда мудр. — И сообщаю тебе, что ты сейчас такой горячий.
Глупость. Вот на что он идет, чтобы не рыдать, не начать извиняться за все и ни за что одновременно. Почему все так тяжело?
Почему прошлая ночь вообще случилась?
Чимин краснеет, его щеки теперь очень красные, и это достаточно мило, чтобы стереть беспокойство Юнги всего на одну долю секунды.
— Почему ты такой? — бормочет он, тянется к прикосновениям Юнги и краснеет еще сильнее, когда Юнги наклоняется над подушкой, чтобы оставить дрожащий поцелуй на его носу, потому что он этого заслуживает. Он заслуживает лучшего, чем то, что происходит с ним каждую ночь, и он до сих пор не хочет об этом думать. — Эй.
— Потому что я люблю тебя. — Я не хочу отпускать тебя. — Я так сильно тебя люблю.
Ему не нужно врать.
Но все так сложно.
— Я тоже тебя люблю, — немного застенчиво бормочет Чимин и слегка покачивается на груди, все еще держась руками за футболку Юнги; на секунду тот решает сохранить иллюзию, что всё в порядке, потому что, если Чимин этого не заметил, то он не собирается указывать на это.
Просто немного приподнимает голову над подушкой и позволяет Чимину наклониться с тихой, скрытной улыбкой, и когда их губы соприкасаются, почему-то в мире действительно все в порядке.
Всего на долю секунды.
А потом опять все идет к чертям.
Юнги наклоняет голову в поцелуе, рука поднимается, чтобы зарыться в волосы Чимина, и почему-то это блаженство, даже если у них пахнет изо рта и даже если они в странной позе, потому что это они, и это происходит.
Чимин немного смещается на нем, раздвигая губы с тихим звуком, и все в порядке, все в порядке, все будет в порядке.
Все хорошо…
Тихий болезненный всхлип заставляет Юнги остановиться, потому что все не в порядке, и он не может позволить себе забыть об этом, потому что мир такой отстойный.
— Оу, — выдыхает Чимин с комком в горле, и Юнги тут же отстраняется и смотрит на него с легкой тревогой, голова снова падает на подушку. То, как брови Чимина сведены вместе от боли, ничуть не уменьшает его тревогу.
— Чиминни?
— Я в порядке. — Но брови все еще сведены, как будто ему больно, и как вообще Юнги мог забыть? Не этот мир. — Извини. Просто, немного больно и…
— Эй, — Юнги уверен, что его голос тоже дрожит, и он чувствует себя ужасно из-за того, что медленно сходит с ума, потому что Чимин через столько прошел, у него сейчас нет свободы, но, черт возьми, господи. — Эй, Чиминни, не надо.
— Извини, — Чимин снова опускается на его грудь, отказываясь от поцелуя, и поникшие плечи — верный признак того, что он все вспомнил, и Юнги хочет избавиться от этого, потому что сколько боли его малыш должен вынести? Почему они не могут просто пожить в блаженстве хоть две секунды?
Но вот они здесь. Прошло больше двух секунд, и солнечный свет просачивается через окно чуть ярче. Время просыпаться.
— Не извиняйся, — тихо бормочет Юнги, проводя рукой по спине Чимина и глядя в потолок, потому что он никогда в жизни не чувствовал себя более побежденным. — Что болит, Минни? Как помочь?
Конечно, никак.
Но он хочет. Очень хочет.
Чимин грустно пожимает плечами, и каждая крупица отдаленного застенчивого счастья, которое исходило от него, превращается в мусор вместе с душой и рассудком Юнги.
— Я просто… — Пожалуйста, только не плачь. — Я не знаю. Я пошевелился, и стало больно. Там внизу. Извини. Было не больно в первый раз — он фыркает, его малыш будет плакать, и Юнги не может ничего с этим поделать. — С одного угла. Просто не надо было двигаться, вот и все. Все нормально.
В этом нет ничего нормального.
— Все плохо? — Голос Юнги мягок, и он успокаивающе проводит рукой по волосам Чимина, жалея, что не может забрать боль, потому что она там, внизу, и ужасы и последствия душит его. — Я могу тебе помочь?
Чимин поднимает голову, чтобы посмотреть на него, и в его глазах непролитые слезы и глубочайшее отчаяние. Слишком много печали в таком маленьком человеке, который так заслуживает великих вещей в этом мире.
— Ты можешь обнять меня, пока мне не пришлось возвращаться, — тихо бормочет он, уткнувшись лицом в шею, и на этот раз беспомощная слеза скатывается из глаза Юнги в подушку, но он ничего не говорит. — Боль не такая уж сильная. Я действительно привык к этому.
От этого ни разу не лучше, хочет он закричать.
— Ладно, — вместо этого соглашается он, крепко обнимая Чимина и прикидывая, что если он обхватит его достаточно сильно, ему не придется возвращаться. Или раниться. И им не придется сталкиваться с последствиями того, что, черт возьми, происходит вокруг них. Потому что быть вместе так легко в теории, так легко отмахнуться от рисков, как это было с Юнги, потому что это не может быть так уж плохо, но это так плохо, и он не хочет снова видеть Чимина таким, потому что он может перестать существовать прямо здесь и сейчас.
— Я не хочу возвращаться, — тихо говорит Чимин и прижимается еще ближе, всего лишь короткое предложение, но это как удар. — Я правда не хочу в-возвращаться.
— Эй, — мягко шикает на него Юнги скорее для здравомыслия, потому что все так болит, и его утро пошло к чертям. Хотя он не может себе представить, как у них может быть доброе утро после такой ночи. — Я знаю, что не хочешь, — сглатывает он. И, черт возьми, он разбрасывается пустыми обещаниями, потому что в этом мире ему больше ничего не нужно. — А я сказал, что вытащу тебя оттуда,. Никто больше не причинит тебе вреда.
Ложь, пустая ложь.
Он не может вечно прятать его в этом гостиничном номере.
Но он очень надеется, что сможет.
— Надо. — Чимин тихонько поворачивает голову, чтобы нежно поцеловать Юнги в ключицу, и он отмечает, что это становится привычкой. — Я говорил тебе. Это моя работа. Неважно, чего я хочу, я просто ною…
— Это важно. — Может быть, он немного в отчаянии, но он даже не может винить себя за откровенный бред. Ему нужно сказать это, ему нужно успокоить, потому что это все, что он может сделать. — Это важно, Чимин. Важно, чего ты хочешь, и я не позволю тебе оставаться там долго. Я вытащу тебя. Если не сегодня… Тогда я… — теперь Чимин смотрит на него, глаза немного расширены и блестят, но в них есть странная беспомощная надежда, и от этого Юнги чувствует себя паршиво. — Я… мы что-нибудь придумаем. Хорошо? Я знаю, ты сказал, что это плохо, и, может быть, я приуменьшил это, но… Но больше нет, — его тошнит от слов, но он не может остановиться. — Там плохо. Я не оставлю тебя там одного. Я буквально…
— Я тоже не хочу быть там, — мягко пожимает плечами Чимин, снова усаживаясь и отводя взгляд, отчего становится легче. — Я бы не сказал это до того, как ты вернулся, но я не хочу больше там находиться.
— Тогда отлично, — Юнги — идиот, и ему нужно заткнуться, но он все равно продолжает выдавать заверения. — Я вытащу тебя. Я не знаю, как, — добавляет он, когда Чимин смотрит на него с открытым ртом и грустным выражением лица, потому что он не слушает. — Или когда. Я верну тебя сегодня как-нибудь, хорошо? Но ты не останешься там, я не могу видеть, как тебе снова и снова причиняют боль…
— Это моя работа…
— Я знаю, — плавно продолжает он, и ему уже все надоело. — Признаюсь, я не знал, насколько это будет плохо, и это было довольно глупо с моей стороны. Я обманывал себя, но я хотел, чтобы ты ушел тогда, и я хочу, чтобы ты ушел сейчас. Больше, чем раньше.
Тишина, опустившаяся на них, растягивается, и Юнги понимает, что Чимин не знает, что сказать, и все это пустые надежды. Он знает, что надежды пусты, но ему нужно, чтобы он поверил, потому что иначе это ни хрена не сработает…
— Я звонил тебе со своего телефона, — тихо произносит Чимин, когда прерывает свой внутренний монолог, а Юнги даже не помнил этого. — И я оставил его там. И у них сейчас может быть твой номер, так что я не…
— Я сломаю свой телефон, если хочешь, — тут же выпаливает Юнги и вздрагивает. — Я сломаю его.
— Не надо, — он хотя бы тихо смеется. — На самом деле, я не знаю, нужно ли это вообще. Понятия не имею, — его голос робкий, приглушенный кожей, и Юнги поднимает бровь к потолку. — Я не знаю, как работает отслеживание, и…
— Стой, что?
— Ладно, не ори, — стонет Чимин, ударяя его в бок, но Юнги не становится менее растерянным. — Они никогда ничего не объясняют. Они просто сказали, что телефоны отслеживаются для определения нашего местонахождения, и наши звонки отслеживаются, и все такое, понятно? Вот так. Это имеет смысл?
«Нет», — хочет он сказать, потому что и правда же нет.
— Ну… Наверно.
— Да. — Чимин почему-то удовлетворен, решительно кивает, и Юнги все еще хочет сказать ему, что это ни хрена не объясняет. Потому что, если он беспокоится об этом, значит, это плохо. — Так что мне нужно вернуться, потому что я оставил телефон в комнате, и если кто-то проверит его, я в жопе, потому что меня там нет…
— Я понимаю, Чиминни. — Юнги хочет, чтобы Чимин больше никогда не нервничал. Никогда. Он клянется, что как только они выберутся из этой дыры, он больше никогда не позволит себе волноваться. — Мы вернем тебя сейчас. А потом мы что-нибудь придумаем и вытащим тебя навсегда.
Так размыто.
Чимин молчит еще несколько секунд, просто позволяя Юнги провести рукой вверх и вниз по его спине, прежде чем кивнуть, всего лишь малейшее движение, но этого достаточно, чтобы облегчение пронеслось по комнате.
— Да. Я хотел бы. Я хотел бы быть с тобой, если я когда-нибудь смогу выбраться, — это тихое признание, даже не длинное предложение, но Юнги чувствует, с чем оно связано, и его сердце немного болит. — Ты знаешь? Может быть, я смогу.
Я не хочу возвращаться в Ларчмонт. Но никто не озвучивает.
— Ага, — бормочет Юнги, слегка кивая. — Да, хорошо.
И как-то так просто это сказать.
---
— Ты пялишься, — тихо бормочет Чимин и приоткрывает глаза, откидывая голову назад на полотенце-подушку, которую Юнги укладывает на краю ванны: — Это самая корейская вещь, которую ты когда-либо делал, — и слегка улыбается, когда Юнги переводит взгляд вверх, чтобы посмотреть на него в зеркало. Конечно, он смотрит на Чимина, и, конечно, он не такой ловкий, как он думает, но собирается ли он признать это? Нет. — Теперь ты снова пялишься. — Это только потому, что ты что-то сказал, Чиминни, — бормочет Юнги через зубную щетку, но тоже улыбается. Не говорит Чимину, что трудно не пялиться, когда он такой красивый и лежит в куче мыльных пузырей, как будто ему здесь место. И он делает. Он заслуживает лучшего. — Я не смотрел. — Ну конечно, — голос Чимина устал, почему-то он все равно звучит игриво и язвительно, он наклоняет голову набок и снова закрывает глаза. Юнги еще раз осматривает его в отражении, прежде чем наклониться, чтобы выплюнуть зубную пасту в раковину, и не задумывается о том, как это по-семейному. — У меня есть дела поважнее, чем пялиться на тебя в ванне, — он полощет рот и прячет улыбку, потому что все может быть тяжело, но сейчас все в порядке. — Конечно. — Он точно устал. Юнги думает, может, он позволит ему вздремнуть в ванне. — Избавляешься от утреннего запаха изо рта, да? — Нет у меня никакого запаха. — Должно быть нелегко вот так рычать. Особенно когда Чимина ждет ад, как только он сделает шаг назад в квартиру, когда все так отстойно. — Я слишком хорош для этого. — Ты слишком хорош для меня, — пожимает плечами Чимин как будто небрежно и с закрытыми глазами кладет руки в мыльную воду; проводит ими по щекам как будто тоже небрежно, и Юнги не знает, то ли он очарован, то ли обеспокоен. Просто смотрит за его спиной на ванну в зеркале и все равно улыбается. — Как и эта ванна. Да, дома реально отстойные ванны. — Это пятизвездочный отель, Чиминни, — фыркает Юнги, оборачиваясь и опираясь локтями на стойку раковины. — Ты заслуживаешь пятизвездочных ванн. Чимин приоткрывает глаза, и легкий румянец заливает его щеки под пеной, «Я не заслуживаю ничего», — почти бормочет он, но затем снова закрывает глаза, и Юнги выпускает дыхание, которое он неосознанно сдерживал. Может быть, странно смотреть на Чимина вот так, когда он голый, весь в синяках, скрыт под десятью слоями пены и галактической бомбой для ванны, которую Юнги бросил туда на всякий случай, но он красивый и комфортный, и, очевидно, теплые ванны помогают справиться с болью, так что он не собирается спорить. («Я хочу помочь с болью, но я ни хрена в этом не понимаю». «Ну, Трэ всегда делает мне ванну, когда совсем плохо». «Кто это, черт возьми?» «Трэ? Это он помог мне сходить на свидание — подожди, ты ревнуешь? Тишина. «Юнги, о боже, ты ревнуешь?» «Конечно, нет») Однако в конце концов он выходит из ванной, когда им становится немного неловко, и он может сказать, что Чимину не совсем… комфортно, когда на него смотрят, когда он такой, но он бы пялился на него весь день, если бы мог. Вероятно, управлял бы храмом Пак Чимина, если бы кто-то позволил ему. Если бы у них было время. — Зубная щетка на прилавке, малыш, — кричит он из двери, дергая ручку, потому что не хочет выпускать Чимина из поля зрения ни на секунду, но ему нужно этого не делать. Он все равно должен уйти. — А если тебе понадобится помощь, просто позови меня. Чимин сонно мычит, втирая пену в волосы, и Юнги думает, что это самое бедное существо, которое он когда-либо видел, но и самое милое, поэтому он ничего не говорит; проглатывает «разве это не противно, Чиминни» и просто бросается на кровать со всей тяжестью человека, чья жизнь превратилась в сплошное дерьмо, но человека, которого это устраивает. Эффект Пак Чимина. Его мысли блуждают и красноречиво напоминают ему, что у него нет плана на случай, если Чимин действительно попадет в беду из-за того, что отключил свой телефон, или о том, как именно он собирается вытащить его. Юнги чувствует себя немного глупо. Это провал. Тупой провал. И отчего-то он злится. Он тянется к телефону, прежде чем соображает, что делает. Вздрагивает, когда видит, что остается 16%, и извиняется перед ним. Группа: придурки Вы: ладно Вы: так. Я собираюсь вытащить Чимина оттуда Вы: У меня нет плана. Но блин, прошлая ночь была дикой Вы: кто-то буквально затрахал и ранил его в воскресенье, и он позвонил мне, и я типа Вы: : '(; ((((((((( Вы: но он отключил свой телефон. ну тот, который отлеживается Вы: если я умру, похороните меня в Тэгу Вы: короче, кто-нибудь, позвоните мне в скайп, мне нужна помощь Вы: вы не можете спать, сейчас только полночь Вы: проснитесь блин Вы: да ладно почему вы все бесполезные Соки: сука. слушай меня Соки: ты засранец Соки: почему ты спамишь в самый неподходящий момент? Вы: ПРИВЕТ, ДЕТКА, ПОЗВОНИ МНЕ ПО СКАЙПУ Соки: ПОШЕЛ ТЫ, хорошо, дай мне добраться до ноута, и когда ты вернешься, ты купишь мне пиццу на десять дней Юнги, клянусь богом, я тебя засужу, я собирался лечь спать Вы: люблю тебя! Юнги вздыхает с облегчением, тянется за зарядкой, которая как-то оказалась под кроватью, как он умудрился превратить этот гостиничный номер в подобие дома. Это некомфортно. Юнги подключает провод, смотрит, как он закачивает жизненные соки в телефон, который потенциально может разрушить его жизнь в следующие двадцать четыре часа, и снова открывает чат с легким вздохом, потому что он внезапно отключается, и это его собственная вина. И он даже не может сказать им, чтобы они отвалили, потому что они ему нужны. Иногда Юнги думает, что он может быть немного неблагодарным. Джун: ооооо, звонок по скайпу, кто-то умер? Вы: наверно, сеть скоро будет у меня на хвосте и все конец, не поминайте лихом целую Джун: это была шутка, ты, самокритичный засранец Вы: С ЧЕГО ЭТО ВДРУГ САМОКРИТИЧНО Мать Джин: скажи это еще раз Соки: я беру свой ноутбук Вы: не буквально, чимину было так больно, что он не понимал, что делает Соки: подожди, покажи мне Чимина, я не думаю, что я его как следует видел, Я ДОСТАЮ КАМЕРУ Ты: остынь Ты: он в ванне, я покажу тебе его, когда выйдет, если захочет. Мать Джин: оу, ты отправил его в ванну Мать Джин: тамблеровская парочка! Вы: убирайся из моей жизни Юнги невольно фыркает, потому что говорить Сокджину свалить из его жизни довольно смело, потому что он никуда не денется без своей разношерстной банды засранцев. И это то, что заставляет его жить, и ему нельзя ныть по этому поводу. Соки: включаю ноут Соки: да покажи мне того, по кому ты сохнешь Вы: эй Соки: ну правда, как кто-то может быть так влюблен? Соки: ноут грузится Вы: не нарывайся Хосок Джун: ОН ОБРАЩАЕТСЯ ПО ПОЛНОМУ ИМЕНИ ПОКА Мать Джин: ААААА Вы: серьезно не доставайте чимина а не то я вас достану Вы: Чон Вы: Ху Вы: Сок Соки: Ху-Сок. Вы: прекрасно Юнги отодвигает ноутбук и нерешительно извиняется перед ним за то, что оставил его брошенным под кроватью так долго, удивляясь с немного большим беспокойством, насколько комфортно ему на самом деле в этой одноразовой жизни в гостиничном номере. Ему нужно взять себя в руки. Мать Джин: Ху-Сок Мать Джин: нет, это опечатка. Джун: ху сок лоытфиарофв Соки: Клянусь богом, я переезжаю в Кванджу, вот прям сейчас Соки: ноут загрузился Соки: где тебя носит Вы: подожди Юнги наклоняется, чтобы украдкой заглянуть в приоткрытую дверь ванной, и вздыхает с некоторым облегчением или, может быть, беспокойством, когда не видит никакого движения. Интересно, Чимин заснул там. Наверно, ему это нужно. Ему нужен сон и комфорт. Просто пожимает плечами и включает скайп, по большей части игнорируя цирк в телефоне. Решает, что на самом деле он не неблагодарный и просто окружен сволочами. В хорошем смысле. Так что все в порядке. Лицо Хосока немного зернистое и намного более сонное, и Юнги почти фыркает от взгляда, который он бросает на него, прищурившись и явно устав. Он почти чувствует себя плохо из-за того, что поддерживает его, но опять же, он не будет чувствовать себя плохо из-за этого, когда умрет, поэтому ему нужно сделать это сейчас. Или когда получит смертельное ранение. Кома сейчас звучит не очень хорошо. — Выглядишь по-уродски, — невозмутимо говорит Хосок и подпирает подбородок ладонями, устало моргая, и Юнги немного тупо моргает в ответ, потому что какого хрена… — Ты блондин и уродлив, Юнгз. — Для тебя хён, — кисло замечает Юнги, хотя Хосок никогда не называл его хёном, за исключением их неловких начальных фаз, когда они не знали, насколько это глупо. Время от времени он почти что по привычке смотрит в сторону ванной комнаты, а затем снова смотрит на экран. — Кстати, прости, что не даю поспать. Мне просто нужен был совет и все такое, а я в этом ни хрена не смыслю. — Ну, по крайней мере, ты знаешь, уродец. — Ладно, заткнись, — Юнги не ноет. — Можешь позвать Намджуна и Джина? Мне нужен подробный совет. — Не могу поверить в эту наглость, — Хосок моргает, а затем саркастически хихикает, но его рука уже тянется к телефону. — Ты звонишь мне, будишь, но меня тебе мало. — Драмы-то сколько. — Хорошо, готово, я их позвал. — Хосок смотрит в кадр, и камера трясется, как будто он пытался ударить по экрану. Едва он упускает взгляд, когда экран блокировки загорается текстами, и, конечно же, он слишком ленив, чтобы сходить и позвать их самому. Они находятся в одном доме. — Так ты будешь говорить или мы подождем монстра IQ и маму, прежде чем ты сможешь успешно заставить меня чувствовать себя неадекватным? Господи бо… — Хосок, ты — придурок, — сухо тянет Юнги, снова переводя взгляд на ванную, прежде чем спохватывается. — Самый большой, самый противный… — Запатентовано, чувак. — Просто ужасен. Долю секунды они смотрят друг на друга, сверля друг друга взглядами, а потом Хосок сдается и улыбается. Улыбка широкая и ласковая, и Юнги на одну секунду позволяет себе подумать о том, что, возможно, все будет хорошо. Так было до тех пор, пока им не напомнили, что Сокджин умеет разбивать надежды и заставлять людей чувствовать себя глупо, и ладно, может быть, все медленно катится к чертям собачьим. — Позвольте мне прояснить ситуацию, — недоверчиво бормочет он, прижимаясь к боку Намджуна, а Хосок и Юнги оба чертовски одиноки, боже. — Чимин звонил тебе со своего отслеживаемого телефона, а он не должен был этого делать. — Типа того, — бормочет Юнги, осторожно бросая взгляд на ванную, а затем пожимая плечами на экран. — Я думаю, у него будет много проблем. Например, это будет считаться подозрительным, и если они действительно отследят звонок, тогда… — Земля пухом, — мудро кивает Хосок. — Да. Много раз. — Точно, — Сокджин уже устал от них. Они понимают. — Значит, очевидно, что если они обратят пристальное внимание на это, у них теперь есть твой номер телефона. — Зачем ты это говоришь? — Он не ноет. Он известный, сильный независимый рэпер. — Я знаю, что мы облажались. — Хорошо. У банды по торговле людьми есть номер телефона Юнги, черт возьми. — Это будто сериал какой-то. — Сокджин, давай сейчас без сериалов, — Хосок слегка пинает его в бедро, и Юнги понимает, что скучает по ним. Очень сильно скучает. Он ненавидит их. Но скучает. — Ему нужна помощь. — Я что хочу сказать. — Намджун в основном молчит, как будто смирился с надвигающимися кровавыми последствиями «Большого облома», и, честно говоря, Юнги тоже. — Единственное, что вы можете сделать, это либо молиться, ну или разбить твой телефон, или сменить номер. А потом еще помолиться за Минни Маус, потому что его телефон у них на радаре. Черт. Почему они об этом не подумали? — Ты хочешь сказать, что мне легче, чем Чимину? Намджун, клянусь… — Ну да, — Сокджин все еще задолбанный. И сонный. Юнги никогда в жизни не видел его таким милым. — Что, по-твоему, происходит? Типа. У вас там сеть по торговле людьми, вы ходите на свидания, ваши телефоны отслеживаются и все такое из боевиков, теперь еще у них есть твой номер. Типа. Что, по-твоему, должно было случиться? Только хорошее, потому что мне пять лет. — Не знаю, — пожимает плечами Юнги, навострив уши, когда в ванной плещется вода. — Наверное, я просто был наивен. — Все в порядке, — Хосок гладит камеру, и это немного странно, но мило. — Если ты хочешь наивности, я думаю, что влюбился в нашего надоедливого соседа, но я расскажу об этом позже. — Что, в какого? — с любопытством спрашивает Намджун, как только Хосок смеется: — Переспи с ним, Хосоки. Наступает неловкая пауза, после чего кто-то громко фыркает — вероятно, Сокджин — и все смеются, как будто Юнги не могут убить с любую секунду. — Но все-таки, — Хосок быстро машет руками, и все они неловко затыкаются. — Ладно, ладно. Юнги. Смерть. — Да. — Он умрет. — Ну типа. Я не знал, как все обернется. Но потом… Я видел, как вчера Чимину было больно, понимаете? И он плакал и говорил, что не хочет туда возвращаться. И я просто… — В ванной раздается более громкий всплеск, и Юнги осмеливается взглянуть туда, но ничего не видит. — Я тоже не хочу, чтобы он возвращался. Он, очевидно, должен уже вернуться, потому что он оставил там свой телефон, и когда он вернется, может быть, они сделают что-то плохое. Но я тоже не могу удержать его здесь, и это отстой. — Так в итоге ты хочешь просто… вытащить его оттуда? — Он никогда раньше не слышал, чтобы Хосок звучал так мягко. Это странно. — Да. — Звучит просто. — Да, хочу. — Ну что ж, тогда, — Намджун поднимает бровь и целует Сокджина в макушку, когда тот сонно бормочет что-то, что не улавливает микрофон. — Он здесь, нет телефона, чтобы проследить за вами обоими. Просто держи его там, они не узнают, где он. Оу. — Подождите, это я могу. Так ведь? — Нет, это глупо, — бормочет Сокджин скептически. Немного сбит с толку этой глупостью, но Юнги этого не понимает. — Если он будет держать его здесь, тогда что? Как долго? Вернется ли он в родительский дом? Вмешает ли он полицию? Юнги вернется домой? В долгосрочной перспективе это не сработает. — И это у тебя самый высокий IQ, Джун, — фыркает Хосок, и даже Юнги немного шокирован тем, как легко Сокджину заставить их чувствовать себя безмозглыми. Настоящая мать. — Но ладно. — Так что, по-вашему, мне делать? — Теперь он может видеть, как Чимин выходит из ванны и приподнимает бровь, глядя в дверь; Юнги думает, не нужно ли помочь, но Чимин сам вытирается, поэтому он решает, что все в порядке. Он в порядке. — На что здесь лучше всего рассчитывать? — Он не скрывает, что вопрос адресован непосредственно Сокджину, потому что все остальные ведут себя очень глупо. — Этот звонок называется «Юнги тупой, а Джин умный», например, я-то тут зачем. — Заткнись. — Блин. — Так вот, — Сокджин прижимается к боку Намджуна, бросая взгляд на Хосока, и Юнги бы фыркнул, если бы не был так напуган за свою жизнь. А еще тут Чимин, красивый и голый, и он отказывается смотреть. — Я бы сказал — а у меня нет опыта в подобном дерьме, — что ты умрешь, ха-ха, но… — Джин. — …я бы сказал, если ты хочешь вытащить Чимина, тебе нужен план. Которого у тебя нет. — Вечно мудрый. Вечно снисходительный. — Лучше всего тебе сменить номер или телефон, и, если ты чувствуешь себя великодушным, купи и Чимину новый телефон. Так что это больше не повторится. Оу. Об этом он не думал. — О да, потому что этого не будет в их записях. — Ладно, может быть, он думал об этом. Немного. — Хорошо. Новый телефон для Чимина. Новый номер для меня? Хорошо. Почему это так просто? — Верно, это всё лишь допущение, что сеть сейчас не преследует Чимина и не знает, что он ушел, — бормочет Сокджин, и он устал, но Юнги может умереть. — Но новый телефон помог бы Чимину больше общаться с тобой. Новый номер… — Не надо это озвучивать. — …означал бы, что они отстанут, если нечего будет отслеживать. — Вот зачем надо такое озвучивать? — стонет Юнги, на этот раз без стыда, и смотрит, когда Хосок фыркает. — Серьезно. — Потому что ты тупой, — зевает Сокджин. — Пока никто не отслеживает Чимина, пройдитесь по магазинам. Соберись с мыслями и возьми себя в руки. — Да, мам, — сухо бормочет Юнги, бросая беглый взгляд в сторону ванной и, возможно, он немного откидывается назад, чтобы посмотреть, что делает Чимин, но это никого не касается. Он замотался в полотенце и чистит зубы. Замечательно. — А потом я верну его туда? — И скажи ему, чтобы он спрятал свой новый телефон. — Мне кажется, что у Сокджина IQ может быть выше, чем у меня, — фыркает Намджун, и никто даже не может с этим не согласиться. Зернистая картинка немного фризит, и Юнги думает, что кудахтающее лицо Хосока выглядит демоническим, но держит это при себе, потому что может умереть. — Да. — Но в конце концов я его вытащу. — Юнги думает, что звучит как заезженная пластинка. — Когда у меня есть план… — И когда ты знаешь, что Чимин хочет сделать, если он когда-нибудь выберется, и все такое, да, — голос Сокджина становится немного мягким и добрым. Все должны быть мягкими, когда дело касается Чимина. — Ты мог бы и сейчас, но конкретного плана сейчас. Там нельзя вечно прятаться, и возникнет много вопросов… — Ладно, Джин, — Юнги понимает, что он бормочет во сне. Это надолго. — Может, вмешать полицию? Он вернется домой? Знаете… — Джинни, пора спать, — с легкостью перебивает его Намджун, и все вместе вздыхают с облегчением. — Мы поговорим о побеге позже. Во что превратилась их жизнь? В планы побега. — Ага, спасибо, — сердечно благодарит Юнги. — Я займусь телефоном прямо сейчас. — Хорошо, и я надеюсь, что за это время никто не занялся делом Чимина, — Хосок звучит не так мягко, как Сокджин, но все в порядке. — Я иду спать, если ты думаешь, что не умрешь скоро. Потому что мы все устали. — Конечно, — он почти закатывает глаза, но сдерживается. — Спокойной ночи, а я буду транслировать свою кончину в прямом эфире. — Пришли фотки! — Сокджин посылает воздушный поцелуй, и все это на удивление легко, учитывая бардак в их жизни. — И счастливого Нового года! Оу. Что. — Счастливого чего? — Юнги поднимает бровь, взгляд скользит по дате и времени на ноуте, и он немного встревожен, когда видит маленькое 01.01.2016, смотрящее на него. — Какого хрена, декабрь закончился? — Блин, Мин, когда я подумал, что ты не прислал новогоднее сообщение, я подумал, что ты запутался в часовых поясах, — фыркает Намджун. Сегодня Новый год? — Ты правда забыл? — Ага. Забыл. Простите. С Новым Годом? — Он уже прошел, придурок, но да, — фыркает Хосок, и Юнги замечает, что Сокджин заснул. — Не умирай и скорее возвращайся домой. — И затем он машет рукой, и его взгляд немного смягчается, но он отключается, прежде чем Юнги успевает над ним посмеяться. Хорошо. Уже январь. Круто. Юнги откидывается на локтях на подушки, смотрит на экран Skype, а потом снова в сторону ванной и даже не может заставить себя подумать, что он стремный, потому что это Чимин, а Чимин его, и пусть все идут к черту. Уже январь. Он приподнимает бровь, наблюдая, как Чимин слегка поглаживает волосы, а затем лицо, нежно улыбаясь. В феврале он должен продлевать контракт, а это значит, что у него есть чуть больше месяца на это. И будь он проклят, если снова оставит Чимина здесь одного. Только не снова. Он больше не уйдет. Чимин умывает лицо, замечает он, и перебрасывает ноги в носках над кроватью, пальцы внезапно тянутся просто обнять, успокоить, потому что у него нет плана, но все будет хорошо, и он и, может быть, Чонгук, наконец, смогут выбраться из этой адской дыры. Все будет хорошо. Ему просто нужен хороший план побега. Надежный. Он что-нибудь придумает. Может быть, они с Чимином вместе сбегут в Сеул. — С Новым годом, — мягко говорит Юнги, прислоняясь к дверному косяку ванной, и улыбается, когда Чимин смотрит на него с пеной на лице, лишь слегка расширив глаза. — Будем надеяться, что у нас будет хороший год. — Новый год? — с любопытством спрашивает Чимин, наклоняясь, чтобы плеснуть водой на лицо, и Юнги почти фыркает, потому что он так же удивлен. — Ага. Я тоже забыл. Все в порядке. — Кажется, я вспомнил об этом несколько дней назад, — настаивает Чимин, и Юнги почти говорит ему не говорить, пока он умывается, но это слишком мило, поэтому он просто улыбается. — Да. — Ты прекрасен. — В любом случае, это не важно. Счастливой пятницы, Чиминни! Захочет ли Чимин поехать с ним в Сеул? Или захочет просто остаться в Нью-Йорке со своими родителями? У Чимина есть паспорт? Вряд ли. Может ли он сделать его? У него есть документы? Миллион вопросов. Ни одного ответа. — Счастливой пятницы, — хихикает Чимин, корча гримасу, когда немного пены стекает с его губ, и Юнги размякает. — Плохая идея. — Ужасная. — Никто не комментирует двойной смысл. Месяц. У них больше месяца, чтобы во всем разобраться. — Если ты выберешься, — мягко спрашивает Юнги, и Чимин кивает, давая понять, что слушает, трет лицо и пытается смыть подводку. — Из сети. Потому что, когда мы что-нибудь придумаем, и я вытащу тебя. — Это обещание. — Может, ты… — Это звучит похоже на предложение руки и сердца, и он социально некомпетентен. Боится отказа. — Хочешь поехать со мной, и, может, с Чонгуком в Сеул? Уехать отсюда и все такое? Возникает пауза, и он не уверен, то ли это из-за того, что Чимин колеблется, то ли из-за воды на лице, но когда он снова смотрит на него, его глаза немного испуганы. Еще немного затуманены. Но уверены. Вздох облегчения. — Да, — голос Чимина тихий, но звучит уверенно. — Я хочу быть с тобой. Всегда. Господи Иисусе. — Я тоже, — Юнги не может сдержать дурацкую улыбку, расплывающуюся по лицу, потому что теперь не имеет значения, чем что у него за работа — не то чтобы это когда-то было важно, но сейчас действительно не имеет значения — или тот факт, что побег не очень-то легкое дело, или тот факт, что непонятно, как сейчас доставить Чимина в Сеул, но как же он сейчас уверен. — Я хочу взять тебя с собой в Сеул. Определенно. Перестань повторяться. Чимин слегка улыбается, рассеянно вытирая глаза мокрыми кулаками, и это так мило, к этому так легко привыкнуть. — Я бы хотел поехать с тобой в Сеул. — Боже, как сердце Юнги разрывается. — Но сначала нам нужно пройти через много дерьма, Юнги, — его голос мягкий, немного испуганный, и ноги Юнги движутся к нему, прежде чем он соображает, что делает. — Я ведь даже не знаю, что сейчас происходит в доме. А как я поеду в Сеул, если у меня нет паспорта, понимаешь? — Его тошнит от слов. — Или как это будет… — Мы что-нибудь придумаем, — он благодарит каждое счастливое божество за то, что он родился чуть выше Пак Чимина, потому что они такие красивые, — думает Юнги, нависая над любовью всей своей жизни с самой незначительной разницей в росте. — В любом случае, мои друзья умнее меня. Я вытащу тебя из этого места. Обещаю. И почему-то это уже не звучит так пусто. Рястянуто. Но не пусто. — Это с ними ты разговаривал? — Голос Чимина мягкий, а взгляд немного застенчивый, и Юнги с опозданием понимает, что он в одном полотенце. Понимает, что ему, вероятно, следует немного отступить, но не может себя заставить. — Я слышал, как ты разговариваешь. — Хм? — он не отвлекается. Пробегает взглядом по ключицам Чимина, прежде чем понимает, что, наверное, ведет себя немного жутковато, и делает шаг назад. Из соображений безопасности. Его собственной. — Да. — Что он вообще говорит. — Да, с ними. — Как они? — спрашивает Чимин, и он не может сказать, это вежливость или ему действительно не все равно. Смотрит, как он снова наклоняется над раковиной и снова начинает тереть глаза. — О чем вы все говорили? О тебе. — Да так, — Юнги хочет обнять его, и желание просто прикоснуться сводит его с ума. Заткнись, Мин Юнги. — О тебе. О планах побега и всем таком. Я спросил совет о телефонах. — Оу? — Чимин бросает на него краткий очень испуганный взгляд. Это невыносимо. — И что они сказали? — Ну… — Юнги не понимает, почему его сердце так колотится в груди, учитывая, что ему уже не двенадцать, но вот он здесь, с пересохшим горлом и глазами, отчаянно пытающимися не смотреть на голую спину Чимина. Потому что он взрослый. Это безумие. Он просто пожимает плечами, прислоняется к стойке раковины и думает, сколько времени потребуется, чтобы убрать подводку с глаз. — Они сказали, я должен купить себе новый телефон или номер. — Он уже забыл. — И купить тебе новый телефон, чтобы мы могли быть на связи. Он приподнимает бровь, когда Чимин удивленно смотрит на него. — На что смотришь? Он такой красивый. — Купить мне телефон? — Чимин хмурится, рыжие волосы красиво падают на его лицо, и Юнги думает, что он единственный существующий человек, который выглядит неземным с мокрыми волосами. — Типа секретный? — Ну, наверное, да. — Он уже забыл. — Значит, мы с тобой сможем поговорить, не рискуя нашими шеями? До тех пор, пока я не найду способ вытащить тебя и Чонгука из этого места навсегда. — Значит, мы серьезно? — Чимин слегка наклоняет голову, и Юнги почти обижается, пока не замечает маленькую обнадеживающую улыбку на его красивом лице. — Потому что я просто… — он нервно покусывает губы, и почему Юнги вдруг превратился в неумелого подростка на гормонах. — Я имел в виду это, когда сказал, что не хочу возвращаться. И… — Мы серьезно, — Юнги делает шаг назад к нему, потому что больше никаких слез, и он слышит заминку в голосе Чимина. — Я знаю, что есть миллион вещей, о которых нужно подумать, и паспорта, и я не знаю, просто… Мы во всем разберемся, хорошо? Я обещал, что вытащу тебя оттуда. Если не сегодня, то скоро, и тогда мы сможем… — вопреки здравому смыслу, он протягивает руки и кладет Чимину на плечи. Немного натирает, кожа прикасается к коже, и ему двенадцать. — Мы можем поехать в Сеул, малыш. Скоро. Скоро. — Правда? — Его голос дрожит, и он инстинктивно наклоняется ближе к прикосновению Юнги, и нет, мозг Юнги ничуть не вспыхивает. — Ты вытащишь меня отсюда? — Да, — улыбается он, несмотря на то, что его мозг кипит, потому что они так хорошо сочетаются друг с другом. Слишком хорошо. — Обещаю. Я скоро вытащу тебя. На секунду они замолкают, и Юнги чувствует, как в воздухе витают вопросы, слишком много вопросов, а ответов недостаточно. Что с телефоном? Что, если они уже ищут Чимина? Что, если все закончится еще до того, как они начнут? Как, черт возьми, они собираются выбраться? Миллион вопросов. И все они испаряются, когда Чимин делает тихий вдох и немного наклоняется, с тихим звуком прижимается губами к губам Юнги, и все тут же исчезает. Остальное не важно. Чимин не понимает, как они оказываются на кровати, его голая спина прижимается к простыням, а Юнги лижет его рот с таким пылом, с такой любовью, что у него немного кружится голова; руки на его щеках, шее, бедрах, повсюду, и он никогда в жизни не чувствовал себя более желанным. — Юнги, — выдыхает он, откидывая голову назад на подушку и позволяя тому прикусить свою челюсть со странной свирепостью. Настолько сильно, что даже не имеет значения, что дома его ждет куча дерьма, страсть так ярко горит между ними, что он даже не понимает, что все еще в полотенце, такой обнаженный, пока Юнги все еще в футболке и пижамных штанах, потому что он был в этом положении слишком много раз, но никогда не чувствовал, что все его существо горит. — Ю-Юнги. — Тсс, все нормально, — Юнги лениво целует его в щеку, или, может быть, он просто целует, чтобы прикоснуться, но Чимин понимает, что никогда больше не хотел, чтобы к нему прикасались. — Я здесь, малыш. Как долго, почти спрашивает он, но потом понимает, что в этом нет смысла, потому что Юнги обещал отвезти его в Сеул, он обещал, они поедут вместе, и он никогда не останется один и… — Ох, — вздыхает он, когда Юнги сильно и глубоко всасывается в его шею, это единственное место рядом с плечом, которое заставляет его светиться, а он никогда не чувствовал ничего подобного в своей жизни. — Ю-Юнги, пожалуйста… — Все в порядке, — голос Юнги немного грубый, немного сиплый и тонет прямо в его коже. — Все в порядке, Чиминни. Спокойно. Но я спокоен. — Я… — Чимин обнаруживает, что он действительно не может сосредоточиться, когда губы Юнги касаются его повсюду, потому что это приятно, а не отстойно, и он не знает, как с этим справиться. — Я не… — бормочет он, всхлипывая, когда Юнги нежно целует его за ухом, и это все слишком. — Я… это… Это немного нелепо, думает он, когда Юнги отстраняется, чтобы посмотреть на него сверху вниз, и он такой красивый, с растрепанными светлыми волосами и слегка затуманенными глазами. И его губы, черт возьми, Чимин хнычет, просто глядя на них, потому что они опухшие и влажные, и это он сделал. Это немного нелепо, потому что они делали это раньше несколько раз, они целовались, целовались и прикасались друг к другу, но сегодня что-то не так. Сегодня это слишком. Сегодня кажется, что любовь вливается в него с каждым прикосновением, а сердце Чимина не перестает стучать в его груди. Интересно, слышит ли Юнги. — Все хорошо? — Юнги немного откашливается и проводит рукой по волосам Чимина, убирает челку со лба, и все это настолько ошеломляет, что он чувствует, что не может дышать. — Расслабься, Чиминни. Я ничего не буду делать, хорошо? — Хм? — Его сердце колотится, и он не может сосредоточиться. Что он имеет в виду, говоря, что ничего не сделает, прикоснись ко мне, прикоснись ко мне, пожалуйста. — Я… — он тяжело сглатывает и со всей силой, которую может собрать, поднимает руку в надежде, что Юнги понял намек, потому что хочет, чтобы он снова был у него во рту. Он хочет, чтобы Юнги был повсюду, и он не может дышать. — Малыш, что случилось? — Юнги наклоняет голову, смотрит терпеливо и переплетает пальцы с дрожащими пальцами Чимина, и нет, поцелуй меня. — Я ничего не делаю, обещаю, — а затем, к его большому замешательству, поднимает свободную руку, словно сдаваясь. — Не бойся, все в порядке. Нет. Нет. — Т-ты, — Чимину кажется, что он может физически сгореть, если тепло тела не прижмет его к матрасу в следующие пять секунд, и это смешно. Он никогда не чувствовал себя так, он не знает, почему… — Ты меня не пугаешь, я х-хочу… Нелепо. Они делали это раньше. Почему сегодня все по-другому? — Малыш? — Юнги снова наклоняется, и слава богу, потому что он сейчас взорвется. — Поговори со мной. В чем дело? В первый раз за годы все в порядке, пожалуйста… Стресс из-за телефона, стресс из-за возвращения, стресс из-за того, что все пойдет не так, но по какой-то причине все, о чем Чимин может думать, — это обещания и прикосновения, и его мозг как в тумане. Перегруженный. Ошеломленный. — Я чувствую, — он сглатывает, ноги отчего-то дрожат, и он чувствует, будто умирает, даже не зная, как это озвучить. Внутри него повсюду огонь. Почему Юнги просто не поцелует его? — Я… пожалуйста. — Ему почти стыдно за прерывистый стон, который вырывается у него, и когда Юнги встревоженно поднимает бровь, он почти чувствует, что сделал что-то не так, но он не может дышать. — Пожалуйста, просто поцелуй меня. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — Ладно, — Юнги выдыхает смех, тихий звук облегчения, а затем нежно проводит рукой по волосам Чимина, и они снова целуются, немного отчаянно, немного неуклюже, влажно и неряшливо, но счастливый стон, который не может сдержать Чимин, — это явный признак того, что ему наплевать. Он стонет чуть громче, когда Юнги облизывает его рот и глотает тихие звуки, и все одновременно и слишком много, и недостаточно, и он не знает, что делать. Просто протягивает трясущиеся руки и хватает Юнги за футболку так сильно, как только может, потому что больше никогда не хочет отпускать. Они вместе поедут в Сеул, и тогда ему никогда не придется заставлять себя, да, потому что Юнги пообещал, что ему не придется возвращаться, и он будет в безопасности, счастлив и… — Я… — у него перехватывает дыхание, когда Юнги перемещается прямо на него, и их промежности на долю секунды соприкасаются. Это происходит с ним не в первый раз, учитывая все грязные, отвратительные вещи, которые он когда-либо делал с людьми, но с Юнги, милым, внимательным Юнги, который всегда держал его подальше от него, это кажется чище всего на свете. Такого он никогда раньше не чувствовал. Желание просто прикоснуться к нему сильно и ярко горит в груди, когда это происходит снова, на этот раз более сильное прикосновение, и Юнги резко втягивает воздух в губы, и Чимин чувствует, что разваливается на части. Потому что люди и раньше прикасались к нему, но это никогда раньше не вызывало у него горячих волн желания. Ох. О нет. — Ох, — он слабо дышит, постанывая, когда Юнги прижимается губами к его губам, и ноги теперь дрожат сильнее. Он не уверен, что это из-за нервозности, связанной с возвращением на работу, или нервозности из-за того, что его поймают, или, может быть, это просто нетерпение наконец-то поехать в Сеул, и почему он вообще зациклился на этом? Но нет, он обнаруживает, когда его ноги инстинктивно смыкаются под полотенцем сквозь жгучую потребность, которая пронзает его позвоночник прямо в промежность, это не так. Его ноги дрожат, потому что он хочет, чтобы к нему прикоснулись. О, нет. — Чимин, — выдыхает Юнги, нежно облизывая его челюсть, и вопросительно целует его в подбородок, когда все, что он получает в ответ, — это прерывистый стон. — Чимин, ты хочешь, чтобы я остановился? Чимин снова стонет, руки трясутся, когда он крепко сжимает спину Юнги, потому что у него кружится голова, а такого раньше не случалось. Такого не бывает, у него не может встать сейчас, он же просто не способен… — Чимин, — голос мягкий, как мед, и хорошие дни, и дом, и Чимин скулит, когда возбуждение прорывается прямо внизу, потому что в этом нет ничего возбуждающего, и он не возбуждался годами. — Малыш? — Я… — сомкни ноги, сомкни ноги. Он внезапно осознает тот факт, что между ним и Юнги нет ничего, кроме полотенца, единственного полотенца на его… его области, и он не может поверить, что позволил этому случиться. — Я не хочу. — Он сжимает бедра настолько, насколько это возможно, он не шлюха, у него не встанет. — Юнги, я… — Эй, — Юнги приподнимается на локтях и слезает с него, и Чимин всхлипывает из-за отсутствия прикосновений, потому что этого недостаточно. — Чиминни, что случилось? — Мягкое прикосновение большого пальца к переносице, и Чимин вздрагивает от того, сколько тепла оно посылает ему в пах. Стоп, стоп, стоп. — Тебе больно? — Голос Юнги звучит извиняющимся, он все еще мягок, и теперь он сидит правильно, колени по бокам Чимина, и он почти скулит, потому что все не так. — Чимин, расслабься, все в порядке… — Нет. — У него, похоже, гипервентиляция, и член начинает немного болеть. — Нет, нет, ты не п-понимаешь, — он тоже не понимает. Такого не бывает, такого не было уже много лет, почему он все портит? — Это, это… — Малыш, если ты думаешь, что обязан сделать для меня что-то, чего ты не хочешь делать, то это не так, — голос Юнги тверд, и когда он обхватывает раскрасневшуюся щеку Чимина своей бледной рукой, его прикосновение слишком уверенно. — Хорошо? Почему он не понимает? — Дело не в этом, — в этот момент Чимин просто всхлипывает, прикрывая руку Юнги одной рукой, а остальную часть лица другой, потому что он так смущен, и его промежность горит, и он практически голый, что он творит? — Юнги, это… — как он вообще это говорит? Как он может говорить это, когда его горло перехватывает от смущения, а Юнги ласково смотрит на него сверху вниз самым терпеливым взглядом в мире и шикает, как будто он ребенок. Он просто сжимает ноги до боли и надеется на лучшее. — Никогда. Я никогда раньше не делал этого. Чимин почти проклинает румянец, заливающий щеки, но Юнги выглядит понимающим и сбитым с толку, и ему хочется плакать. — Я никогда… — для пояснения он убирает руку от лица и неуверенно указывает рукой на промежность, а Юнги поднимает бровь, бросает вопросительный взгляд ему за спину… — Я… — Чимин уверен, что его сейчас вырвет. — Я не хотел, прости… — Что? — Юнги выдыхает, и он все еще звучит немного смущенно, выглядит немного смущенным, когда поворачивается, чтобы посмотреть на него, и все это чертовски смущает. — Чиминни? — Это… — Стоп, стоп, стоп. — Я не знаю, что с-случилось… Это ложь. Он точно знает, что произошло. Он позволил себе слишком увлечься, под кайфом от мысли, что наконец-то просто поедет в Сеул с настоящим Юнги, слишком свободный от перспективы того, что уже скоро ему не придется страдать каждую ночь, достаточно, чтобы он перестал заботиться обо всем, даже о доме, и теперь он все испортил. — Малыш, — усмехается Юнги, успокаивающе проводя рукой по шее, и это успокаивает, а он этого не заслуживает. Все равно с всхлипом наклоняется к прикосновению. — Чимин, ты… у тебя стоит? Это простой вопрос, ненужный, учитывая, что Чимин может чувствовать стояк, даже если не видит, и он не уверен, хочет ли это видеть этот бугорок в полотенце, на который они не обратили никакого внимания. Простой, прямолинейный вопрос, но он вызывает мурашки по спине, и, как и другие, он заканчивается прямо в промежности. Он не готов, чтобы справиться с этим. — Д-да, — застенчиво бормочет он, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза, потому что он не уверен, так ли все должно быть, но он ничего не мог с собой поделать, все было так ошеломляюще и… — П-прости, я не хотел. У меня такого не б-было раньше, клянусь и… — Чиминни, — голос Юнги мягкий, он наклоняется, чтобы целомудренно, успокаивающе поцеловать уголок его рта. Улыбается в кожу, когда Чимина немного трясет, потому что он не знает, что делать. — Чиминни, все в порядке. — Я не хотел, — он не знает, почему бормочет, но не может остановиться, потому что нервничает, и внезапно его настигает осознание, сколько проблем у него может быть с сетью, и он ведь должен вернуться на работу завтра, и это не будет хорошо, и это не подходящее время. — Я не… я не… — В этом нет ничего плохого. — Как он может говорить так уверенно? Чимин не чувствовал этого годами, и он не уверен, почему он не чувствует себя отвратительно, но он должен, потому что это запрещено, и он все испортит. — Нет ничего плохого в том, чтобы чувствовать себя хорошо, милый. — Но… — В этом так много неправильного, так много, и когда Юнги отклоняется и уходит, ужас, который пронзает его, очень болезненный, потому что он себе противен, ему противно и… — Все в порядке, — успокаивающе говорит Юнги, словно повторяя колыбельную, и его прикосновения такие же мягкие, когда он нежно проводит кончиками пальцев по животу, но тепло, скапливающееся во всем теле Чимина, становится только хуже; настолько хуже, что он сжимает простыню в липком кулаке, потому что это уже слишком, и он уже забыл, что такое возбуждение. Это немного жалко. — Все в порядке, — повторяет Юнги, проводя пальцами по бедру Чимина, но мягко, без намерения. Будто он не пытается торопиться, и это хорошо. Это хорошо. Ему не кажется, что застенчивая выпуклость на его полотенце — это плохо, не тогда, когда к нему прикасаются так, как будто он стоит миллиона звезд. — Это нормально, малыш. — Это… — он никогда. — Я никогда раньше этого не делал, — это тихое, застенчивое признание, и он думает, что уже говорил это раньше, но по тому, как Юнги моргает, устроившись между его ног, он думает, что может быть, и нет. — У меня такого раньше не было. Я не знаю, почему это случилось и… — Что, у тебя встал? — Юнги сейчас выглядит немного шокированным, как будто не может в это поверить, но Чимин думает, что это совсем не невероятно. Он знает много людей в сети, которые не кончают. Много людей. — У тебя никогда не вставал? Почему он звучит сердитым, о нет. — П-прости. Я… я тоже не знаю, что случилось. Мы ц-целовались раньше, я не знаю, что я с-сделал. — Стоп, — мягко говорит Юнги, нежно проводя руками по его бедрам над полотенцем, этим чертовым полотенцем, и если оно предназначено для его успокоения, оно работает. — Приятные ощущения — это нормально. Это совершенно нормально, ясно? Когда ты со мной, ты можешь возбудиться, сколько захочешь. Если бы Чимин не был таким растерянным и легкомысленным, он бы почти подумал, что тон Юнги немного обеспокоенный, немного огорченный. Но он не может останавливаться на этом, потому что ему скоро нужно возвращаться, и это так хорошо, что он даже не беспокоится об этом. Как будто у них есть все время мира. — Ладно, — шепчет он, и он уверен, что слишком сильно краснеет, потому что это Юнги, и он не испытывает отвращения и… — Я… я учту, да. — Хороший мальчик, — похвала едва слышна, как будто она не предназначалась для того, чтобы кто-то другой услышал, но Чимин слышит, и огонь в его теле теперь немного усиливается. — Мой прекрасный, великолепный мальчик. — Не надо, — хнычет он, руки, сжимающие простыни, трясутся, но он ничего не может с этим сделать; Юнги смотрит на него так, как будто он самая дорогая вещь в мире. Просто упивается им. — Ю-Юнги, я… — Тс-с-с. — Такой нежный. Всегда нежный, и ноги Чимина теперь дрожат намного сильнее, настолько, что он застенчиво распрямляет их, потому что скрывать нечего, и ему стыдно, но не сильно. — Расслабься, малыш, все в порядке. Нормально чувствовать себя хорошо, — и, словно чтобы подчеркнуть, Юнги проводит бледной рукой прямо по выпуклости его члена — всего лишь самое мягкое прикосновение, но этого достаточно, чтобы заставить Чимина вскрикнуть, и он снова ошеломлен. — Я отвезу тебя обратно в Сеул, хорошо? Скоро. Только я и ты, и Чонгука тоже возьмем! Звучит мило, правда? — Это не по теме, но это самое приятное, что Чимин когда-либо слышал в своей жизни; он не может сдержать стон. — Д-да, — он не может дышать. — Забери меня отсюда. — Конечно, заберу, — шепчет Юнги, проводя большим пальцем по свободному узлу, удерживающему полотенце на месте, и смотрит на Чимина сквозь челку полуприкрытыми глазами. — Хочешь, я позабочусь об этом, малыш? Что ж, такого вопроса ему еще никто в жизни не задавал. — Я… — Чимин вздрагивает, потому что он не уверен, но его тело соглашается, хотя это смешно, потому что его тело никогда не соглашалось. Секс — это боль. Секс всегда был болью, тогда почему… — Я просто никогда… я не был. Никто никогда… — Я не собираюсь делать ничего, чего ты не хочешь, — Юнги слегка улыбается, его тон искренний, но глаза немного грустные. Как будто он не может этого понять, и не слишком много проблем у Чимина? — Все зависит от тебя. Но он не знает, какого хрена он хочет и… — Никто не заставлял меня чувствовать себя хорошо р-раньше. — Неуверенность выплескивается, как прорвавшаяся плотина, и он чувствует себя ребенком, потому что Юнги, вероятно, трахнул так много людей в Сеуле, а у него за четыре года даже ни разу не встал. — Я н-не знаю, как это делается и… Он знает, как это делается. Он видел, как это делают клиенты. Просто никто никогда не делал этого с ним. — Малыш, — выдыхает Юнги, нежно поглаживая руками его бока, и это так приятно, так интимно, что у Чимина даже не хватает духу сказать ему, что ему щекотно. Или, может быть, он уже знает. Помнит это все то время назад. — Может… — он задыхается. Он грустный, о нет. — Могу я сделать тебе приятно? Неуверенный вопрос, но Чимин читает в нем отчаяние. Он не понимает, почему Юнги звучит так грустно, так хочет показать ему удовольствие, пока не понимает, что его ситуация не совсем нормальная, и о боже, он должен вернуться после этого. Как он переживет всю эту боль, зная, что это может быть приятно? — Я н-не… — Да, пожалуйста. — Я д-должен вернуться, и я не могу… — Я не сделаю ничего, чего ты не хочешь, — искренне говорит он. Такой нежный. Просто мягко прикасается к узлу его полотенца, прежде чем полностью убрать руку. — Все в порядке. — Н-нет. — Нет, вернись. — Чимин тяжело сглатывает, и, несмотря на общее напряжение, он не может поверить, что это то, что его тело и мозг превращают в приоритет. — Ты м-можешь, просто… Просто, пожалуйста. — Просто пообещай мне это. Что ты меня скоро заберешь, что мне не придется после этого болеть, пожалуйста. — Я н-не могу больше возвращаться к работе после этого, и скоро и… — Обещаю, — голос Юнги мягкий, обещание твердое и решительное, и Чимин чуть не всхлипывает от облегчения. — Я увезу тебя отсюда. В Сеул, — его ловкие пальцы искусны и терпеливы, когда он медленно развязывает полотенце, и, о боже, это происходит, и Чимин не знает, что с собой делать; он не умеет это с таким справляться. Не помнит, каково было чувствовать себя хорошо, но вот он здесь. И Юнги смотрит на него так, будто он красивый. И он ненавидит это. И он никогда ничего не любил больше. ** — Совершенно нормально чувствовать себя хорошо, — бормочет он, осторожно отодвигая мягкую ткань в сторону, не торопясь, и Чимин почти обо всем забывает, потому что его ноги снова начали дрожать, и как он должен справляться с возбуждением? — И совершенно нормально хотеть что-то с этим сделать, — холодный воздух комнаты ударяет по его голому члену, и Чимину почти стыдно за всхлип, который вырывается у него, потому что он был голым и выставленным напоказ так много раз, что потерял счет, но никто не смотрел на него так пристально, как Юнги. — Позволь мне позаботиться о тебе, малыш. — Ю-Юнги, — хнычет он от желания сомкнуть ноги, потому что он беззащитный, уродливый и голый, а Юнги великолепен, даже во всей одежде. Это несправедливо. — Я… — Посмотри на себя, малыш, — воркует Юнги, нежно шикая на него, а затем рука касается его члена, и кажется, что все горит. — Ты такой красивый. Очень красивый. Чимин не уверен, стоит ли его благодарить. Но это и не нужно, потому что Юнги использует именно эту долю секунды размышлений как сигнал, чтобы нежно обхватить рукой его полутвердый член, и мысли Чимина тут же умирают. — О, — выдыхает он, слегка сжимая пальцы на ногах, когда Юнги нежно улыбается ему и чуть-чуть шевелит рукой, как будто Чимин сделан из стекла. Как будто он что-то драгоценное; Чимин с трудом переводит дыхание и кладет голову на подушку, потому что совершенно забыл, что это за чувство. — Ю-Юнги, я… — Все в порядке, — нежно. Внимательно. Рука Юнги теперь движется чуть быстрее, и Чимин смутно думает, что, может быть, это плохая идея, может быть, им не стоит торопиться с этим, но тут большой палец скользит по его щели, и все в его голове заикается. Нет. Он ждал этого четыре года боли. Он выберется. Он выберется. Он может себе это позволить. — Нормально чувствовать себя хорошо, — он даже больше не слушает Юнги, слишком ошарашенный от руки на его члене, и все расплывается. Чимин чувствует себя слабым в отдаленной части его мозга, которой сейчас все равно, потому что он уже так взволнован, и это было всего лишь несколько мягких поглаживаний нежности. — Детка, все в порядке. Это нормально. Ты так хорошо справляешься. Чимин хнычет, зарываясь лицом в подушку, и он тоже был здесь миллион раз, но на этот раз он делает это не от боли, и это пугает и волнует его одновременно. Юнги возбуждает его. — Молодец, — просто мягко говорит Юнги, и Чимин думает, слушает ли он вообще в этот момент, потому что ничто не имеет значения, кроме легкой дрожи удовольствия в теле, и он никогда не чувствовал ничего подобного уже много лет. Он помнит, как дрочил, когда все было в порядке, а он был невежественным подростком, но сомневается, что это когда-либо было так приятно. — Какой молодец, я так тебя люблю. — Ты заберешь меня? — он бездумно скулит, фраза прерывается стоном, и он стонет высоким и громким голосом, когда Юнги наклоняется, пока не оказывается на уровне его члена, и горячий воздух касается его. — Заберешь меня отсюда? А-а я… — Скоро, — обещает он, и его голос уже становится хриплым, он обнаруживает ту маленькую густую протяжность, которая доходит прямо до члена Чимина. — Скоро больше никаких страданий. Я обещаю. Скоро, скоро, скоро. — Черт, — немного прерывисто стонет Чимин даже не может заставить себя устыдиться, потому что это не кажется грязным, и он собирается всхлипнуть от простого ощущения того, что его просто переполняет хорошее самочувствие. Даже слишком хорошее, и он задается вопросом, не спит ли он. — Я… — Это нормально — чувствовать себя хорошо. — Юнги повторяет снова и снова, но звучит хорошо, и Чимин умоляюще смотрит на него сверху вниз; это зрелище, на самом деле, как он просто присел между ног Чимина, как будто ему там место, глаза затуманены, а волосы уже взлохмачены. По ногам Чимина прокатываются приступы желания, и он дрожит еще сильнее, сверхчувствительный к бледной руке, которая теперь движется намного быстрее, и да, это нормально — чувствовать себя хорошо, потому что было бы преступлением не чувствовать себя хорошо прямо сейчас. Это ошеломляет в лучшем смысле слова, и Чимин со стоном откидывает голову на подушки, предэякулят вытекает с почти смущающей скоростью, и давно ли последний раз у него полностью вставал? — Ю-Юнги, — он зажмуривает глаза, потому что уже чувствует себя так близко, и это немного неловко, но опять же, прошло уже целых четыре года. — П-пожалуйста, я… — Можешь кончить, любимый, — голос Юнги по-прежнему нежный, терпеливый, как будто он не дрочит чей-то член, и Чимин задается вопросом, грязно ли это, он с Юнги, вот так. Он не чувствует себя грязным, и он взволнован. — Можешь кончать, давай. — Я… — Чимин задыхается от рыданий, дергая простыни так сильно, что почти боится их разорвать, даже если ему плевать. — Ю-Юнги, хорошо, я… — Хороший мальчик, молодец. — Так нежно. Он восхитительно ускоряет свою руку, и это хорошо и ошеломляюще, и он совершенно забыл, как ощущаются оргазмы. Так близко, так близко, так чертовски близко… И тут Юнги останавливается. Если бы Чимине мог, он бы почти смутился из-за стона, громкого и протестующего, и он был так близко, так чертовски близко, почему он должен был останавливаться. — Тс-с, — ласково усмехается Юнги, и Чимин едва успел открыть глаза, чтобы посмотреть на него, потому что сделай что-нибудь, черт возьми, сделай что-нибудь, прежде чем Юнги поднимает бровь и наклоняется еще немного, так что он почти стоит на коленях, и возвращение горячего дыхания на его член вызывает короткое замыкание в мозгу Чимина. — Расслабься, Чиминни. Я позабочусь о тебе, хорошо? — Еще одна пауза, и он коротко и горячо лижет головку; усмехается удивленному стону, который он заслужил. — Дай хёну позаботится о тебе, детка. Чимин уверен, судя по вырвавшемуся из него сдавленному стону, что это не должно звучать так горячо, как звучит. И он не может на этом зацикливаться, особенно когда Юнги пожимает плечами, а затем член Чимина оказывается у него во рту. Он не уверен, почему перестает дышать на целых десять секунд. Чимин никогда не чувствовал этого. Никогда. Никто никогда не делал ему минет, и это горячо, влажно и ошеломляюще, и его бедра трясутся вокруг плеч Юнги так сильно, что он чувствует, что может умереть. Слишком. Недостаточно. Больше, больше, больше. — Ю-Юнги, — дыхание возвращается к нему с криком, и Чимин не может сдержать сдавленный всхлип, который вырывается c дыханием, слезы текут, потому что он никогда не чувствовал ничего подобного в жизни. — Пожалуйста, пожалуйста. Юнги втягивает щеки и сосет сильнее, сглатывая, и это кажется настоящим раем; настолько хорошо, что он даже не может заставить себя чувствовать себя плохо из-за этого. — П-пожалуйста, — он бессвязно всхлипывает, и раньше он плакал в сексуальных ситуациях, но не так. Не тогда, когда Юнги постучал по его бедру один, два, три раза, пока он не открыл глаза. — Посмотри на меня, — хрипло бормочет Юнги, отрываясь всего на кратчайшую секунду, прежде чем снова сглотнуть, как будто это ничего, и Чимин умрет, он умрет, черт возьми. Его рука дергается на простынях, потому что Юнги хорошо выглядит, его волосы взлохмачены, а губы красные, но ему нельзя прикасаться и… Это с клиентами. Тело Чимина содрогается от дрожи, и он выгибает спину, снова позволяет глазам закрыться и дерзко, слишком дерзко убирает руку с того места, где почти порвал простыни, и зарывается в волосы Юнги. Он определенно не готов к тихому стону Юнги, когда он слегка дергает его за волосы, отчаянному и нуждающемуся, и вибрации простреливают его член и позвоночник, и Чимин не может перестать плакать, потому что ни один из его клиентов… — Хён, — кричит он, кричит, прежде чем успевает сдержаться, и в другой день это было бы немного странно, потому что это Юнги, а не хён, но Чимин не знает, что делает, и мягкое рычание Юнги стоит того. — Близко, близко, близко, пожалуйста. А потом Юнги смотрит на него сквозь чёлку, прикрыв глаза, и его движения не прекращаются ни на секунду, а Чимин дергает его за волосы и отпускает. Он не особо помнит, как раньше ощущались оргазмы, просто отдаленное воспоминание о нем, когда он был подростком и понятия не имел, что делал, но он уверен, что они никогда не чувствовались вот так. Он кончает с криком, громким, высоким и отчаянным, бедра дергаются над кроватью, потому что больше, больше, и Чимин уверен, что теряет сознание во вспышке ослепительно белого на добрых десять секунд, бедра и дрожь, и голова запрокинута обратно на подушки, потому что слишком много, слишком много, много, господи боже. ** Когда он ошеломленно приходит в себя, он все еще лежит на спине, и его бедра прожигают толчки, голова немного светится, а изнеможение поселилось в каждой части его души. Он устало моргает, глядя на Юнги, который сейчас сидит, немного задыхаясь и лениво вытирая уголки рта, нежно улыбается, когда их взгляды встречаются. — Хорошо? — спрашивает он мягко, и что это за вопрос вообще. — Х-хорошо, — зевает Чимин, протирая глаза, и он так устал, он должен быть таким уставшим? — Устал. Измотан. — Хочешь немного поспать? — спрашивает Юнги все еще нежным, но немного хриплым голосом и тянется, чтобы погладить Чимина по волосам, немного влажным от пота. Улыбается, когда прикосновение заставляет его всхлипнуть. — Во сколько у тебя сегодня работа, малыш? Чимин закрывает глаза и тихонько мычит, мысль о работе его не беспокоит, и это беспокоит. Как он теперь должен работать, зная, как Юнги может заставить его чувствовать себя? Но это не имеет значения. Сеул. Да. — Я по пятницам выходной, — зевает он, глаза уже закрываются, и он стонет, когда ноги болят при движении, вчерашняя боль внутри немного утихает. — Я… Я останусь с Юнги? — Ага, — бормочет Юнги, нежно целуя его в лоб, и его тело чувствует себя таким тяжелым во сне, что это смешно. — Поспи пока, хорошо? Ты выглядишь измученным. Невероятно нежный для того, кто только что заглатывал его член, но Чимин не думает об этом; он просто надеется, что, возможно, был достаточно хорош, и прижимается к одеялу. Он засыпает прежде, чем успевает сказать что-то еще, и фраза «Я люблю тебя» едва срывается с кончика его языка.---
Когда он просыпается, то чувствует, что на нем три одеяла и сильная, твердая грудь под головой, и Чимин думает, что он опасно легко улыбается. Как легко он позволяет себе свыкнуться с этим, ведь прошлая ночь действительно была, и он не представляет, что принесет субботняя рабочая ночь, но он собирается уйти, и ему все равно. Он просто прижимается и зевает. — Ты проснулся, малыш? — Голос Юнги мягкий, он целует его в макушку. Чимин хихикает, и это так мягко. Тепло. Безопасно. — Ты надолго заснул. — Правда? — Чимин снова зевает, конечности затекли, но теперь он чувствует себя скорее голодным, чем усталым. — Который сейчас час? Он слышит тихое шебуршение Юнги, впрочем не мешающее ему никак, но все равно стонет. Комната освещена прикроватными лампами, когда ему удаётся приоткрыть один глаз, и он не понимает, почему Юнги, выключив свет во сне, заставляет его чувствовать тепло внутри. Делает его излишне любимым. — Сейчас 7:10, — это то, что он в конце концов получает в ответ, как раз в тот момент, когда пытается заставить свои глаза полностью открыться, потому что все так тяжело, и он не может… — Ты проспал восемь часов. Оу. — Вау, — тупо бормочет Чимин — Это долго. — Да, — немного дразняще смеется Юнги, тыча его в бок, и смеется громче, когда Чимин снова стонет, прижимаясь ближе, потому что как ты можешь быть злым? -Теперь ты больше не можешь смеяться над тем, что я долго сплю! — Ты всегда был невыносим! — И это весело. Чимин пытается представить их в Сеуле, может быть, у них дома. Где бы они разговаривали и обнимались в безопасности. Эта мысль волнует его больше, чем следовало бы. Но не сейчас, потому что прямо сейчас у него есть проблемы, и он боится того, к чему может вернуться, и это несправедливо, потому что он даже не хочет. Просто хочет остаться здесь, в объятиях и в безопасности. Скоро, сказал Юнги. Значит, он в это верит. — Это я-то невыносим? — Юнги игриво возмущён и тычет Чимина в лоб один, два, четыре раза, прежде чем тот протестующе скулит. — Ты проспал, пока я уходил и вернулся, и это я невыносим? Эй, не слишком ли? — Уходил и вернулся? — Чимин прислушивается к этому, не понимая, почему ему так больно, потому что он даже не знает, что это значит. Мотивирует его нормально открыть глаза, чтобы посмотреть на Юнги, и он выглядит великолепно при слабом освещении. Так шикарно. — Ты куда-то ходил? — Ага, — он наклоняется, чтобы оставить долгий поцелуй на лбу Чимина, и тот не может не прижаться еще ближе, потому что, наверное, ему скоро нужно идти. — Надо было разобраться с телефонами? Не хотел тебя будить. Это не должно согревать его сердце. — Хм? — Он измучен, болят ноги, но он теплый. Очень жарий. — И что ты сделал? — Достал тебе новый телефон, — пожимает плечами Юнги, как будто это ерунда, и Чимин чуть не давится собственной слюной. — И купил себе новый телефон, потому что хотел сменить номер, но белая женщина вел себя глупо, и я не совсем… — Ты купил мне новый телефон? — Никогда в жизни Чимин не был таким недостойным, но когда он смотрит на Юнги с явным недоверием, нежная улыбка делает его немного лучше. — И себе, — добавляет он, как будто это ничего не значит, и лениво пожимает плечами. — Надо было поменять номер. Да и телефон уже нужно было новый покупать, а она несла какую-то чушь? Так что я купил и себе телефон, и теперь ты можешь просто написать мне после работы или что-то в этом роде без отслеживания… — Зачем ты тратил на меня деньги? — Грудь Чимина немного болит, и Юнги замолкает посреди фразы, приподнимая бровь. — Я… у меня свои деньги, ты мог разбудить… тебе не нужно было… — Я потрачу на тебя деньги, если захочу, — решительно. Юнги звучит почти раздраженно, когда притягивает его к себе и крепко обнимает, и насколько он этого не заслуживает? — Честно говоря, ничего страшного, просто чтобы ты мог позвонить мне спокойно. Перспектива захватывающая. Это почти похоже на первый шаг к выходу, и Чимин подавляет дрожь. — Прости, что испортил тебе твой номер, — вместо этого фыркает он, потому что чувствует себя виноватым и был таким глупым, а что, если сеть уже хочет его смерти? — Я не должен был так звонить… — Если бы ты этого не сделал, мы бы сейчас не обнимались, так что заткнись, — Юнги утыкается носом в его рыжие волосы и тут же обрывает его, как будто это не важно. — Я достал тебе телефон. Разберись с настройками и звони мне, когда я тебе понадоблюсь, и я всегда возьму трубку. И почему-то это само по себе звучит как обещание лучших вещей. («Это же шестой айфон! Какого хрена!» «Я известный рэпер, чего ты хочешь?» «Я верну деньги, клянусь…» «Что ты такой сердитый все время, это подарок!»)---
Когда Чимин лежит в квартире той ночью, его конечности все еще тяжелые, а тепла тела Юнги сильно не хватает, он думает обо всех хороших и всех плохих вещах, которые произошли сегодня. Слегка удивляет себя и хихикает, когда понимает, что все, что приходит к нему, хорошо, и, может быть, его Новый год начинается хорошо, если ему все так легко дается. Когда он стучал в дверь квартиры с нервами, грозившими разорвать его на куски, и беспомощная мысль, что, может быть, это худший способ войти обратно и ему следовало взять служебный фургон из бара вместо того, чтобы просто так ввалиться внутрь, у него в голове было миллион мыслей о том, что может пойти не так. Что его ждало, и как Донни накажет его за звонок. Так много мыслей, и все же то, что произошло на самом деле, само по себе сбивало с толку. Абсолютно ничего. Просто Чонгук открыл дверь секунд через десять после того, как он неуверенно постучал, тяжело дыша, как будто он ждал, и Чимин не растерялся, учитывая, что он написал ему записку прошлой ночью, с дрожью и слезами на глазах, страдая от боли, где сказал ему, чтобы он просто ждал его. Так что нет, не было ничего удивительного в том, что он, бросив взгляд на Чонгука, поднялся по лестнице, не останавливаясь, пока не оказался в своей кладовке, и облегчение расцвело внутри него, как ничто другое. Он сделал это. Теперь ему не терпится вырваться. Чимин хихикает в подушку, когда его телефон — его новый телефон — отключается рядом с ним, и как же странно иметь возможность писать Юнги вот так, не беспокоясь о том, что его отследят, но опять же, он волновался. И что, черт возьми, случилось? Может ли мир винить его за то, что он чувствует себя немного храбрым в этот момент? Конечно, это разрекламированная безопасность сети кажется несколько схематичной и ничего с ним особо не случилось из-за этого телефонного звонка. Похоже на затишье перед бурей, но даже если это так, Чимин не жалуется. Ему не помешало бы немного спокойствия. Он может справиться со штормом позже. Может справиться с чем угодно, пока Юнги рядом. Пока Юнги забирает его. Впервые за несколько лет он ложится спать с искренней улыбкой на лице; смеет немного надеяться. Вы: Я очень-очень тебя люблю О///О Юнги: серьезно? Юнги: люблю тебя тоже очень :D
