19.1
22 апреля 2024 г., 18:00
Январь 2016
Четверг, 7-е, 12:03
Нью-Йорк, США
Чимину нравится думать, что он колоритный, интересный человек с милым лицом и хорошим чувством юмора и все такое, но в нем есть одна черта, которая временами может быть неудобной.
И это полный отстой, за неимением лучшего слова.
Он никогда не был очень поэтичен. Всегда прямолинеен, всегда заикается и никогда не знает, что сказать, учитывая, что в детстве он не мог заткнуться. В основном все просто… выскальзывает из его рта, даже не посоветовавшись с мозгом.
Обидно, правда.
А еще Чимин не очень любит пляжи.
Есть что-то в песке, что всегда его бесило, то, как он ускользал у него сквозь пальцы, когда он пытался принести его домой в детстве, но его ненависть могла корениться только в этом факте, так что это не считается.
Но мокрый песок…
Мокрый песок может задушить.
Прибавьте к этому морской бриз и густую воду, и он предпочтет бежать в противоположном направлении.
Так что нет. Хорошо. Может быть, Чимин вообще не любит пляжи. И он не такой уж глубокомысленный.
Но ему нравится Юнги. Очень. И, возможно, это должно быть проблемой.
Потому что он почему-то не так зол, что его бойфренд уговорил его прийти сюда, на пляж, на свидание посреди зимы, чтобы он мог отморозить свои яйца на твердом песке, потому что сегодня вроде как ясно — снега нет, слава богу — и слабый солнечный свет падает на лицо Юнги множеством замечательных способов, которые он, вероятно, смог бы объяснить лучше, если бы смог выразить свои дикие, гормональные эмоции настоящими словами. Но он не может.
Однако он влюблен слишком сильно, чтобы обращать внимание на неудобное окружение.
И да. У Чимина определенно проблемы.
Хотя пляжи по-прежнему отвратительны. Вроде, как бы, что-то вроде.
— Почему пляж? — тихо скулит он себе под нос, поправляя свою задницу, которая упрямо опирается на полиэтиленовый пакет, потому что Юнги может ему нравиться, но песок он не любит. Тем более на заднице. Заднице, которая приятно не болит, потому что ночи в баре означают Юнги и любящие объятия, и он никогда не был так благодарен своему парню, как сейчас, но он мог бы пройти мимо пляжа. — Почему бы не… я не знаю. Океанариум или что-то такое?
Чимин и океанариумы тоже не особо любит.
Что ему нравится, смутно интересуется он. Может быть, жаловаться? По крайней мере, он любит жаловаться на все, но…
— Чиминни, с каких это пор ты любишь смотреть на рыб? — Юнги поднимает бровь, глядя на него, лежащего на песке, как будто это ничего, никакого полиэтиленового пакета и всего остального, и в своей одежде, и во всем остальном. Демон своего рода.
Инопланетный вид.
— Я не знаю. Просто ненавижу это немного меньше, чем ненавижу пляжи. Песок отвратительный, тебе не кажется?
Может быть, ему следовало уточнить это раньше, чтобы он не страдал здесь вот так.
— Почему ты просто не сказал об этом, блин. Я бы не привел тебя. — «Он выглядит так мило», — думает Чимин, подавляя «Я не могу сказать тебе нет», которое поднимается, как желчь, в горле, почти двусмысленное признание в любви. Не сейчас, когда его парень выглядит на миллион долларов со светлыми волосами, торчащими в странных местах, с приподнятой бровью и сильным акцентом в голосе, а также с категорическим отказом просто говорить по-корейски, когда они вдвоем. От него просто захватывает дух, и, возможно, морской бриз должен беспокоить Чимина больше, чем сейчас, но это не так. — Клянусь, тебе всегда нравились пляжи. Помнишь, ты таскал меня в воду, когда был маленьким, а теперь говоришь…
— Стоп, что? Я никогда…
— Нет! — Юнги при этом садится, как будто поддразнивание подталкивает его физически вперед, ухмыляясь, как маленький засранец, и Чимин почти наклоняется, чтобы стряхнуть песок с плеч его свитера, где он ужасно прилипает, но нет. Не тогда, когда его ненависть к пляжу подвергается сомнению. — Не говори, что не помнишь, потому что так и было!
— Когда? — стонет Чимин, и на этот раз он протягивает руку, чтобы слегка толкнуть Юнги, дуя на его лицо. Немного страшно, насколько все это просто. Так беззащитно, и это раскрепощает и совсем не пугает, как будто они просто два нормальных парня, ссорящихся на свидании, и, может быть, так оно и есть. — Я никогда этого не делал, я бы не сделал этого ни с кем!
— Нет, послушай, Минни. Ты был диким, когда тебе было лет семь. — Солнце выглядывает из-за того местаиз-за облаков, и у Чимина перехватывает дыхание от того, как озорно подмигивают глаза Юнги, и он самый красивый парень на Земле. — Ты, черт возьми, толкал меня в воду с криком, а теперь хочешь сказать, что не любишь пляжи?
Он знает, что это не имеет значения, знает, что Юнги несерьезен. Знает, что скорее умрет, чем снова приведет их на пляж, но разве это не весело?
— А вот не люблю, — Чимин не ноет, и это не самый глупый разговор, когда они оба понимают, что все вокруг них может загореться в любую секунду, если они оступятся. Это просто легко, и боже, разве они не заслуживают немного легкости? — Значит, в детстве я был тупым. Извини, что делал это с тобой, никому не нужно, чтобы с ними это случилось.
Это правда.
Вода грубая. Пляжи отвратительные. Почему все пахнет отстойно?
— Вот вредный, — и это странно; он полностью игнорирует яростный, возмущенный румянец, который разгорается на лице, вместо того, чтобы придвинуться ближе и обнять его за плечи, песок и все такое, и Чимин даже не может жаловаться, потому что он теплый и от него приятно пахнет. Как дома, но это дрянь. — Хитрюга.
— Эй, — слабо произносит он, все равно податливо опускаясь на его бок, потому что Юнги легко поддаться и притвориться, что все в порядке. И, может быть, все и правда в порядке. — Когда мы доберемся до Сеула, ты больше не будешь таскать меня на пляж, разве что для того, чтобы утопить.
Сеул. Конечно, его мозг остановился на…
Сеул по-прежнему остается для него чувствительной темой по какой-то богом забытой причине, как будто это что-то священное, задерживающееся на задворках его разума, если он отпустит свои мысли. Что-то, о чем ему нужно постоянно вспоминать, иначе иллюзия разрушится, и он вообще не сможет выбраться из Нью-Йорка.
Чимин знает, что это глупо, особенно с учетом того, что визит к его матери имел ошеломляющий успех, и теперь все разложено по полочкам, поскольку команда Юнги пообещала позаботиться обо всем, от продления паспорта до… ну, обо всем, что ему нужно, чтобы уехать со своим парнем в следующем месяце. Глупо думать, что этого не произойдет сейчас, но никто не может обвинить его в том, что он испугался.
Он не совсем привык к хорошему.
— Зачем мне топить тебя? — Юнги недоверчиво фыркает, хмыкая, когда Чимин с тихим вздохом кладет голову ему на плечо и прижимается к нему. На нем песок, и у него противный парень, и, возможно, им стоит закрыть пляжи на зиму. Или вообще. — Я, блин, люблю тебя?
Он еще не совсем привык к этому.
Так что, когда его лицо вспыхивает, а дыхание перехватывает, это никого не касается, кроме него самого.
— Ладно, но если ты это сделаешь, — Чимин чувствует себя глупо, может быть, ему стоит сказать: «Я люблю тебя в ответ». Легко сказать это в ответ, он делает это постоянно, но сейчас: — Когда-нибудь захочешь утопить меня, сделай это на пляже.
— Кажется, в Сеуле нет пляжей.
— Да где угодно, боже, ты придираешься к тому, как меня утопить? — Это так глупо. Они такие глупые. — Меня не волнует, даже если это другой город!
— Я бы спросил тебя, какого хрена ты сейчас говоришь, но, — снова фыркает Юнги, притягивая его еще ближе, если это возможно, и Чимин счастливо вздыхает, потому что близость — это здорово, как и его парень. Минус песок. — Отлично. Я отвезу тебя на пляж и брошу в воду, как ты меня, когда мы были детьми. Счастлив?
Он счастлив.
Никогда не был счастливее.
(Если не говорить об утоплении).
— Так меня, через бедро, малыш, — кивает Чимин, страдая от непроизвольного хихиканья, которое ускользает от него, когда Юнги крепко целует его в висок с улыбкой, этой богом забытой улыбкой с деснами, от которой ему хочется плакать. — Давай-давай. Как будто я одна из твоих французских девушек…
— Заткнись, Минни.
— Сам заткнись.
— Блин. — Юнги такой красивый, и Чимин не может сказать этого достаточно. Такой хороший, даже самый красивый. — Что ты такое?
— Твой парень! — Чимин надувает губы и старается не ухмыляться, потому что никоим образом не настраивает себя на это. — Эй, ты разве не знал? Я парень Мин Юнги! Вот кто я. Весь в его власти.
— Это ты-то? — И Юнги теперь тоже улыбается. Не дает ей пропасть ни на секунду, пока Чимин неуклюже поднимается с песка и плюхается на колени своего парня, обвивая его конечностями, словно коала. Но сейчас зима, и ему тоже холодно, так кто может его винить? — Вау, как тебе это удалось?
— Я очень хорошо умею заставлять людей любить меня, — лениво усмехается Чимин, обвивая руками шею Юнги и устраиваясь на его вытянутых бедрах, и это хорошо. Это интимно. Даже на коленях Юнги удобно, и, возможно, Чимин окончательно потерял голову. — Не заметно?
— О, да, конечно. — Бледные руки на его бедрах и его мозг сбивается. Да, он точно без ума. — Я так тебя люблю, ты выиграл, Чимин, — ухмыляется Юнги, как будто это была игра, лениво наклоняясь, чтобы лизнуть его шею, спрятанную под большим шарфом, и Чимин тут же заикается. Интересно, когда он перешел от ненависти к прикосновениям к… этому, или, может быть, это просто Юнги. — Люблю тебя даже слишком сильно.
— Я тоже тебя люблю, — застенчиво бормочет Чимин, прижимаясь как можно ближе к Юнги, потому что он внезапно огорчается, а его лицо горит. Он рад, когда Юнги тихо смеется и обнимает его, и они молчат. Это так легко, так невероятно легко. Он может умереть, если кто-то заберет его. — Очень. Пожалуйста, не оставляй меня здесь.
Ох.
Нет.
Чимин вздрагивает, когда слова срываются с его губ, неуверенность, которая всегда бурлит в его мозгу, за легкими препирательствами, и признаниями, и застенчивые оргазмы, которые он предлагал Юнги, потому что это хорошо, все это хорошо, но он не может ослабить бдительность. Нет, пока он не уедет из Нью-Йорка.
Он просто не зацикливается на этом, так что это просто…
— Извини, это было… я не знаю, — он почти сразу пожимает плечами, его маленькие ручки зарываются в короткие мягкие волосы на затылке Юнги, как будто от этого становится лучше, как будто это поможет, они оба игнорируют его глупость…
— Я больше никогда и нигде тебя не оставлю, — хватка на его боку крепчает, и Чимин почти вздрагивает от голоса Юнги прямо ему в ухо, с сильным акцентом и успокаивающим тоном. Господи, вредно быть настолько влюбленным. — Никто никогда больше не причинит тебе боль, хорошо? Хён всегда будет защищать тебя, не извиняйся.
Хён.
Чимин почти ухмыльнулся бы тому факту, что у Юнги самый очевидный кинк на «хена», если бы он не чувствовал себя таким маленьким. Он просто держится крепче и кивает в его шею, которая немного похолодела из-за воздуха вокруг них, и, может быть, им следует переехать и найти другое место, где нет песка. И холода.
— Я тебе доверяю, — шепчет он, позволяя своим губам прижаться к бледной шее Юнги без какого-либо реального намерения, кроме того факта, что это кажется правильным, и широко улыбается, когда Юнги проводит рукой по его спине и напрягается. — Я очень доверяю тебе, хён.
— Боже, Минни. — Он определенно имеет право на такое прозвище, маленький засранец. — Однажды ты меня убьешь.
— Я утоплю тебя! — Чимин со смехом отстраняется, видит отвлечение и принимает его, удобно усаживаясь на пятки, и смеется сильнее, когда видит, как покраснел Юнги, это почти смущает. — Прямо на пляже!
Его почти раздражает то, как Юнги заставляет его забыть, что ему вообще было грустно, всего за две секунды.
— Разве это не я топить буду? — Юнги потирает рукой бок, прямо там, где всегда боялся щекотки, и усмехается, когда Чимин хихикает и отталкивает его. — Блин, Чимин-а, определись уже.
— Ты мог бы поцеловать меня вместо этого. — В этот момент он почти бесстыден, но разве не так устроены свидания? — А потом отвези меня в Корею и поцелуй меня еще немного.
И опять эта тема. Он как будто не может остановиться.
Останавливаться страшно.
— Где именно? — Юнги, к счастью, игнорирует это — потому что обсуждать это дважды за один и тот же промежуток времени унизительно, спасибо, — дразнящий тон, когда он тянется, чтобы обхватить обдуваемые ветром щеки Чимина холодными руками, и его прикосновения всегда такие нежные, что это почти захестывает его. — Везде?
— Эй, извращенец, — бормочет Чимин, устраиваясь поудобнее на коленях своего парня, и он все еще не привык к этому ярлыку. Не в том мире, где он думал, что потерял Юнги навсегда, и вот они здесь. — Делать это публично, блин, так бесстыдно.
Бесстыдно.
Они оба такие бесстыжие, и можно ли их винить?
Затем Юнги усмехается, наклоняясь, касается ртом к челюсти Чимина, и его голова проясняется от любой дерзости, которую он выдавал, и да, это незаконно восхитительно, и если бы на пляже было больше людей, на них бы сейчас пялились, но сейчас зима и четверг. Все в порядке.
— Я бесстыдный для тебя, — голос Юнги каким-то образом падает на две октавы, когда он бессмысленно кусает Чимина за мочку уха, и это определенно не дружелюбно для публики. — Так долго ждал. Засуди меня.
— Эй. — Он слаб. Он слаб. — Юнни.
Юнги мычит в ответ, прежде чем рассмеяться в его шею и отстраниться — к счастью, потому что еще одна минута, и Чимин сгорел бы — и ухмыляется, глядя на него с красивыми глазами и взлохмаченными светлыми волосами, которые уже отрастают.
Юнги был создан для зимнего солнца.
— Ты меня засудишь? — бормочет он, одной рукой убирая слишком длинную челку с глаз, а другой поднимаясь, чтобы погладить Чимина по щеке, и трудно не наклониться к прикосновению, каким бы холодным оно ни было. — А, Минни?
«У нас такие странные разговоры», — рассеянно думает Чимин, когда широко улыбается, и все равно кивает, и наклоняется, чтобы прижаться губами к губам Юнги, чтобы тот заткнулся, прежде чем они начнут говорить еще более странную чушь.
Это привилегия, ненадолго приходит ему на ум, когда Юнги хихикает ему в рот и немного агрессивно притягивает его к себе за плечи. Поцелуи — не что иное, как привилегия, и все кажется пугающе возвышенным, когда они это делают.
Чимин понятия не имеет, почему.
Это даже не так уж плохо для его тела, когда он позволяет Юнги прикасаться к себе в тех местах, где он не работает, и гостиничные номера донимают его, потому что у него нет самоконтроля, и никто из них, похоже, не возражает против этого. Он смутно задумывается, наберется ли когда-нибудь смелости, чтобы вернуть услугу.
Но сейчас это не имеет значения.
Поцелуи определенно его любимые.
Так было до тех пор, пока Юнги не слишком втянулся и не зарылся рукой в его выцветшие рыжие волосы, пытаясь перевернуть их, потому что ему нравится быть сверху, понял Чимин, и о нет, только не это.
Неа.
— Нет, — он со вздохом отстраняется, руки все еще тисками держат плечи Юнги, что полностью выдает его первоначальное отрицание, но его сердце определенно не трепещет от того, как Юнги тут же отстраняется, как будто это слово шокировало его, он не приспособлен для того, чтобы его так любили. — М-м-м, — он дрожаще пожимает плечами, стараясь не смотреть на взлохмаченные светлые волосы и плюет распухшими губами перед собой, потому что у него нет самоконтроля. Всегда. — Не з-здесь.
— Извини, — бормочет Юнги, мягко потирая его щеки большими пальцами, как будто это попытка вернуть ему зрительный контакт, но Чимин жаждет, если можно так сказать. Это не очень хорошая идея. — Слишком? Хёну так жаль.
— Н-нет. — Слишком? Ему хочется смеяться. Легкие поцелуи даже не касаются поверхности, учитывая их недавние приключения. — Я просто. Я просто не хочу. — Это смущает. Очень. — Лежать на песке. Не заставляй меня лежать на песке.
Что за ерунда.
Юнги моргает, глядя на него секунду или две, руки все еще лежат на его щеках, и Чимин чувствует, как они нагреваются от внимания и прикосновения, или, может быть, он просто кринжует от его слов, но что теперь поделать.
Все это обострение, а он все еще просто не любит песок.
А потом Юнги фыркает, громко и болезненно противно, и Чимин стонет.
— Опять ты со своим песком, — Юнги качает головой и смеется, но не пытается снова поцеловать его и снова стонет; для поцелуев или потому что над ним смеются, он не знает. — Ты просто нечто, Минни.
— Можешь поцеловать меня позже! Только. На кровати. Или на полу, или еще где. Я не…
— На полу…
— Я не придирчивый, — снова стонет он, пыхтя еще громче, когда Юнги сталкивает его с колен прямо в песок, целуя в последний раз в висок, и что, черт возьми, случилось с его пластиковым пакетом? — Подожди, зачем ты это сделал…
— Что? — Юнги звучит невозмутимо, проводя ладонью по губам, и вау, он милый… — Остановился? Разве ты не просил меня об этом?
— Нет, почему ты… тут же песок… — спрашивает Чимин, и, похоже, он только и делает, что стонет. — Фу! Он у меня на брюках и…
— Эй, Минни. У песка есть чувства.
— Да плевать. — На его одежде песок, и Юнги просто так отрекается. — Это так отвратительно.
Правда же.
Но они тоже отвратительные.
Чимин не поднимает эту тему до тех пор, пока они не покидают богом забытый пляж, собрав довольно много долгих взглядов от людей, которым, очевидно, больше нечего делать, кроме как тусоваться в этой дыре зимой, но, честно говоря, им тоже. Но дело не в этом.
Дело в том, что Чимин не переставал думать об одном мучительном вопросе в затылке, преследующем его, как чума, и с тех пор, как Юнги передал свои документы его тур-команде, и все стало окончательным, в этом смысл. Единственный вопрос, который буквально не покидал его разум ни на одну секунду, за исключением, может быть, тех моментов, когда его целуют.
Но дело не в этом.
Дело в Чонгуке.
Он понятия не имеет, что им делать с Чонгуком.
Чимину почти стыдно за то, что он не набрался смелости, чтобы сказать Чонгуку, что он уходит по-настоящему, потому что, что он будет делать с надвигающимся разочарованием и печалью на лице Чонгука? Или, что еще хуже, что, если он просто безжалостно счастлив за него?
Его преследуют.
— Я такой мудак, — тихо стонет он, склонив голову на плечо Юнги, и смотрит на свои игнорируемые панини с легкой грустью. Старший мальчик тихонько мычит в ответ, ненадолго поднимая руку, чтобы провести по его волосам, и, возможно, ему стоит покрасить их в коричневый цвет. Красный сейчас некрасивый. — Я ужасен.
— Что на этот раз? — его волосы впиваются в поцелуй, и Чимин тут же немного счастливо вздыхает — стыдно, ему чертовски стыдно — подносит еду ко рту, чтобы неохотно откусить, потому что Юнги заплатил за это, и он может быть придурком, но он еще не неблагодарный.
— Просто. — Почему трудно сказать? Это потому что он мудак, да? — Это просто… Чонгук. Я понятия не имею, что делать.
Юнги снова мычит, проводя рукой по его волосам немного быстрее, как будто он точно знает, что успокаивает его нервы, и он прав, но какого хрена, почему он такой классный? Он особенно заслуживает этого? Кто знает.
— Я тоже об этом думал, — признается он, и Чимин удивленно останавливается вокруг своего укуса, потому что он этого не знал. — Взять его с собой? Потому что я сказал, что хочу, и да, — Юнги делает паузу, откусывая от своей еды, и они так хорошо подходят друг другу, это невероятно. — У него ведь нет паспорта?
— Нет, — бормочет Чимин, снова надувая губы, потому что почему всё так сложно. — Его типа незаконно ввезли.
— Ага, понял, — вздыхает Юнги, и Чимин думает, что они, возможно, самые ужасные люди на планете. Может быть. — Я спрошу об этом свою команду и своих друзей. Он действительно милый, и я имел в виду это, когда хотел взять его с собой, так что. Я бы очень хотел, чтобы он был с нами.
— Но как? — стонет Чимин, яростно откусывая еду, и Юнги пожимает плечами, слегка покачивая плечом, и протестующе пищит, потому что пытается отдохнуть от травм, полученных на пляже™. Хватит двигаться. — Мы никак…
— Мы никак не могли полюбить друг друга, найти друг друга и прочую чушь, — бормочет он, и именно так он полностью затыкает Чимина. Что он на это отвечает? — Мне нравится Чонгук. Если мне придется запихнуть его в чемодан и переправить через границу, я это сделаю. Так и знай.
— Я тоже хочу его взять. — Чимин нервно дергает ногой, потому что не уверен, признавался ли он когда-нибудь в этом так прямо. В целом он вел себя как мудак, и он это знает, особенно с тех пор, как Чонгук протащил его сквозь то, что казалось разбитым стеклом, и он знает, что парню не нужна его жалость, но Чимин не ужасен. Он знает. Он знает, что ошибался.
Чувства так утомительны.
— Да, я поговорю с людьми, — мягко обещает Юнги, как будто это так просто, и Чимин задается вопросом, должен ли он рассказать об этом Чонгуку. Сюрпризы тоже приятны. — Тебе не о чем волноваться, хорошо? Хён обо всем позаботится.
Как будто это так просто.
Но проще не задерживаться на теме, поэтому он не делает вид, что пытается. Просто отбрасывает это с кивком и затянувшейся мыслью о том, что Чонгук может надрать им зад и увидеть во всем этом очередную жалость.
Хватит.
— Что с тобой вообще? — Чимин фыркает, чтобы поднять настроение, прежде чем ему становится невыносимо грустно, потому что его нервы чуть-чуть расслабились, и он хочет, чтобы это так и оставалось пока, откусывает свой панини, бросая взгляд на Юнги, когда тот встречает его с растерянным лицом. — Хён. Я никогда не называю тебя хёном?
— О, — Юнги краснеет, зрительный контакт прерывается разбивается, чем любимая ваза его матери, когда ему было семь лет, и Чимин лукаво усмехается и удивляется, почему все так просто. Утешает то, что им не нужно притворяться. — Я не знаю? Ты думаешь, это странно?
Нет, это горячо.
Но он воздерживается.
— О, не совсем, — он притворяется безразличным и ест свою еду, глотая смешки вместе с ней. — Ну то есть, если тебе это нравится, я начну тебя так называть?
Чимин так развлекается.
— Не-а, — пожимает плечами Юнги, набивая рот сразу после этого, и Чимин почти фыркает от того, как смущенно он выглядит, его щеки порозовели, а глаза многозначительно смотрят на тележку с хот-догом прямо напротив скамейки, на которой они сидят, как будто это интересно. — Не надо.
Правильно, придурок…
— Хорошо! — Чимин весело чирикает, доедая остатки еды и комкая бумажный пакет в руке, делая вид, что это все его заботы. — Хён!
— Богом клянусь…
---
Их свидания, по его мнению, самые бессмысленные вещи. Но и лучшие. Чимин хихикает, затаив дыхание, когда Юнги обнимает его сзади, что кажется неудачной попыткой аккуратно поднять его над землей, крепко сжимая руками его талию и отвратительно смеясь прямо ему в ухо. Юнги не так много смеется вслух, но когда он смеется, это может быть самый дикий, самый красивый звук, который он когда-либо слышал. Его мозг ненадолго переключается на информацию о том, что Юнги звучит каким-то определенным образом, когда выходит из себя, что он еще не слышал, но он тут же приглушает это, потому что он еще не такой непристойный, и ему это не нужно. Почему он такой жадный до… — В чем дело? — с любопытством спрашивает Юнги, когда они останавливаются посреди сеанса хихиканья, которое, должно быть, раздражало многих людей, и Чимин понимает, что напрягся, немедленно заставляет себя расслабиться и позволяет развернуться, толкнув его в плечи. И вау, его парень должен быть самым красивым человеком на планете? — Что случилось? Ты в порядке? Я хочу… — Что? — Чимин тупо моргает, его руки инстинктивно обвивают шею Юнги, и он думает, что, возможно, ему нравится играть со его волосами, но об этом нужно подумать в другой день. — Д-да, я в порядке. Почему ты спрашиваешь? Юнги наклоняет голову и пожимает плечами, позволяет слегка потянуть себя за волосы, прежде чем рассмеяться, и его глаза сверкают. Они сверкают, и никто не просил его быть таким красивым. — Не знаю, я почувствовал, что ты на секунду стал странным, — он снова пожимает плечами, наклоняясь, чтобы поцеловать его в нос, и Чимин попискивает, охотно откидывая голову назад со смехом, когда Юнги проводит его ртом вниз и неприятно целует в губы, вместе с влажным звуком, что-то среднее между принужденным стоном и хихиканьем школьницы. Они отвратительны, они настолько отвратительны, потому что это середина общественного торгового центра, а они здесь, сосутся, чтобы разозлить людей. Вероятно. — Боже, мы такие странные, — фыркает Юнги, когда они расходятся, быстро оглядывая их, и Чимин тоже, тревожно поднимая бровь, когда видит, что все либо избегают их, либо бросают на них все взгляды в мире. — Вау, я люблю Америку. — Блин. — Чимин цокает языком и полностью отступает, сердце трепещет, когда Юнги немного стонет от потери, но кажется довольным, когда Чимин быстро соединяет их руки вместе и задается вопросом, одинаково ли они жадны. — Я не думаю, что нам вообще сойдет с рук сделать это в Сеуле, так что не будь таким смелым. — Ты такой американец, — смеется Юнги, размахивая руками между ними, и он почти задумывается, почему они так счастливы, расслаблены до такой степени, что идут с пляжа на пирс в чертов торговый центр, но опять же, это они впервые увидели друг друга с тех пор, как гастрольная команда начала все дорабатывать, так что, возможно, это так. Может быть, они просто рады видеть друг друга. Что бы ни. — А ты кореец? Что это вообще… — Расизм. — Какого хрена… — Расизм, Минни. — Но где? — Чимин ноет, и они такие глупые. Вероятно, самая глупая пара; позволяет притянуть себя к Юнги, когда женщина подходит к ним с затяжным взглядом, а ему нравится, когда на него смотрят. — Это не расизм! Что я вообще сказал? Юнги не позволяет ему оттолкнуться даже тогда, когда вокруг них никого нет, оставляя Чимина застрявшим у него под мышкой и в хорошей позиции, чтобы выкусить дерьмо из его подмышки, если это необходимо. Хороший план. — Я пошутил, Минни, но если ты хочешь быть таким… — Вот почему в этих отношениях это я веселый, — фыркает он, осторожно ругая свое сердце за то, что оно слишком быстро стукнуло о ребра, возможно, ему следует подождать, пока все не будет в порядке и он сядет в самолет, чтобы ослабить его бдительность, это трудно, но это трудно не сделать. Он опять повторяется. Очень повторяется. — Да, — Юнги мягко улыбается ему сверху вниз, прищурившись, и ладно, к черту охрану. — Ты смешной и милый. — Ладно, не делай этого, — Чимин обнимает его за талию, больше для того, чтобы не упасть лицом вниз под углом, под которым его заставляют идти, но также и потому, что Юнги такой милый и врет своим красивым, милым рэпперским ртом. — Ты милый. Я немного милый. Возникает пауза, и Чимин использует этот краткий момент молчания между ними, чтобы подумать, позволит ли Юнги однажды пойти ему на один из его концертов с Намджуном и познакомит ли его со своими знаменитыми друзьями. Было бы неплохо держать его за руку, как гордый трофейный бойфренд. Или муж и… — Ты не умеешь врать, Чимин-а, — в итоге говорит Юнги, и сочетание с повышенной лохматостью заставляет Чимина вздохнуть от удивления, потому что, если это нормальная реакция на самоуничижение, тогда его коже головы придется несладко. — Ты такой милый, ты как щеночек. — Зверек? — Чимин фыркает, привлекая к себе взгляды, когда Юнги вообще останавливается и смотрит на него самым озадаченным взглядом в мире. — Что? — Откуда ты это берешь вообще? — Юнги качает головой и улыбается, а затем они снова идут, и этот фестиваль объятий коалы на самом деле довольно удобен. Они удобные. Неудобно удобные. Чимин невинно смотрит на него, улыбается и легко отвечает: — У меня есть секретные места! — Потому что это дико и ему неудобно говорить. Почему он вообще думает, что это другой вопрос. — Может быть! — вместо этого он соглашается, уткнувшись носом в мягкую ткань свитера Юнги, и на мгновение испытывает благоговейный трепет от того, как работает эта их несуществующая разница в росте, так что он буквально всегда остается самым маленьким. — Так что, — кашляет он, аккуратно избегая столкновения с дамой с тысячей сумок в руках. — Зачем мы здесь? Нам нужно что-то купить? Мы, убеждает он себя, мы, потому что теперь это пакетная сделка. — Не совсем, но я куплю тебе что-нибудь, если хочешь? — Юнги проводит рукой по шее и моргает, глядя на мужчину, который бросает на них слишком долгий взгляд, прежде чем пойти в противоположном направлении. — Господи, в чем у всех проблема в этом месте? Это я еще не раскачался. — Не надо, — предупреждает Чимин, хотя это, вероятно, было в шутку, крепче обнимая его по бокам, как будто это должно было остановить его, потому что он знает, как дико обычно действует Юнги. — Я хочу, чтобы ты был цел, чтобы мы могли… — «Отправиться в Сеул», — услужливо подсказывает его мозг, но он проглатывает это, потому что это заезженная пластинка, и все ее понимают. — Я не хочу, чтобы ты умирал. Побитый рекорд, но никто не сказал ему, что он не может драматизировать. — Я готов умереть за тебя, — бормочет себе под нос Юнги, как будто это утешительный ответ, и Чимин почти отталкивает его, пока не понимает, что поет. — Я бы плакал по тебе-у-у-у-у. — Юнги… — Я бы сделал все… — Заткнись, о боже, ты такой дурной. — На этот раз Чимин отталкивает себя только силой вырвавшегося у него хохота, потому что он так давно не слышал эту песню, а последний раз, когда он слушал, был, опять же, от Юнги. — Какой же дурной. — Я просто сказал, что готов умереть за тебя, и вот как ты относишься ко мне, блин, — Юнги со смехом толкает его в плечо и имеет наглость смеяться сильнее, когда Чимин чуть не влетает в проходящего мима покупателя и едва выпрямляется с игривым блеском в глазах. — Неуклюжий какой. — А кто меня толкнул? — Чимин пытается говорить твердо, но его выдает хихиканье, и он позволяет его руке исчезнуть под бледными, холодными костяшками пальцев Юнги. — Это был Губка Боб? Губка Боб-хён. — Ты сейчас назвал меня… — Да. — Чимин не может перестать смеяться, и когда он был так счастлив? Предстоящая ночь в квартире, которая неизбежно разорвет его на части, в данный момент даже не напрягает, потому что он счастлив и чувствует себя как дома. — Эй, — ноет Юнги и все еще не может перестать смеяться. — Я даже не люблю Губку Боба, ты же знаешь. Что за преступление… — Что с тобой не так? Я заставлю тебя посмотреть каждую серию, когда мы будем в Сеуле. — И если он звучит немного возмущенно, это никого не касается, потому что Губка Боб обязателен к просмотру. — Клянусь богом, Юнги. — Держи подальше от меня эту водную хрень. — Юнги тычет пальцем в его рыжую чёлку и смеётся, когда Чимин стонет. — Серьезно, Паки. Я серьезно. Паки… — Тебя не так зовут? И прямо посреди их ссор, над которыми Чимин все еще не может перестать смеяться, и это нездорово, счастье нездорово для него, все летит к черту, и это еще более смешно, потому что они понятия не имеют, что происходит Она робеет, когда подходит к ним, девушка выше их обоих, когда они хихикают и пытаются толкнуть друг друга, потому что это не то, что делают бойфренды, широко раскрытые глаза, темные волосы и совершенно безобидная на вид. Похоже, она боится, и Чимин останавливается, чтобы посмотреть на нее, застряв в руках Юнги, который пытался полностью поднять его с земли. Боги. Они такая надоедливая парочка. Тишина. — Да? — Юнги говорит первым, когда девушка просто смотрит между ними в течение доброй минуты, и она заметно сглатывает, когда к ней обращаются, руки с афйоном трясутся, и каким-то образом она умудряется выглядеть такой маленькой, несмотря на то, что такая высокая. — Я могу вам помочь? — Э-э, — она возится с телефоном, краснея до самых волос, и Чимин почти чувствует себя плохо, потому что она выглядит потерянной и нервной, и он думает, не потерялась ли она. — Я не хочу… вмешиваться в это. Но я просто. Я думала, что узнала вас, и я просто… — она говорит прямо Юнги, они запоздало понимают… Черт. — Я просто, — она, похоже, его фанатка или что-то в этом роде, приподнимает бровь, когда Чимин тут же пытается высвободиться из обнимающих его рук и почти стонет от тревоги, когда Юнги просто держится крепче, даже не разрывая зрительного контакта с девушкой, когда она предпочитает смотреть на Чимина. — Мин Юнги? Извините, я слушаю вашу… вашу музыку. И я просто… Это вы? — она делает паузу и задерживает дыхание, как будто вот-вот сгорит от смущения. Чимин думает, что она умирает. — О, — говорит Юнги, и Чимин смотрит на него с удивлением, когда его тон полностью сглаживается, приглашая и то, что он может описать только как дружелюбие к фанатам, чего он никогда не слышал из его уст. Это, наряду с неловким осознанием того, что он ничего не знает о его знаменитой стороне, и это совершенно странно. — Да, это я. Он тоже выглядит уверенно, глядя на нее с самой открытой улыбкой, которую Чимин когда-либо видел, и этот переход пугает; он задается вопросом, получается ли это из обучения работе со СМИ. Наверное. Девушка, фанатка, вздыхает с облегчением и, наконец, улыбается ему в ответ, выглядя теперь с относительно большим облегчением, и нелепый румянец на ее лице немного сходит. Теперь она жива. — О, слава богу, я ожидала, что это будет так неловко, — выдыхает она, заправляя прядь длинных каштановых волос за ухо с застенчивым смешком, и Чимин не понимает, почему это почти заставляет его закатить глаза. Он не ревнует. Совсем нет. — Я ваша давняя фанатка, еще с того канала. О да. YoonJiminnie, хочет указать Чимин. Канал. — Ах, да, спасибо, — улыбается Юнги, голос ровный, и у Чимина перехватывает дыхание, когда он поднимает голову и смотрит на неё так по-деловому и горячо, и почему он больше не смотрит так на него, а на девушку, которая делает Бог знает что, потому что Юнги привлекателен и все время не отпускал его талию, так что они все еще в неловких медвежьих объятиях. Отсоси, случайная фанатка. — Я ценю это, спасибо за поддержку меня и Намджуна. — Ваша музыка потрясающая, спасибо, что всегда так усердно работаете! — вырывается у нее, и Чимин чувствует, как ее взгляд на долю секунды задерживается на нем, и почти фыркает на вопрос, который, скорее всего, прямо сейчас обжигает ее язык. — Мы делаем это для фанатов, — вежливо кланяется Юнги, впиваясь руками в бока Чимина с какой-то целеустремленностью, как будто он тоже заметил сдержанный взгляд, и его покровительство заставляет его голову закружиться. — Спасибо, что цените меня. Это много значит. — Конечно! — Девушка тоже кланяется, как будто в панике, но Чимин больше не слушает, потому что у Юнги есть фанаты, и она, скорее всего, видела их до того, как подошла к ним, и что, если они ненавидят его и хотят, чтобы он умер, и сказать, чтобы он не… — Да, я могу подписать что-нибудь, — вежливо говорит Юнги, когда Чимин сбивается с тревожного пика особенно успокаивающим сжатием его бедра, и он понимает, что смотрел на своего парня с отвисшей челюстью бог знает как долго и полностью пропустил то, что было сказано. Быстро переводит взгляд на фанатку, которая тут же с тревогой смотрит на него, и, черт возьми, она определенно сомневается в его существовании. — Бумага? — Ах, да, оппа. — И, похоже, она никогда не обращала на него внимания. Чимин почти зол и не ревнует. Совсем. — Вот, — она достает что-то из кармана пальто, скомканную брошюру, и она пришла подготовленной. Ну конечно. Почему ему так горько… — Если это не слишком! — быстро добавляет она, когда Юнги убирает его руку — как он посмел — чтобы взять бумагу для автографа, и Чимин сжимается, когда он просто вежливо отмахивается от нее. — Большое спасибо, это так много значит. — Нет проблем, — улыбается Юнги, небрежно кладя подбородок на макушку Чимина, держа бумагу на тыльной стороне ладони и беря ручку, которую она ему сует. Как будто он делал это миллион раз. — Как вас зовут, милая? Милая. Что за наглость… Если девушка и раньше была взволнована, то теперь она краснеет как свекла из-за этого обращения и немного резко, слишком резко вдыхает, и Чимин относился бы жестче, если бы он не был ревнивой сукой. Как он может встречаться со знаменитостью, если хочет задушить поклонника этой знаменитости вот так просто? — О боже, меня зовут Бетани, оппа, — заикается она, снова заправляя волосы за ухо с невольным хихиканьем, и Чимин симпатичнее. Чимин знает, что он симпатичнее, какого хрена она делает? — Большое спасибо. — Бетани, — еле слышно повторяет Юнги, наклоняя голову, чтобы прижаться всей щекой к волосам Чимина, пока чертит, возможно, самым дерьмовым английским почерком, который Чимин когда-либо видел, маленькое сообщение, на которое он даже не смотрит, потому что он все еще тупо ревнует и очень любит. Смутно недовольный взгляд на нее — лучшая идея. — Это не проблема. Спасибо за уважение, — Я всегда буду уважительной, — мурлычет Бетани в этот момент, как будто это самое яркое событие ее жизни, и, вероятно, так оно и есть. Хардкорные фанаты. Точно. — Я ходила на ваш концерт! Это было так хорошо! Чимин понимает, что никогда не был на шоу. Он должен исправить… — Надеюсь, было весело, — кланяется Юнги с улыбкой, возвращая автограф с искренней улыбкой, и Чимин борется в эмоциями, пытаясь подавить свою ревнивую тревогу, потому что фанаты — это нормально, почему он такой собственник? И боже, он не хочет превращаться в одного из тех фанатов в твиттере, которых он видел, которые скорее сдерут с кого-то скальп, чем подпустят к Юнги. О черт. Кто-то там неизбежно захочет содрать с него скальп. Чимин сглатывает. — Это было так весело, я была в таком восторге. Я люблю вашу серию Cypher! — Бетани взволнованно бормочет, и Чимин понимает, что он все еще пялится в бледную челюсть Юнги, вздрагивая только тогда, когда он ласково смотрит на него краем глаза в течение кратких секунд, прежде чем снова обратить внимание на фанатку, и не пора бы ей уже уйти? — Концерт бы так хорош, оппа. — Я рад, что вам понравилось. Мы с Намджуном следим за тем, чтобы делать только самое лучшее. — Юнги снова кланяется, поднимая одну руку, чтобы погладить челку Чимина, и только вежливо улыбается сквозь негодующее фырканье, которое он зарабатывает, ухмыляется прямо сквозь вопросительный взгляд Бетани на них двоих. — А теперь извините меня и моего друга. Было здорово познакомиться. Друг. Вот придурок… — О, конечно! — Бетани неловко краснеет, как будто собиралась стоять посреди торгового центра и болтать весь день, и, возможно, так оно и было. Чимин почти ненавидит, насколько самодовольным он себя чувствует, когда они оба делают шаг назад, прижавшись бедрами. Буквально. — Думаю, вы и ваш… друг можете… вернуться к тому, чем занимались. Я?.. Она видела. Конечно. Юнги напрягается всего на кратчайшую секунду, резко впиваясь рукой в бок Чимина, прежде чем возвращается легкая улыбка, вежливая и натренированная. Это немного пугает, и Чимин неохотно переводит взгляд с него на Бетани, которая выглядит испуганноой и восхищеной. Вся эта фанатская дичь. Боже. — Хорошего дня, Бетани, — снова кланяется Юнги, и Чимин думает, что это какая-то привычка. — И было бы лучше, если бы, — почти подумав, добавляет он и еще крепче сжимает его талию, и Чимину как будто нечем дышать. — Пока никому об этом не говорите. Обо мне и моем друге. Я могу вам доверять? В его голосе что-то сочится, как будто он почти бросает ей вызов, и Чимин не вздрагивает. Совсем. Ему нужно взять себя в руки. — О-о, — пищит Бетани, как будто она олень в свете фар, и Чимин задается вопросом, не выставила ли она их каким-то образом в Интернете, прежде чем подойти к ним, но затем она быстро качает головой, задыхающийся смех вырывается у нее, как будто она вот-вот очень сильно паниковать. — Конечно, я бы не стала! У вас же есть личная жизнь, оппа. Это… да! Она точно что-то сделала. Чимин подозрительно щурится на нее, но Юнги лишь вежливо кивает, оттягивая их обоих на несколько шагов назад, потому что это уже достаточно затянулось, а что насчет их свидания? Черт возьми, Бетани. — Хорошо. Спасибо. А теперь извините нас. — Хорошего дня вам с твоим другом, оппа! — Бетани определенно сходит с ума, поворачиваясь к ним спиной еще до того, как они хоть одним мускулом шевельнут, и Чимин почти фыркает, но не фыркает, потому что это фанат, повторяй это, пока не поймешь. — Пока! — она машет рукой через плечо, прежде чем уйти, и все в порядке. Что она сделала… — Вау, это отняло у меня десять лет жизни, — драматично выдыхает Юнги, таща за собой Чимина до того, как он успел обработать это, чтобы они снова гуляли, и они, возможно, единственные люди в мире, которые приходят в торговые центры, чтобы совершать бессмысленные прогулки и раздражать людей. — Ты в порядке? Она напугала тебя? Он правда напуган? — Я и забыл, что у тебя есть фанаты, — застенчиво признается Чимин, позволяя себе быть поглощенным самым большим, самым приятным объятием сзади, пока они спотыкаются, кланяясь в извинениях тому бедняге, который смотрит на них с отвращением. — Я, конечно, сначала подумал, типа… Кто эта сучка. — Эй, Чиминни. Ты такой злой, — фыркает Юнги, обвивая его за талию, пока они продолжают свое стремление быть отвратительно милыми. Они выходят из торгового центра, холодный воздух во дворе с открытой крышей щиплет их лица. — Я всем обязан фанатам, не глупи. Не глупи… — Я просто надеюсь, что она никому не расскажет раньше меня, — задумчиво добавляет он, прежде чем Чимин успевает раздраженно ответить, потому что он не раздражается и не ревнует. Это Бетани пялилась на них, причем тут он? — Думаю, от этого будет много проблем. — Она не скажет, ты же попросил ее, — с отвращением бормочет Чимин, надуто уклоняясь от поцелуя, который прижимается к его щеке. Он может быть просто самым драматичным человеком на планете, если противное чувство, расползающееся по его груди, — это что-то стоящее при этом внезапном осознании, потому что у его парня могут быть проблемы из-за него. Черт. Юнги стыдится его или что? Черт возьми, он что, какая-то обуза… — Сложно будет объяснить боссам, но это не особо и важно. — Это как бы важно. Чимин знает, что это важно, в этом вся его карьера. — Если я хочу быть с тобой, мир в конце концов узнает. Рано или поздно — неважно. — Я имею в виду, — бормочет Чимин, вырываясь из его объятий и краснея, когда Юнги немного скулит, но не сдается и поворачивается, чтобы твердо взглянуть на него. — Это может поставить под угрозу твою карьеру? Я знаю, что такое Корея. — Я не айдол, Минни, — так же твердо говорит Юнги, наклоняясь, чтобы поцеловать его в лоб, прежде чем он успевает вставить еще слово. — Я разберусь со всеми проблемами. А вообще знаешь что? Я передумал. Мне все равно, пусть она болтает. — И вот так они целуются. Все существо Чимина сбито с толку и ошеломлено, но он не собирается спрашивать об этом, просто тупо моргает, когда они расходятся, и красивые светлые волосы Юнги падают на глаза, изогнувшиеся в самой прекрасной улыбке, которую он когда-либо видел. Он сбит с толку, но он влюблен. Это хорошее сочетание? Кто знает. — Ты чего это вдруг? — Мне нельзя поцеловать своего парня? — Юнги смеётся, наклоняясь, чтобы на всякий случай прижать ещё один к своим губам, и вау, Чимину это было нужно. — Но нет. Просто я не думаю, что меня слишком волнует, расскажет ли она кому-нибудь. В любом случае, мы с тобой заключаем пакетную сделку. Лейбл может отсосать. — Может быть, мы могли бы рассказать всем вместе? — Чимин застенчиво бормочет, румянец вдруг покрывает лицо, и это смущает. Он такой смущенный. — В Сеуле? Неважно, расскажет ли она. — Он также может быть слишком зациклен на идее Сеула. — Не хочешь? Это глупый вопрос. Судя по тому, как Юнги поднимает на него бровь, он понимает, что это глупый и неуверенный вопрос, но можно ли его винить? — То есть… — Конечно, расскажем. Я сказал: «Прежде чем я это сделаю». — И он явно серьезен, потому что его голос стал мягким, как это бывает, когда он шепчет заверения на ухо Чимину и говорит ему, что любит его, и снова краснеет. В каком-то смысле быть желанным тяжело. — Мы поедем в Сеул и расскажем об этом сами. Хорошо? — Хорошо. («Так что? Куда теперь, Чиминни?» «Не знаю. Опять на пляж и в торговый центр?» «Я просто хочу провести с тобой время, ты меня засудишь?» «Да, засужу, когда достаточно тебя возненавижу. Просто отвези меня в отель перед работой, хорошо?» «Извращенец», «Эй!») И нет. У Чимина определенно проблемы. Они оба хороши, но любовь приятна, так что это не имеет значения. И в этом смысле им повезло больше, чем в любви. Удачно. Любовь, как правило, не так приятна для некоторых людей. Для кого-то это вообще не любовь.
