trying to behave (but you know that we never learned how)

      Январь 2016       Воскресенье, 3-е, 14:21       Нью-Йорк, США       В жизни Чимина много раз так бывало, когда он чувствовал себя невероятно маленьким и наивным, грудь сжималась, и слезы щипали глаза, и беспомощность расползалась по всему его телу, как огонь, который он не мог потушить. Слишком много раз. Как сейчас.       Но это просто поэтическое изложение.       Другими словами, Чимин в дерьме.       — Я не могу, — тихо скулит он, уткнувшись носом в воротник пальто Юнги, категорически отказываясь смотреть назад, и холодный зимний воздух кусает его открытую щеку. — Я правда, правда не могу.       Он не врет. Он правда-правда-правда не может. То, что он зашел так далеко, уже достаточно удивительно. Как он вообще умудрился это сделать? Как он согласился?       — Все в порядке, — Юнги проводит мягкой рукой по его спине и целует верхнюю часть шапочки, и о да, это потому, что он слаб и, вероятно, прыгнет со скалы, если его парень скажет ему. И это нехорошо; во всяком случае, Юнги не просил бы его об этом. — Все в порядке, Чиминни. Все нормально.       Нет. Это не нормально.       Ничего из этого нормально.       — Я буквально не могу, я просто… — Чимин немного отстраняется, нахмурив брови, по-детски надув губы, и стонет, когда Юнги нежно усмехается с беспокойством в глазах. — Я не з-знаю, я не думал, что когда-нибудь…       — Не обязательно сегодня, если не хочешь, — мягко прерывает его Юнги, проводя бледным холодным пальцем по его щеке, и Чимин почти ненавидит то, как он сразу же расслабляется, потому что это так успокаивает, и он такой невероятно понимающий. Он не заслуживает ничего из этого. — Или… Ну, тебе никогда не придется. Я мог бы просто вернуться как-нибудь и забрать его сам? Я имею в виду, я понимаю, что это не может быть легко, — чтобы подчеркнуть свою точку зрения, Юнги небрежно обводит их рукой, и Чимин сглатывает. На улице тихо и холодно и нигде не видно никого.       Воскресенья в Ларчмонте всегда были тихими.       Чимин снова сглатывает. На этот раз сильнее, и ком в горле почти душит его.       — Скажи хоть слово, и мы тут же поймаем такси, любимый. — Юнги мягко улыбается, немного грустно, и тянется, чтобы поцеловать его в нос, фыркая, когда тот удивленно пищит. — Что скажешь, Чиминни?       Ужасно, что он вообще не знает, чего хочет.       Не то чтобы Чимин не знал, почему он снова на их улице в Ларчмонте, возле дома — его дома, господи — на тротуаре, свисает с Юнги и ноет обо всем, что происходит в этой ситуации. Также не то чтобы Чимин не знал, почему он вообще согласился с этой идеей, потому что он абсолютно точно знает и зашел так далеко.       Он просто не знает, как теперь относиться к своей семье.       У него, честно говоря, была мыслишка немедленно отказать Юнги, как только он написал ему сообщение добрых двенадцать часов назад ни с того ни с сего, я думаю, тебе нужно вернуться домой, как бомба, которая разозлила его больше не в данный момент, чем что-либо еще, но рационально, Юнги прав, как всегда. Потому что, если он думает головой, а не тыльной стороной коленной чашечки, как всегда, то нет лучшего способа выбраться из Нью-Йорка, чем этот.       И, господи, все, чего он хочет, — это сбежать в Сеул с Юнги и утащить с собой Чонгука. Неужели это так много?       Так что да. В конце концов он согласился, хотя и нерешительно, потому что прошло уже больше двух лет, и все это — один большой шаг. Потому что, если он хочет выбраться, ему понадобится паспорт, а если он собирается сделать паспорт, ему понадобятся его документы, его юридическая ерунда, как выразился Юнги, и все остальное в Ларчмонте, если предположить его родители ничего еще не выбросили.       Эта мысль заставляет его сердце сжаться, но он в основном ее игнорировал.       Конечно, Юнги дал ему время подумать об этом, вернуться и столкнуться со своей семьей и рассказать им, чего он хочет, а что есть у Чимина, но он не может думать ни о чем, кроме того, что он был с любовью всей своей жизни, и он мог бы на самом деле быть самым драматичным человеком на свете, но можно ли его винить?       С него хватит.       И если это значит вернуться домой и встретиться с родителями, поговорить с ними и пойти против всех его принципов никогда не оглядываться назад, то Чимин сделает это.       Но теперь, когда он здесь…       — Нам не обязательно, — тихо говорит Юнги, как будто повторение слов — это утешение. Чимин тает от него еще немного и рад, что улица пуста. — Я же говорил тебе, Чиминни. Все, что ты не хочешь делать, я не буду делать, хорошо? Нам не нужно…       — Нет, я бы не пришел, я… я думал об этом, — Чимин почти уверен, что может остаться здесь навсегда, в этих объятиях, чувствуя тепло и безопасность, и да, именно поэтому ему нужно сделать это. Он должен быть здесь всегда. С Юнги. Юнги принадлежит ему навсегда. — Я же сказал тебе, я в порядке. Я просто в ужасе. — Просто я так давно не был здесь. Я не знаю, как я встречу их, и… — Это одна из лучших вещей о лучшем парне, о котором Чимин мог когда-либо просить. Он никогда не перебивает его, как бы глупо это ни звучало. Сколько бы ни повторялся. — Она просто… Она так волновалась, она волнуется, а я просто… Я не знаю, как ей сказать.       Юнги терпеливо ждет, пока он не выскажется, и к концу Чимин полностью зарывается лицом в шарф Юнги, уткнувшись носом в его перегретую ключицу, и он определенно может остаться здесь навсегда.       Прямо здесь.       — Малыш, я понимаю. И я понимаю, что то, что ты будешь делать, когда я вытащу тебя из сети, полностью зависит от тебя. Если ты выберешь Сеул, это твое решение. Если ты выберешь что-то другое, — тон Юнги немного сбивается, как будто он не может допустить возможности никогда больше не обнимать его, и нет, Сеул, пожалуйста, всегда Сеул. — Я всегда рядом. Всегда. Что бы ты ни решил и как бы ни реагировали твои родители. Я здесь.       Тишина.       Чимин вырывается из его объятий с широко раскрытыми глазами, обхватывает руками шею, как будто инстинктивно, когда его нога спотыкается, и пытается понять, какое отношение ответ Юнги имеет к тому, что он боится встречи с родителями из-за собственной глупости. Его собственная глупость, из-за которой они попали в эту передрягу.       Нет. Ему нужны документы.       — Эй, — бурчит он, немного потрясенный тем, насколько стабильно звучит его голос, потому что этот парень так любит его, что это почти ошеломляет. Он тянется пальцами к волосам на затылке Юнги, потому что может. — Ты такой фальшиво глубокомысленный.       Юнги заламывает бровь и бурчит, а Чимин улыбается ему, широко и счастливо, потому что он нервничает и он снова здесь, но пока они вместе, все в порядке.       Поцелуй, прижатый к его губам с насмешкой, тоже его вполне устраивает.       Ему требуется еще десять минут, чтобы как следует прийти в себя, холодный воздух морозит их щеки, но Чимин может сказать, что Юнги не возражает, просто обеспечивая свою долю объятий и не притворяясь, что это выглядит как это легко и это лучше всего.       — Ты сказал ей, что мы приедем, да? — бормочет Чимин, трется носом о нос Юнги и позволяет держать себя на руках. Для тепла, говорит он себе. Очевидно. Какие еще могут быть мотивы, кроме того, что он безумно напуган?       Здесь ему безопаснее всего на планете, и его это устраивает.       — Ага, — кивает Юнги, еще раз целуя его пухлые губы, и это приятно. Тепло, хотя им обоим холодно. — 14:45.       Верно, он это знал.       — А. — Чимин крепче сжимает светлые волосы на затылке на долю секунды, когда его сотрясает дрожь, но она просто исчезает. — Да, думаю, я встречусь с ними. Мы не зря проделали весь этот путь.       Именно, не зря. Его документы.       Ему нужно идти.       — Если ты уверен на сто процентов, любовь моя, — но Юнги уже высвобождается из его рук, и вдруг становится так холодно, что Чимин в ужасе.       Почти больше, чем прошлой ночью, когда ему впервые сообщили эту новость; как его бойфренд и его бывшая мать — «не драматизируй, Минни» — все это время поддерживали связь, и все ему врали об этом, потому что Юнги сказал ей, что его нашли раньше, чем Чимин попросил его не делать этого, и они устроили всего одну гневную ссору, которая продолжалась целых тридцать секунд, прежде чем он сдулся и понял смысл.       Так что нет, он так ужасно нервничает, что может сломать себе позвоночник.       — Я на сто процентов уверен, что хочу поехать с тобой в Сеул, и для этого мне нужно получить паспорт, я… — Чимин с трудом сглатывает и прикусывает щеку изнутри. — Я сделаю это.       Я убью кого-нибудь, если придется.       Должно быть страшно, что он не шутит.       Чимин думает обо всем, когда Юнги, наконец, делает последние несколько шагов к его дому, господи, его дому, одной рукой он крепко сжимает варежку Чимина, а другой тянется, чтобы позвонить в дверь.       Он думает о варежках. Он думает о том, что он вырос и провел большую часть всех своих двадцати лет в этом месте, несчастном и неуверенном для большинства из них, и теперь, когда он вернулся, похоже, ничего не изменилось. Облупившаяся краска в том углу такая же, дурацкое украшение крыльца его мамы все еще там, как будто его только прошлой ночью выгнали из собственного дома, и это выглядит так, будто он проснулся на следующее утро и пришел сюда от бабушки.       Если Чимин сильно постарается, ему покажется, что он все еще чувствует синяки.       И боже, он подумал о своем отце и о том, что сегодня выходные, и он будет дома. Он так сильно беспокоится не о своей матери, о своей бедной страдающей матери, которая только пыталась помочь ему и защитить его, а он отплатил ей годами и годами крайнего стресса и…       — Все в порядке, Чиминни, — шепчет Юнги, и Чимин вздрагивает, когда большая рука на его руке слегка сжимается, словно чувствуя его маленькую дрожь от полнейшего извинения, и тепло разливается по его телу, как будто из него выдавливается тревога. — Все в порядке, я понял тебя. Ничего плохого не произойдет.       И ему так легко поверить.       Юнги ободряюще улыбается ему, говоря, что он возвращается, за много миль от того интенсивного разговора, который у них был по телефону прошлой ночью глубокой ночью, их первого спора в паре, как Чимин обозначил это в своей голове, и это заставляет его хихикать. Они много переписываются, когда могут, и это странная, скрытная свобода.       Красивые вещи. Отвлекает их обоих от опасений.       Юнги нажимает бледным пальцем на дверной звонок, и Чимин помнит, как нажимал кнопку блокировки на каждом номере родственника, который у него был. И все же его мать все еще волнуется, все еще хочет найти его любым способом, конечно, она будет волноваться. В конце концов, он просто ушел без каких-либо объяснений.       — Эй, — пищит он, нервно сжимая пальцы в варежках, как будто это должно его успокоить, внезапно осознавая, что это плохая идея, но сейчас они слишком глубоко увязли. — Когда… когда мы выберемся отсюда, ты все равно вручишь мне обещанный сюрприз, верно?       Взяточник.       Они прибегли к небольшому подкупу, чтобы успокоить нервы, и что?       — Конечно, — Юнги слегка улыбается ему, убирая палец, и все, к черту его жизнь.       Чимин определенно, непоэтично, сходит с ума.       Журнал iMessage: воскресенье, 01.03.16, 3:02       Вы: как ты хочешь это сделать? :3 как мы вернемся в Сеул? я тут думал       Вы: мне нужен паспорт, а у меня его нет       Вы: Юнги, что мы будем делать?       Юнги: хз, но спокойно ладно дыши       Вы: дышууу! просто. Я боюсь, и у тебя есть время до февраля, просто       Вы: я тоже устал, просто несу чушь       Юнги: не знаю, почему ты не дал мне забрать тебя: (Я скучаю по тебе, и теперь тын ервничаешь       Вы: я всегда нервничаю :p это нормально       Юнги: боль прошла? как ты?       Юнги: Я всегда могу вызвать такси.       Вы: нет боже мой все нормально!!! Мне очень комфортно, сегодня ночью было легче :3 ты можешь просто заехать за мной завтра!       Юнги: да, но я скучаю по тебе, так что иди ты       Вы: тшш       Вы: а что будем делать?       Юнги: о да, у моего друга была идея, но? не знаю, как ты к этому относишься       Юнги: ничего особенного       Вы: О? :3 скажи мне все равно       Юнги: может быть? Я знаю тебя? малыш, тебе нужен паспорт, так что, может быть, тебе нужны документы, чтобы сделать или обновить его? Я думаю, и документы у тебя дома. так? Я не знаю       Вы: нет       Юнги: хз, просто мысль       Юнги: да, но как тогда       Вы: я не вернусь       Чимин слышит шаги, приближающиеся к двери, прежде чем она открывается, и его сердце заходится, рука в перчатках и ладонь Юнги становятся липкими.       Он жалеет, что пришел, и в то же время не жалеет.       Щелкает замок, и он потеет в январе.       Журнал iMessage: воскресенье, 01.03.16, 3:16       Ты: Я же говорил тебе не рассказывать ей обо мне… я же говорил тебе       Юнги: Я знаю, малыш, но в тот момент я уже сказал       Юнги: поверь мне, она очень хочет тебя увидеть, я задержался.       Юнги: ей не все равно, милый. Не отталкивай ее       Вы: Я буквально ушел 2 года назад! Я не хотел обременять ее. Я просто не хочу, чтобы она участвовала в этом.       Юнги: ей не все равно? Она скучает по тебе, прости, детка, прости       Его мать не выглядит так, как раньше, и сердце Чимина колотится в груди, когда их взгляды встречаются впервые за два года. Слезы подступают к глазам, когда он смотрит на нее, такую усталую и морщинистую, как будто она постарела на два десятка лет за время их разлуки, и он даже не может ее винить.       Она просто выглядит такой поверженной.       Вот почему свет, который вспыхивает в ее глазах, когда она впитывает его в себя в течение полминуты доброй тишины от входной двери, неуместен, как будто в нее только что вдохнули жизнь, и у Чимина пересохло в горле, потому что она волнует, и он была так уверена, что нет.       Насколько он может быть эгоистом?..       — Миссис Пак, — тихо прерывает Юнги их небольшое состязание в гляделки, сквозь туман в его мозгу, и, о, да, они здесь, чтобы поговорить и увидеть ее. Здесь, дома. — Я привел Чимина.       Его мать стоит еще несколько секунд, не сводя глаз ни на секунду, как будто она пытается впитать Чимина настолько, насколько он может, как будто он собирается исчезнуть… Он отрывает взгляд и резко смотрит себе под ноги, когда жжение усиливается, и ему не хочется плакать прямо сейчас. Ее глаза тоже блестят от слез.       У него нет права плакать после того, что он с ней сделал.       — Здравствуй, Чимин, — тихо говорит она приглушенным, но таким счастливым голосом, и Чимин удивленно поднимает взгляд, потому что она не ненавидит его. Юнги уже сказал это, как сильно она волнуется, переживает и всегда будет, но она человек. Он ожидал, что она разозлится на него за все годы стресса, боли, косвенного выражения ее беспокойства прямо ей в лицо той ночью.       Но нет. Она просто выглядит… счастливой.       — Привет, — выдыхает он, съёживаясь, когда хлюпает носом от холода, и заканчивает тем, что задыхается от рыданий, благодарный, когда Юнги крепче сжимает его руку, потому что это якорь. Удерживает его от падения с планеты. — Привет, мам.       Он зарывается в бок Юнги, когда она тоже закашливается, улыбка расплывается по ее усталому лицу, делая ее намного моложе, счастливее, и Чимин не может поверить в то, что он думал.       А потом его мама смеется, слезы текут из глаз, и она быстро вытирает их.       — Прости, посмотри на меня. Так испачкалась. — И он хочет протянуть руку и сказать ей, что все в порядке, извиниться, поблагодарить ее, сделать что-нибудь, но ему не нужно, потому что она снова смеется, на этот раз скорее с облегчением и удовлетворением, чем с радостью, и распахивает объятия.       Просто так. И это так просто.       Журнал iMessage: воскресенье, 01.03.16, 8:22       Вы: Привет Юнги…       Вы: прости, что разозлился на тебя прошлой ночью, просто…       Вы: острая тема. я испугался. Бремя и все такое       Вы: Я думал о том, что мало спал, и ты прав       Вы: Мне нужны документы. И я думаю, что мне нужно увидеть мою маму. и сказать спасибо       Вы: она вроде как спасла меня от папы, я просто не знаю, но       Вы: я пойду, если ты пойдешь со мной, хорошо?       Вы: Сеул — единственное место, куда я хочу поехать.       Вы: тебе придется кое-что для меня сделать. не знаю что       Вы: сделай это стоящим моего времени или что-то в этом роде, я просто       Вы: Я НИКОГДА не хочу возвращаться, но ты прав, твой план имеет смысл       Вы: ложусь спать       Диван в гостиной всё тот же, бледно-голубой с узором из белых цветов, который Юнги называл самой азиатской вещью во всём квартале, и Чимин сидит напряжённо, по-прежнему держа руку своего парня, потому что ему нужно утешение. Его мать сидит напротив них на диване, поза такая же напряженная, как и его, но облегчение и счастье на ее лице стали постоянными. Она выглядит моложе.       Никто ничего не говорит.       Чимин думал именно об этом моменте, когда они заговорят о… о чем? Что он скажет, если она спросит, где он был и почему, потому что на оба эти вопроса нет ответа, и он, скорее всего, заплачет. Светская беседа не сработает, ничего не сработает, и он не уверен, где грань.       Между ним и его собственной матерью есть линия, и он чувствует себя ужасно.       Но он чувствует себя обязанным что-то сказать. Что-нибудь глупое.       — Гм, — он прочищает горло, вытирая варежки о бедро, обтянутое джинсами — он не носил эти вещи так давно. Чувство комфорта. — Я… Как твои дела?       Он тут же вздрагивает, потому что это глупо, это глупый вопрос, потому что он полностью разрушил ее жизнь из-за своей глупой, глупой ненависти к себе, и теперь он имеет наглость сидеть здесь и…       — Это так важно, Чимин? — Его мать звучит так мягко, все еще так мягко и терпеливо, и она должна кричать из-за того, что заставила ее волноваться, за то, что отнял у нее лучшую часть последних двух лет, за то, что так напрягал ее, но она этого не делает. Похоже, она любит его, и почему все любят его, если он не любит себя? — Ты здесь. Я в порядке.       Чимин тяжело сглатывает, нервно поглядывая на Юнги краем глаза, потому что он здесь, чтобы забрать документы, и это самая хреновая вещь, о которой он когда-либо думал в своей жизни. Он родился, чтобы вырывать у матерей души?       — А ты? — Ее вопрос звучит нерешительно, и он видит, как она немного нервно заламывает руки, когда он возвращается к многозначительному взгляду на свои колени. Он сейчас заплачет, он такой ужасный. — Как твои дела?       Вот оно.       Чимин снова смотрит на Юнги, на этот раз немного умоляюще, потому что он не хочет отвечать на это, ни своей матери, ни самому себе, потому что дела у него неважно, и это просто одна большая плохая идея.       Ему интересно, где его отец.       Черт, его папа…       — Ему пришлось многое пережить, — отвечает за него Юнги спокойным и уверенным голосом и сжимает его маленькую ладонь, и мозг Чимина немного замедляется. Он благодарен. — Но теперь он со мной. Он в порядке, и он хотел вас увидеть.       — Я рада. — Улыбка просачивается в голос его матери, и она так сильно любит его, как он всегда так сильно преуменьшал ее привязанность к нему на протяжении многих лет? — Я рада, что ты с Юнги.       Чимин застенчиво смотрит на нее из-под ресниц, наблюдая, как ее взгляд скользит между их лицами и переплетенными руками, и она любит, она счастлива за него.       Он тоже рад, что он с Юнги.       Журнал iMessage: воскресенье, 01.03.16, 22:40.       Юнги: с добрым утром       Юнги: нет, никогда не извиняйся передо мной, я тебя полностью понимаю? я люблю тебя все нормально       Юнги: если хочешь пойти, я могу сходить с тобой       Юнги: сегодня? Ты свободен сегодня вечером, верно? я мог бы спросить ее       Вы: доброе утро :D       Вы: ага. Наверное       Юнги: если ты готов, я могу забрать тебя после того, как спрошу ее, и мы могли бы сходить?       Вы: да. Я думал об этом, это не может быть так уж плохо :( а как же папа? Извини, не знаю, я хочу пойти туда. За своими вещами       Вы: отвези меня в Сеул быстро, пожалуйста?       Юнги: конечно       Вопрос, который все это время раздраженно ползал у него под кожей, как сильный нервный зуд, наконец выскальзывает наружу, когда его мать наливает им чай, как она всегда так делала, и это вызывает ностальгию, и Чимин чувствует себя отвратительно.       — Где папа?       Он чувствует, как она немного сжимается, рука останавливается на ручке чайника, и он нервно сжимает руку Юнги крепче, благодарный, когда тот сжимает ее в ответ, потому что он нервничал, он не забыл боль. На самом деле он никогда этого не сделает, и одно длительное присутствие мужчины в доме доставляет ему дискомфорт.       Чимин не хочет его видеть. Никогда.       — Он… — пожимает плечами мама, ставя чайник трясущимися руками на кофейный столик, все тот же столик. Он понимает, что за два года ничего особо не изменилось, и это совсем не так уж и долго, и все же он здесь. — Он в командировке уже около трех недель. Я бы не позволила Юнги привезти тебя, если бы он был здесь, Чиминни.       — О, — выдыхает Юнги, принимая свою чашку обеими руками и уважительно опуская голову, и Чимин уже скучает по теплу его руки в своей, пытаясь заменить ее горячей чашкой своей собственной, которая оказывается в его руках. — Точно, вы не упомянули об этом.       — Ты не спрашивал, — отвечает она, пожимая плечами, наливая себе чашку, прежде чем снова опуститься на диван. — Но я бы действительно сказала нет, если бы он был дома. Я не хочу, чтобы он видел Чимина.       Я тоже не хочу его видеть.       — Спасибо, — благодарно шепчет он, поднося чашку к губам, прежде чем успевает сделать что-нибудь глупое, например, заплакать или снова и снова переживать ночь в своей голове, как делал уже почти несколько лет. — Правда.       — Он причинил тебе достаточно боли. Он сделал тебе больно… — Его мать не скрывает слезы, как он, уже подавляя хныканье, и Чимин хочет протянуть руку и извиниться, так чертовски сильно. — Он заставил меня потерять ребенка. Я больше никогда не подпущу его к тебе, если смогу. Никогда…       — Прости, — и Чимин не может придумать, что еще сказать. Больше ничего, потому что он не хотел быть обузой, но вот он здесь, и все это чертовски смешно. Он чертовски нелеп. — Прости за всё и…       — Чиминни, — Юнги быстро протягивает руку к его затылку, потирая его так успокаивающе, как только может, и Чимин судорожно вздыхает, моргая от влаги в глазах, когда видит, как его мать встает и ставит свою чашку.       — Мне просто… извини, ты, должно быть, так волновалась, а я н-не думал…       — Минни…       Чимин задыхается, предложение прерывается легким всхлипом, когда его внезапно дергают в сторону с чуть большей силой, чем необходимо, за плечо, подальше от Юнги и его успокаивающей руки, а затем он оказывается в объятиях матери, в самом неловком положении, даже учитывая тот факт, что он сидит, а она все еще стоит, но это его мать, и он не может сдержать тихого рыдания; обхватывает ее рукой и слепо тянется к Юнги своей свободной рукой.       — Не смей извиняться передо мной, Пак Чимин. — И она плачет еще сильнее, и он тоже, это все один бардак. — Я не буду притворяться, что понимаю, что знаю, что ты сделал и почему ты сделал это, потому что… — она замолкает в рыданиях, и ему просто очень жаль, он с благодарностью сжимает руку Юнги, когда находит ее. — Мать во мне обижена и зла, и она никогда не простит тебя за то, что ты сделал со мной, но я… я люблю тебя, и мне так жаль, Чиминни. Я так сожалею обо всем, что он сделал с тобой, и обо всем, что я упустила из виду, — Чимин уткнулся носом в живот, изо всех сил цепляясь за нее, не переставая рыдать. Почему он так много плачет? — Прости, я так рада, что ты в безопасности, я так рада, что ты счастлив, и я так горжусь тобой за то, что ты нашел в себе мужество вернуться сюда после того, что твой отец…       — Тс-с, — Юнги придвигается немного ближе и бормочет ему прямо в ухо, и Чимин задается вопросом, утешительно ли это для них обоих.       — …сделал с тобой. Я никогда не пойму. Почему ты это сделал, почему ты… но не извиняйся. Никогда.       И каким-то образом все это время было так легко, и Чимин думает, что он может быть эгоистичным засранцем, которого слишком любят ради его же блага.       Журнал iMessage: воскресенье, 01.03.16, 23:01.       Юнги: она сказала, что в 2:45 будет удобно       Юнги: я заеду за тобой, хорошо?       Вы: да! ладно       Вы: нервничаешь? эй, это неожиданно       Юнги: все в порядке. Это только для документов       Вы: да       Вы: как насчет       Вы: его       Юнги: Черт, я не спрашивал, но я могу спросит?       Юнги: малыш?       Вы: я здесь, я умывался.       Вы: нет, все в порядке, я не хочу трусить сейчас       Вы: хз да я буду готов давай быстрее, я скучаю       Юнги: задрот       Чимин задерживает дыхание, когда Юнги спрашивает самым тихим голосом, который он когда-либо слышал от своего парня, трясущейся рукой и дрожащим голосом, о паспорте. Едва выдыхая, он видит, как его мать ставит свою чашку и внимательно слушает планы Юнги относительно их переезда в Сеул, удобно оставляя кольцо вверху. Они прекратили свой маленький праздник плача уже как десять минут, и полное внимание его матери пугает.       Он думает, что здесь, возможно, испытывают материнское терпение, снова умоляя уйти. Очень-очень далеко.       — Я понимаю, если вы не захотите, чтобы Чимин снова исчез из вашего поля зрения, — небрежно добавляет Юнги, и Чимин в панике почти дает ему пощечину, потому что это невозможно. Потому что, как бы он ни уважал свою мать и хотел извиниться и отомстить ей за последние два года, он знает, чего хочет, и это не Америка. — Но…       — Это то, что ты хочешь? — вместо этого отвечает его мать, глядя прямо на него, а не на Юнги, и Чимин резко поднимает голову, чтобы посмотреть на нее, с широко открытыми глазами и слегка приоткрытым ртом, потому что она все еще кажется такой терпеливой с ними двумя, хотя выражение ее лица грустное. — Чимин, ты хочешь поехать с Юнги в Корею?       Да.       — Да, — быстро отвечает он, не теряя ни секунды, и чувствует, как Юнги слегка сжимает его руку. — Больше всего на свете.       — Вы просите у меня документы для получения загранпаспорта, верно? — Его мать ставит чашку, и Чимин уверен, что её чай уже остыл. Как и его.       — Да, — кивает Юнги, снова уважительно склоняя голову, и Чимин так влюблен, что это смешно. Он просто всегда знает, что сказать. — Если вы не против. Я понимаю, что вам, должно быть, очень тяжело…       — Я хочу, чтобы Чимин был счастлив, — говорит она, как будто это легко, и сердце Чимина падает в пятки. — Что бы ни делало его самым счастливым, я помогу, чем смогу. Если быть с тобой и поехать в Корею сделает его счастливым, тогда я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь. — Как ей это так легко?       На его лице, должно быть, видно грусть из-за ее самоотверженности из-за того, что она просто так отослала сына, потому что она нежно вздыхает и поворачивается, чтобы посмотреть на него, только на него, а не на Юнги, как будто она пытается прочитать его душу. Чтобы увидеть, действительно ли это делает его счастливым или нет, и он чувствует, что его раздевают самым худшим из возможных способов.       — Ты доволен этим, Чимин?       — Да. — Он правда доволен. Так счастлив, все, что он когда-либо хотел, это Юнги. — Я хочу поехать в Сеул.       Его мать слегка улыбается при этом, тот оттенок искреннего счастья на ее лице, который освещает ее глаза, и Чимин чувствует, что может дышать.       — Если ты хоть на секунду подумал, что я заставлю тебя остаться в этом доме с твоим отцом, чтобы видеть тебя все время рядом со мной, надеюсь, ты знаешь, как ты ошибался, — она барабанит пальцами по подлокотнику дивана и хмыкает, выглядя немного менее уставшей, чем когда они пришли. В нее определенно вдохнули всю жизнь, и Чимин делает твердую мысленную пометку сохранить ее номер в своем новом телефоне, чтобы на этот раз поддерживать связь, потому что она так сильно его любит, а он такой мудак. — Сеул, Чиминни?       — Да.       — Значит, Сеул.       Когда Юнги и Чимин уходят, солнце уже село, их руки все еще переплетены, в желудках впервые за долгое время домашняя еда, планы немного более конкретные и твердое обещание его матери позвонить Юнги как можно скорее, когда она достанет все документы Чимина.       Твое счастье имеет значение, Чиминни. В любом случае, я бы предпочла, чтобы ты держался подальше отсюда и от своего отца. Это сделало бы меня самой счастливой.       И почему-то это тоже делает Чимина самым счастливым.       (Взяткой Юнги становится Чимин-младший, которого он каким-то образом вытаскивает из-под своей гостиничной кровати с застенчивым признанием в том, что он на самом деле вывез эту штуку из дома его родителей после своего первого визита туда.       Чимин разражается бесстыдно громкими рыданиями облегчения, и все это — один большой бардак.       Но это не имеет значения, не тогда, когда он держит плюшевого мишку близко к своей груди спустя годы, и, о боже, он все еще такой же приятный, как и много лет назад, и не когда Юнги, смеясь, прижимает его к матрасу свой рот, потому что они вместе едут в Сеул, и Чимин, наконец, снова может быть счастлив.       Полностью счастлив. Функционально доволен.       И быть счастливым очень, очень приятно.)