19.2
25 апреля 2024 г., 18:00
Время: 19:15
Донни постукивает ногой по ковру в гостиной, пальцы слегка дергаются вокруг телефона, который он не удосужился включить и не собирается. Это, скорее, просто опора, поэтому он не набрасывается и не делает то, о чем будет сожалеть до конца своей карьеры в этой сети.
Что-то вроде Чимина. Несколько вещей, чтобы сделать с этим. С ним.
Он вздрагивает и ослабляет галстук, когда простое упоминание о парне проносится у него в голове, не уверенный, это потому, что ему удалось возбудить его или вывести из себя, и задумывается, настолько он слаб.
Может быть, так и есть (определенно, его голова отрывочно напоминает ему, что он слаб, и в этом вся проблема), может быть, нет, он не знает, но что Донни знает, так это то, что гнев распространяется по его телу с каждой секундой, и свежая новая информация, которая просверлила его мозг минут пять назад, грызет самые глубокие части его мозга, как какая-то средневековая пытка.
Но опять же, все это, все эмоции, бушующие внутри него, когда он прислоняется к потайной двери своей спальни и пытается выровнять дыхание, чтобы хоть какое-то подобие нормальности, пытаясь забыть и, возможно, игнорировать факты, которые бросаются в глаза, все оправдания, которые он придумывает в своей голове для парня, в которого он так безнадежно влюблен; во всем этом виноват только он сам.
Иногда он думает, что, возможно, ему лучше не знать.
Донни выдыхает, прислонив голову к твердой поверхности двери спальни, пытаясь собраться с мыслями, и радуется, что его комната настолько спрятана, что он может стоять здесь и спокойно ненавидеть себя.
Нет. Не ненавидеть себя. Ненавидеть Чимина. Но нет, он никогда не сможет ненавидеть Чимина. В этом вся проблема.
Он стал мягким.
Господи.
— Черт возьми, — бормочет он себе под нос, закрывая глаза, чтобы изображение перестало воспроизводиться перед глазами, точное повторение того, что он имел неудовольствие наблюдать менее недели назад, и ему определенно лучше этого не знать. Он сдерживает беспомощную злобу. — Господи боже.
Донни слышит, как Чимин шумно шаркает по кухне, скорее всего, ища что-нибудь поесть в полупустых шкафах, на которые ему сейчас наплевать. К черту пополнение запасов, когда его сердце разрывается на части из-за явного предательства, когда он не может выкинуть это из головы, как Чимин снова был снаружи и как он случайно увидел, как этот темноволосый Азиатский ужас подкрался к нему, и как он вошел через парадную дверь целых десять минут назад. Снова.
Он не может выкинуть из головы, каким счастливым и раскрасневшимся выглядел Чимин, судя по тому, что Донни успел разглядеть в нем до того, как спрятался за стеной, скрывавшей его спальню от остальной части дома, и попытался просто дышать.
Это не сработало.
Это все еще не работает.
— Черт, — хрипит он, нажимая большим пальцем на кнопку «Домой» на телефоне просто потому, что ему нужно что-то делать, игнорируя, когда она загорается, потому что ему сейчас плевать на телефон. Чимин каким-то образом снова улизнул, и предательство зашло слишком далеко.
Он должен был что-то сделать с этим в первый раз, потому что как долго это действительно продолжается? Сколько раз любовь всей его жизни — и это даже не преувеличение, и Донни хочется выть от гнева — ускользала незамеченной только за последние пять дней?
Как Чимин посмел сделать это с ним, когда он принадлежит ему?
Донни вздрагивает, едва сдерживая желание швырнуть телефон в ближайшую вертикальную поверхность, когда осознание того, насколько плохим был Чимин, накатывает на него непрошенными неприятными волнами. Да, ему лучше бы не знать об этом, но здесь должен быть какой-то дурацкий план судьбы, если ему приходится снова и снова наблюдать за зверствами, когда его мальчик развращается и отправляется делать бог знает что.
Его мозг буквально разрывается, когда он трясущимся движением отталкивается от стены, ноги дрожат, а уши навострились в сторону кухни, где Чимин начал напевать песню. Сегодня он даже не побежал сразу по лестнице, как будто ему стало все равно, кто видит, и это больно, чертовски больно, потому что улизнуть — это одно. Стать храбрым — это другое.
И теперь он всего в тридцати футах от Донни, перекусывает на кухне, как будто все нормально, как будто он не был на улице хрен знает сколько времени и делал хрен знает что. Ту слабую часть его мозга, которая вспоминает Юнги, быстро растоптали его панические нервы.
Чимин принадлежит ему. При мысли о нем с любым другим мужчиной не из сети Донни начинает тошнить, и ноги двигаются по собственной воле из чистого гнева, а не чего-либо еще, потому что он должен был что-то сделать с этим бардаком хоть раз.
Теперь надо только привести в порядок дыхание.
Чимин все еще на кухне, когда Донни останавливается в дверном проеме, сердце стучит в груди, а телефон сжимается в руке так сильно, что он уверен, что его ладонь будет в синяках, когда он расслабит ее. Парень, забытая Богом проблема, возникшая у его эмоций, все еще напевает, барабаня пальцами по что-то греющей микроволновке.
Донни не уверен, почему тот факт, что он слышит улыбку в голосе Чимина, когда он поет, так его беспокоит.
Он счастлив. Он кажется счастливым. Почему он…
Нет.
Микроволновка выключается и выводит Донни из мыслей, когда он закипает, в его голове проносится миллион сценариев относительно того, что могло сделать Чимина таким счастливым вне дома. Все они заканчиваются на Юнги и этих сообщениях, и Донни хочется вытащить пистолет и просто выстрелить.
Мысль о том, что никто не может сделать его Чимина счастливым так, как он сам, если ему представится такая возможность, едва успела прийти ему в голову, как упомянутый парень чуть повернулся боком, чтобы открыть шкаф высоко над кухонной полкой, и не дотянулся всего несколько дюймов до ручки.
Боже, он такой крошечный…
Сердце Донни колотится от того, насколько он внезапно стал милым, наблюдая за тем, как Чимин отступает с наклоненной головой и просто замечает очертания его губ, выдающихся в надутых губах, прежде чем Чимин снова полностью поворачивается к нему спиной, вытянув руку вверх и приподнявшись на носочки, чтобы дотянуться.
Он, наверно, влюблен.
— Блин, — бормочет себе под нос Чимин, хныканье застревает у него в горле, когда он немного подпрыгивает на носочках и не может ухватиться за ручку, даже когда она касается его пальцев, и Донни сглатывает, просто наблюдая и замечая, какие у него маленькие пальцы. Какой он маленький, и каким маленьким он был бы, если бы его вжали в матрас, запрокинул бы голову и застонал бы своим милым голоском.
Донни быстро прочищает горло, чтобы собраться с мыслями, уже чувствуя, как кровь приливает, и есть что-то волнующее в том, что этот мальчик возбуждает за пределами спальни, как он обычно позволяет себе.
Что не воодушевляет, так это то, как Чимин подпрыгивает от внезапного звука и бросается к нему с широко раскрытыми глазами, а Донни ругается про себя, потому что он даже не понял, что громко кашлянул, и теперь он был пойман объектом своих фантазий прямо посреди одной из них.
Чимин кричит от удовольствия у него в голове, и Донни сглатывает, глядя на настоящего Чимина в джинсах и свитере, с искренним испугом во взгляде, когда они неловко смотрят глаза в глаза, и что-то внутри него болит, потому что он не пытается напугать его, он хочет, чтобы этот мальчик принадлежал ему.
Этот мальчик его. Почему он не поймет…
— В-вы что-то хотели? — пищит Чимин, спрятав руку за спину, и Донни понимает, что он держит за спиной ручку дверцы микроволновки, как будто от этого ему становится лучше. Он чертовски напуган.
— Хм? — тупо отвечает он, телефон угрожает порезать кожу его ладони из-за того, как сильно он его держит. Он не может вспомнить ни одного случая, когда Чимин обращался к нему напрямую или к нему за долгое время, и его сердце бешено колотится от волнения. — Нет. Нет, не знаю. Мне ничего не нужно.
Тебя, может быть.
— О, — бормочет Чимин, быстро отворачиваясь от него, и Донни немного больно, потому что он уже скучает по его лицу, взлохмаченному рыжему затылку и раскрасневшейся шее. Это незаконно, что даже его затылок — самая привлекательная вещь в мире.
Донни должен что-то сказать. Он никогда не был так близко к Чимину, когда тот не спал. Не так близко, чтобы он не мог растратить все мысли о том, чтобы наказать и допросить его о том, чтобы улизнуть последнее, что у него на уме, потому что его мальчик такой красивый…
Он должен сказать что-то, и из-за этого его мозг полностью отключается.
— Как твоя работа в последнее время, Чимин? — едва выдавливает он, стиснув зубы, когда плечи Чимина напрягаются от вопроса, и это чуть не злит его. Почему этот парень всегда так напуган? — Много работы? — добавляет он запоздало, как будто от этого станет лучше.
Он старается, боже мой, разве этого недостаточно?
— Да, сэр, — робко бормочет Чимин, открывая микроволновку, все еще стоя спиной к Донни, и это определенно чертовски злит. Почему этот парень так бесит?
Такой красивый и такой напряженный.
— Я слышал, ты хорошо справляешься. — Донни сдерживает гнев в голосе, насколько это возможно, плечо находит опору в дверном проеме, вместо этого он позволяет взгляду упасть на Чиминову задницу, ища что-то, что могло бы рассеять раздражение внутри него, и благодарно облизывает губы, потому что он прекрасен во всех смыслах. Он далек от стыда, но было ли ему вообще когда-нибудь стыдно?
Чимин держит чашку с чем-то подогретым в своих крошечных ручках, бросая короткий испуганный взгляд через плечо на Донни, снова закрывает микроволновую печь и с тоской смотрит на шкаф, потом снова начинает сверлить взглядом дырки в кухонной стойке, красивое лицо снова отвернулось.
Донни злится. Каков наглец, предал их всех, а потом творит такое.
— Я задал тебе вопрос. — И он старается не сорваться, правда старается. Он очень старался дать Чимину все основания для сомнений, так что желание получить гребаный ответ в ответ не кажется таким уж преступным. — У тебя все хорошо?
— Да, сэр, — тихо шепчет Чимин, низко опустив голову в знак подчинения, и Донни почти проклинает дергающиеся штаны, потому что он, похоже, потерял самообладание, а это нехорошо на такой работе. — У меня все хорошо, — и, словно подчеркивая это, подносит руки ко рту, делает глоток из чашки, прежде чем поставить ее на стойку.
Он выглядит маленьким, крошечное тело почти свернулось в калачик, что Донни с отвращением воспринимает как защиту, и ему хочется закричать, завопить, что он не пытается причинить ему боль, и если бы он пытался, Чимин бы валялся трупом на земле.
И надо, наверно, что-то сделать с проблемой побега до того, как это сделает кто-то другой. Кто-то не такой понимающий. Но парень не то чтобы убегает, он всегда возвращается, так в чем же проблема…
Донни настолько поглощен своими мыслями о оправданиях для шлюхи — боже, это звучит так неправильно, — что он почти не слышит шагов позади себя, присутствия кого-то, кто останавливается прямо рядом с ним в дверном проеме, примерно в пять раз выше и в шесть раз раздражительнее, чем Чимин.
Эффективно выводит его из внутреннего монолога, и все, что он получает — это косой взгляд, когда смотрит на парня с плохо скрытой тревогой, потому что, откуда он взялся, но она растворяется в разочарованном гневе, когда он видит, кто это, или, может быть, это просто вызвано незаинтересованной реакцией.
Проблемный парень. Чонгук, теперь он знает. Друг персонажа Ким Тэхёна.
Причина, по которой Чимин так испорчен.
Донни едва сердито открывает рот, чтобы зашипеть на него, что-то, что вырвалось бы наружу и донесло бы его сообщение, когда парень даже не смотрит на него, его глаза сосредоточены на спине Чимина, и вот когда он получает еще один взгляд, направленный на него, на этот раз резче, как будто он тоже заметил защитную реакцию в теле Чимина.
И господи боже, как же хочется перемолоть этого парня и всех остальных.
— Чиминни-хён? — Чонгук сейчас не отводит глаз от Донни, даже когда вопрос адресован Чимину, и даже когда упомянутый мальчик оборачивается, чтобы посмотреть на них двоих широко раскрытыми глазами, а Донни смотрит в ответ, и его взгляд легко сменяется взглядом прямо в глаза этого парня, полные вопроса и безразличия, но в них есть что-то такое, как будто он хочет убить его в ответ.
Хорошо.
Он — проблема.
Чонгук говорит что-то еще, потому что его губы шевелятся, а морщинка между бровями значительно углубляется, когда он разрывает зрительный контакт, чтобы посмотреть на Чимина через всю комнату, но Донни на самом деле не понимает, и, возможно, это из-за неудобного дергания в штанах, или, может быть, это убийство в его голове.
Может быть, он просто хочет сделать перерыв и заполучить Чимина.
Или, может быть, он с опозданием понимает, когда Чимин бормочет в ответ такой же сбивающий с толку ответ, это потому, что он вообще не понимает языка.
Черт, как же он забыл…
— Окей, хён-ним, — радостно отвечает Чонгук, бросая на Донни еще один торжествующий взгляд, как будто он заметил дым, выходящий из его ушей, дискомфорт от непонимания и, конечно же, он никогда не замечал, как Чимин крадется. Как он мог, когда планы составлены не на английском? — Понял.
На этот раз английский, как будто Чонгук веселится, а Донни отрывает взгляд от высокого ужаса, прежде чем буквально проткнуть его ножом, но это не такая уж хорошая идея, потому что теперь он смотрит на Чимина, прекрасного красавца. Чимин с его широко раскрытыми глазами и волосами, которые падают ему на глаза теперь, когда он внимательно смотрит на него, и ничто с этим не сравнится.
Чимин с огромным расцветающим синяком прямо на шее.
Донни едва успевает моргнуть, чтобы начать придумывать еще больше оправданий в голове, потому что он буквально проститутка, а засос — вина дикого клиента, который не соблюдал политику отсутствия следов, конечно, когда Чонгук двигаясь от него и прямо к любви всей его жизни, которая смотрит на него с чем-то вроде благодарности в своих красивых глазах, и вот так он снова злится.
Чимин улизнул, чтобы встретиться с тем парнем Юнги из телефона. Разве нет?
Так ведь.
Одна только мысль о чьем-то рте на Чимине заставляет Донни сжать кулак, и он позволяет дверному косяку с силой впиться ему в плечо для заземления, чтобы он не пошел и буквально никого не убил. Но это плохая идея, потому что теперь он должен видеть, как Чонгук нависает над Чимином, он настолько выше, что запирает его между своим телом и кухонной стойкой и скрывает его от Донни, и он знает, что это сделано намеренно.
Чонгук протягивает руку и открывает шкафчик, к которому тянулся Чимин, слишком легко, и Донни думает, что его мальчик шепчет ему тихое спасибо, но на самом деле он почти ничего не слышит из-за дурацкого языкового барьера и гневного шума в ушах, потому что Чимин все еще застрял в неловких объятиях, и никто из них не пытается уйти.
Как будто Чонгук делает какое-то заявление, как будто это защита, но это иронично, потому что единственный человек, который причиняет Чимину боль, — это Чонгук и его испорченные планы, так какого хрена …
Донни стоит еще долю секунды, в горле пересохло, и гнев сотрясает его тело, пока он наблюдает за ними, Чонгук вытаскивает из шкафа пачку печенья, не ступая на цыпочки, наблюдает, как Чимин отхлебывает свой напиток, но они все еще стоят вот так, прижавшись друг к другу.
Господи Иисусе, Чимин трахает всех в этом доме?
Требуется еще один взгляд через плечо Чонгука, дерзкая поднятая бровь, как будто это вызов, брошенный ему через плечо, как будто это игра, которая, наконец, побеждает гнев в голове Донни, чтобы просто двигаться, тело отталкивается от дверного косяка быстрым движением со всей яростью человека, который терпел слишком долго.
И даже когда он немного отступает, в гостиную, не сводя глаз с Чонгука, и его высокая фигура скрывает Чимина, его Чимина, от него, этот наглец, они оба не двигаются. Как будто объятия приятны и удобны, а Донни знает, что это не так.
Но говорить что-то прямо сейчас — это практически самоубийство, он знает это, потому что шанс появится позже, когда он сможет позволить себе выдать себя и спросить Чимина, где он был, и, возможно, вбить в него немного здравого смысла.
Позже.
Хотя сейчас, прямо сейчас, он ничего не может поделать.
Донни думает, что у него могут быть проблемы с самим собой.
Он выдыхает, пока не оказывается в спальне, в своем убежище, встает на колени, прежде чем успевает остановить себя, немедленно роется под кроватью в поисках этого и вздыхает с облегчением, когда телефон… телефон… касается пальцев. На этот раз заряжен и готов к использованию.
Все существо Донни тут же дрожит от возбуждения, и это уже ненормально.
Но это может подождать. Он знает, что может.
У него есть более неотложные дела, очень важный телефонный звонок, потому что его разум был захвачен иррациональным гневом во время перехода из кухни в комнату.
Он медленно кладет телефон, самый важный телефон, на стол, проводя большим пальцем по рабочему айфону, который оставил глубокие вмятины на его ладони от слишком сильного сжимания, и какая-то глубинная часть его разума притворяется, что это была шея Чонгука.
Нет пути назад.
У Донни определенно проблемы с самим собой.
Он надевает свою лучшую отработанную улыбку, даже несмотря на то, что никто не видит ее, когда мелодия звонка в телефоне, прижатом к его уху, сменяется дружелюбным «Алло?» И он ослабляет галстук, садясь в кресло за письменным столом, ухмылка практически прилипает к его лицу.
— Грегори, — говорит он самым приятным тоном, на какой только способен, проводя одной рукой по своим темным волосам, а другой постукивая по своему телефону для развлечений. — Я хотел спросить, не мог бы ты сделать мне одолжение завтра вечером?
— Сразу к делу? — Мужчина смеется на другом конце линии, и Донни закатывает глаза, улыбка не спадает ни на секунду. Слишком долго практиковался, и это все равно помогает. — Что я могу сделать для тебя, Дон?
Донни нравится Грегори. Он один из постоянных клиентов Чимина, один из немногих, кому нравится идея видео так же сильно, как и ему, и, возможно, он так же похотлив, как и Донни.
Но это не про Чимина.
— Чонгук, — имя слетает с его языка с отвращением, в горле пересохло от раздражения при одном упоминании парня, и он качает головой, когда Грегори издает растерянный звук на другом конце линии.
— Кто?
— Я пришлю фото, — пожимает плечами Донни, уже протягивая руку через стол к файлам сотрудников, потому что где еще он найдет фотографию этого ужасного пятна на лице человечества. — Он кореец. Очень высокий.
— Я люблю азиатов, ты меня знаешь, — смеется Грегори низким горлом с внезапным возбуждением в голосе, и Донни ухмыляется шире, зная, что он у него на крючке. — Что насчет него?
— Я хочу, чтобы ты это сделал, — затем он замолкает, едва касаясь рукой ярко-фиолетовой папки, в которой они хранят записи, но останавливается в последнюю минуту, его позвоночник покалывает от волнения, и он может быть самым презренным человеком на планете. — Я хочу, чтобы ты вытрахал из него душу.
Абсолютно отвратительно.
Он это любит.
— Чего ты от меня хочешь? — бормочет Грегори, снова сбитый с толку, и Донни хочет что-нибудь бросить. — Ты хочешь, чтобы я его трахнул? И все?
— Нет, — он правда готов это сказать, и это не помогает, когда дерзкая ухмылка Чонгука приходит ему на ум, его руки были такими защищающими вокруг Чимина, а глаза сверкнули с вызовом. Если его попросят, то… — Я хочу, чтобы ты убедился, что следующие десять дней он не пошевелится. Заставь его страдать.
— Господи, что он сделал? — фыркает мужчина в трубку, но в его голосе сразу чувствуется предвкушение, волнение, и Донни знает, как сильно он получает удовольствие от боли и слез его сотрудников.
У него есть видео, подтверждающие это.
— Он кусок дерьма, вот что он сделал. — И это должно быть достаточным объяснением, считает Донни. Когда Грегори не давит, он знает, что достучался до него. — Так что просто убедись, что он не сможет даже кричать к тому времени, как ты с ним закончишь. Хорошо? — Затем он делает паузу из-за одобрительного бормотания Грегори и пытается подавить смех из-за того, каким умным себя считает Чонгук, пытающийся спрятать Чимина. Дерьма кусок. — И возьми с собой мой телефон. Ладно?
— О да, — теперь мужчина на самом деле мурлычет, другой конец линии наполнен только жужжащим рвением, и Донни не удивится, если к этому моменту Грегори действительно начнет трогать себя. — Я понял.
Да уж хорошо бы.
Им требуется еще минут пять, чтобы наконец распрощаться с обещанием прислать фотографию этого ужаса, реальный интерес Донни к Грегори и его садистским наклонностям чрезвычайно его удивляют, но опять же, он чувствует это дерьмо глубоко в своей душе.
Когда он загружает свой второй телефон и открывает папку, чтобы отсеять чепуху в поисках страницы Чонгука, он уверен в этом.
У него проблемы
И ему плевать на это.
