20
2 мая 2024 г., 18:00
Январь 2016
Вторник, 12, 00:02
Нью-Йорк, США
Чимин никогда раньше не был в комнате Донни. Он не уверен, что кто-то когда-то здесь вообще был или что кто-то когда-то вышел отсюда целым и невредимым, если быть точным. Сюда не попасть, если ты не провинился.
Глупый, глупый, глупый.
Это странная квадратная комната с кроватью и письменным столом, построенная так непропорционально, что кажется, что ее вообще не должно существовать — и не должно — маленькие шкафы, придвинутые к стенам, которые, как он откуда-то знает, заполнены записями, пугают его больше всего. Потому что у этого человека есть компромат на него, компромат на всех, и как он мог быть таким глупым…
У стола стоит неудобный стул, шаткий и неприятно впивающийся в спину Чимина, он сидит болезненно неподвижно, дыхание становится тихим и прерывистым, потому что ему даже не хочется выдыхать слишком громко. Смерть кажется неминуемой, ледяной в горле, потому что это единственный выход отсюда. Холодно, как ультиматум. Напоминание о том, как сильно он облажался. Холод захватил его тело с тех пор, как Донни ворвался и чуть не потащил его за рукав вниз, несмотря на панические протесты Чонгука, в это кресло.
С тех пор мужчина не произнес ни единого слога. И это самое страшное.
Он знает, что Донни испепеляет взглядом его затылок с силой десяти горящих солнц, чувствует настолько сильный пронзительный физический гнев, что Чимин ощущает его тяжесть в комнате. Мужчина необычайно молчалив и тяжело дышит, перекрывая ровное гудение ноутбука, лежащего на столе. Устрашающе тихо, как будто они ждут, пока другой сделает шаг, нарушит тишину.
Тишина в этом доме значит только плохое.
И все же Чимин здесь, его глаза снова и снова бегают по тексту на экране, хотя он прочитал его уже десять раз, и содержание почти болезненно въелось в его мозг. Четкая сирена, возвещающая о его провале. Его глупость. Юнги.
И о боже, Юнги. Он больше никогда его не увидит.
Их видели. Конечно, их видели. Ничего хорошего не может произойти, если взамен в жизни не произойдет что-то в десять раз хуже, Чимин это знает. Он уверен, что Юнги тоже. Как они забыли, почему, почему…
Он слышит, как Донни чуть-чуть приближается к нему, слышит тяжелые шаги по ковру под ним, и Чимин подавляет рыдание, проглатывает все сожаления, подступающие к горлу, и сжимает кулак на бедре. Потом горячее дыхание у него на ухе, прямо на пирсинге, которым он не гордится, и он умрет.
Он умрет.
Донни по-прежнему ничего не говорит, только тихое ворчание раздается в ухе Чимина, и это звучит не менее сердито, чем раньше, даже злее, если это возможно, и ему некомфортно. Так неудобно. Он чувствует перемену в настроении, как будто в воздухе прошла энергия, сделавшая его намного гуще, чем раньше. Тяжелее.
Чимин задерживает дыхание, ужас накатывает на него волнами. Берет себя в руки.
Секундная тишина разбивается.
Он почти не видит, как рука приближается к его волосам, горсть его рыжих локонов внезапно сжимается в почти мстительном кулаке, и он, наконец, позволяет себе издать звук, громкий крик, от которого у него почти саднит горло. Или это резкий натиск слез?
— Ты кусок дерьма, — шипит Донни ему на ухо, отдергивая шею назад так, что голова больно ударяется о плечо. Чимин видит звезды. — Ты неблагодарный, — еще один рывок. — Кусок. Дерьма.
— Пожалуйста, — едва слышно хнычет Чимин, внезапно задрожав, как лист, слезы застилают его глаза, но он решает, что это хорошо, потому что теперь ему не придется перечитывать этот ужасный заголовок. Не то чтобы это принесло какую-то пользу, это уже укоренилось в его сознании.
К-рэпер Мин Юнги с предполагаемым парнем в Нью-Йорке? Пользователи сети предполагают.
— Я дал тебе чертову крышу над твоей чертовой головой, — Донни все еще говорит, настолько злой, что Чимин почти захлебывается. — Еду, работу, и вот как ты мне отплачиваешь?!
— Пожалуйста, — говорит Чимин на этот раз громче, потому что этого не происходит, этого вообще не происходит, Юнги приедет за ним в мгновение ока, и тогда все будет в порядке. Может быть, если он достаточно сильно диссоциирует: — Пожалуйста, пожалуйста, просите.
— Заткни свой гребаный рот, заткнись. Заткнись, пока я не сделал то, о чем пожалею.
Чимин много о чем сожалеет.
— Ты думал, я не узнаю? — шипит Донни, и Чимин смутно замечает, что его поставили на колени и расстегнули ремень где-то далеко, а может, это шум в ушах. Натиск, который кричит Юнги. — Ты думал, что сможешь продолжать тайком убегать, а я бы не заметил, я… какого черта, Чимин?!
Донни издает последний вопль крайней ярости, резко шлепая Чимина прямо по щеке тем, что кажется ремнем, который он только что снял, и он не может дышать.
Он не может дышать.
Почему он не может дышать?
Еще одна пощечина, а потом еще. И еще. Чимин едва может удержать голову, изо рта вырываются хрипящие вздохи, когда он чувствует, как кожа разрывается, и что-то теплое стекает по его щеке.
Нет нет нет.
— Я дал тебе крышу, еду, деньги, — повторяет Донни, его голос дрожит, а рука крепко сжимает волосы Чимина, но его голос звучит издалека, как будто он говорит из-под воды. Чимин задается вопросом, слышат ли их остальные в доме. — И ты такой неблагодарный, как ты можешь быть таким…
Особенно резкий рывок его за волосы возвращает его взгляд в фокус всего лишь на короткую секунду, сквозь слезы и легкую диссоциацию, и он почти жадно вдыхает, упав лицом на бедро Донни. От удара его мозг снова пошатнулся.
— П-пожалуйста, — хнычет он, зажмуриваясь, чтобы не признавать всю серьезность ситуации, которая медленно, слишком медленно отражается в его опутанном болью и паникой разуме. Горячие слезы текут по щекам, а голова раскалывается. Щеку щиплет. — Пожалуйста, хватит, просто…
Простите, ему хочется задохнуться, но во рту у него пересохло, и он не может дышать.
Простите, простите, простите.
Донни все еще кричит, когда мозг Чимина возвращается в реальность, и он не может вспомнить, как потерял сознание, но сейчас он лежит на спине, поверхность неудобна и впивается в спину, и каждая мышца его тела болит.
Он на полу?
— Как ты мог так поступить со мной? Скажи мне! — воет Донни где-то над ним, и все, что может сделать Чимин, — это всхлипнуть, желая, чтобы его руки пошевелились, а не онемело лежали на полу, чтобы он мог обхватить ими вокруг себя, потому что ему так холодно, и это так больно, и он так напуган, но кажется, что он почти парализован в собственном теле, глаза зажмурены, а конечности трясутся. — Ответь мне, чертова шлюха!
Он определенно лежит на полу, и в затылке у него тупая боль. Он упал?
Донни все еще кричит, и с течением времени его голос становится все более отдаленным, и Чимин смутно осознает, что он то ли теряет сознание, то ли темнота за его закрытыми веками становится темнее. Слух у него пропадает, словно он закутан в шерсть. Весь он.
Он умирает. Он в этом уверен.
Чимин издает хныканье, которое, он не уверен, когда-нибудь вырвется из его горла, потому что он не хочет умирать здесь, в этом дерьмовом доме, который лишь травмировал его, не хочет умирать без Юнги с ним. Не хочет умирать, его мозг настолько затуманен, что он даже не может вспомнить, когда видел его в последний раз.
Он не хочет умирать, он не хочет, он не…
И затем так же быстро, как мир окутался одеялом, которое казалось недалеко от самого большого ложного чувства безопасности, которое когда-либо существовало, оно вырывается снова, как будто кто-то щелкнул выключателем. Каждый звук врезается в барабанные перепонки Чимина в двадцать раз громче, и он хрипло кричит, потому что это больно, как будто его годами хоронили заживо, а потом вытащили всего сразу. Он даже не пытается открыть глаза.
— Ты не можешь спать здесь, — воет Донни, теперь намного громче, гораздо более обвинительно. Чимин понимает, что сейчас сидит, благодаря силе рук мужчины, сжимающих его воротник, и задается вопросом, когда это произошло. Интересно, не по этой ли причине его придуманный мир исчез. — Поднимайся!
Он думает, будет ли у него когда-нибудь снова мир.
Отключиться достаточно легко, учитывая, как далеко зашел Чимин, легко притворяться, что из него не вытрясают за воротник всю его жизнь и что он где-то в более безопасном месте, а Юнги в своем красивом гостиничном номере планирует свое будущее вдали от этой дыры. Другая половина его мозга заставляет его задуматься, как бы это было, если бы он вообще не встретил Юнги снова, если бы все это произошло, если бы он не был настолько глуп, чтобы поддаться своим чувствам. Снова.
Но размышления ни к чему его не приведут, быстро понимает Чимин с болезненным вздохом, который вырывается из его горла, когда Донни снова дает ему пощечину, пробиваясь сквозь туман мыслей, на которые он рассчитывает защитить его. Ему это ничего не даст, потому что он уже здесь и, скорее всего, умрет из-за собственных глупых ошибок. Умереть, а может быть, и того хуже.
Донни снова что-то кричит, тянет Чимина за свитер, как будто пытается сорвать его, и на том же дыхании толкает его на спину, а то и хуже.
Определенно хуже, решает он.
Чимин бесслёзно рыдает, когда понимает, что Донни возится со штанами, пытаясь сделать с ними бог знает что, может быть, ярость доводит его до врат ада, но это вряд ли имеет какое-либо значение. Насколько он обеспокоен, он уже ушел. Черт возьми, он ни за что не переживет это, во всяком случае, не весь он.
Душный воздух касается верхней части его голого бедра, и Чимин закрывает глаза еще крепче, если это в человеческих силах, представляет Юнги и его прекрасные светлые волосы, его успокаивающий голос и красивое лицо, и то, насколько его здесь нет и никогда не будет снова. Как он умрет нелюбимым, но в то же время таким любимым; как он вообще не хочет умирать. Особенно сейчас, когда он снова научился жить.
Осознание этого приходит к нему быстро, как раз в тот момент, когда его штаны спускаются ниже колен и Донни называет его шлюхой, что звучит за миллион миль от него, как будто на другой планете. Как будто это вообще другая реальность.
Он хочет жить. Он хочет жить.
Он не хочет умереть вот так.
Он хочет по-настоящему жить, и если бы в нем еще осталась хоть какая-то борьба, он бы использовал ее, чтобы избавиться от этого человека, но он так побежден, и все так далеко. Тупые ногти царапают его икру, и спасение кажется таким далеким. Вся его жизнь, кажется, сливается с этой ситуацией, пока не остается только эта ситуация.
Чимин хнычет и молится богу, в которого он, кажется, больше не верит.
И вдруг все меняется.
В одну секунду агрессивные руки раздвигают бедра Чимина настолько далеко, насколько это возможно, а его джинсы все еще сложены вокруг его лодыжек, хватка настолько сильная, что может образоваться синяк, и сердитое дыхание Донни, горячее ему на лоб, а затем в общей схеме событий наступает небольшая пауза.
Прикосновения затихли, и удушающее присутствие немного отступило, как будто Донни полностью от него избавился впервые за всю ночь.
Чимин нерешительно вдыхает малейший кусочек воздуха, понимая, что задержал дыхание, и у него нет времени размышлять, может ли это потенциально убить его, потому что прямо в этот момент, где-то слева от него, раздается глухой удар; прорезает туман в его мозгу и заставляет его мозг немного болеть, в каком-то отдаленном смысле.
Неуместно, как будто этого звука вообще не должно быть.
Он хнычет, когда Донни хрюкает как будто растерянно, каждый звук внезапно усиливается, как будто Чимин снова всплыл на поверхность из той бездны, от которой он отгородился, и второй удар причиняет ему еще большую боль в ушах.
Это звучит ближе, или, может быть, это недавно обострившиеся чувства Чимина, агрессивные и целеустремленные, и, кажется, настолько шокирующие Донни, что он полностью отстраняется от Чимина, и он не может сдержать рыдание облегчения, потому что чувствует, что снова может дышать. Жадные глотки воздуха прорываются через его губы, как будто кто-то заставляет его вдыхать, почти инстинкт выживания, и он срабатывает, когда он чувствует, что присутствие Донни отдаляется от него.
Еще один удар. Громче. Что-то дребезжит.
Чимин навостряет уши, мозг почти пронзает этот звук, приглушенный ужас удерживает его тело застывшим на полу, Донни в своем личном пространстве или нет, потому что он больше не задыхается, но он так напуган.
Раздается еще одно вопросительное рычание, и приглушенные шаги удаляются от него, и Чимин скулит с освежающим облегчением, потому что это означает, что Донни, вероятно, уходит, и если ему повезет в каком-то смысле, то теперь он останется один. Запертый или изолированный, но один он может спокойно обо всем подумать, не чувствуя, что его жизнь подходит к концу.
Он просто размышляет о том, насколько хороша эта идея, потому что он не уверен, сколько еще этого толчка и тяги он сможет выдержать, когда раздается еще один удар, самый громкий, и нет, это крушение, и Чимин может… не может сдержать хриплый крик, вырвавшийся из проклятого разума; использует всю свою силу, чтобы привести свое тело в сидячее положение, и ползет назад, назад, назад, подгоняемый паникой, пока не ударяется о что-то, похожее на стену, и не закрывает уши трясущимися руками.
Все происходит быстро. Слишком быстро.
Шум теперь стал постоянным, как будто что-то врезается во что-то другое снова и снова, и Чимин зажмуривается еще крепче, если это возможно, руки не особо защищают его слух, потому что он трясется, как лист, и в какой-то иррациональной части его мозга он чувствует, что действительно умрет. Спокойствие, которое он построил вокруг себя, разрушилось слишком быстро для того состояния, в котором находится его мозг, и кажется, что звук вонзается в его череп. И почему-то, даже когда Донни уже поднялся и черт знает где, Чимин чертовски напуган.
Кажется, что все смешалось, как будто все идет не в том порядке, все слишком быстро. Все в беспорядке. Чимин в беспорядке.
Он пытается понять, как оказался там, где находится сейчас, как все обострилось настолько сильно, но все в тумане, а суматоха только еще больше его подавляет. Он больше не понимает, что происходит.
Наступает момент молчания, а затем одновременно происходит несколько событий.
Раздается взрыв, громче всего, что Чимин слышал — по крайней мере, он так ощущается, судя по тому, как звук пронзает его череп — и где-то в комнате наблюдается шквал активности. Донни издает высокий удивленный звук, а затем кряхтение боли, за которым следует звук, будто его тело шлепается на пол, громко и ошеломляюще.
— Какого черта, — ревет он, и почти сразу же его что-то прерывает, и Чимин хнычет, свернувшись в калачик и пытаясь спрятаться от внезапных звуков, раздающихся в комнате, приглушенного грохота и быстро спадающих протестов Донни — стоны боли, которые каким-то образом прорезали все это, неузнаваемые и прерывистые; постоянный хриплый крик, который заглушает все это, и Чимин запоздало понимает, что он исходит из его собственного рта.
Чимин не может вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько подавленным.
И так же быстро, как началась суматоха, она прекращается, прерванный крик ярости Донни разносится по комнате даже после того, как снова наступает тишина.
Он задерживает дыхание, едва замечая свежие слезы, стекающие из-под его сжатых век, и задается вопросом, прекратятся ли они вообще когда-нибудь. Его плечи сильно трясутся, пальцы сжимают волосы над ушами, и с него достаточно.
Хватит, хватит, хватит.
Юнги.
Он издает сдавленный рыдание, когда ему приходит в голову мысль об улыбающемся Юнги и его светлых волосах, и ему почти не хватает хриплого голоса из-за того, насколько он громкий и насколько он раздражен. Но он этого не делает. И то, как его тело отключается, ему как бы хотелось этого.
— Ч-Чимин. — Это всего лишь вздох, дрожащий и робкий, как будто в его произнесении задействована огромная сила, и вдруг туман снова окутывает мозг Чимина, и он ничего не может понять; не может ответить. Может быть, это шок от всего, что произошло, или, может быть, это оттого, что Чон, черт возьми, Чонгук не должен быть здесь, не здесь, не должен был быть здесь. — Чимин-хён.
Наступает пауза, длинная и растягивающаяся в неловком молчании, и Чимин трясется еще сильнее. Это неправильно, всё это неправильно. Этого не должно было случиться. Все не так. Он даже не знает, что происходит, но не хочет знать.
С него достаточно.
— Х-хён. — Кажется, Чонгук тоже плачет, голос дрожит, и Чимин пытается ломать голову, чтобы вспомнить, когда тот попал в эту заварушку, когда он пришёл, где Донни, но это так тяжело, когда его мозг словно сладкая вата. В его мыслях проносится затянувшаяся мысль о Юнги, Юнги, Юнги, но она исчезает в мгновение ока, потому что он не может сосредоточиться, не может. — Хён, т-ты… — прерывистое дыхание. Все снова звучит далеко. Является ли эта диссоциация защитным механизмом? — Ты в порядке?
В порядке?
Еще больше слез скатываются по щекам Чимина, потому что нет, и никогда больше он не будет в порядке, если судить по дрожи в теле, по тому, как его нервы функционируют в режиме повышенной готовности. Ему кажется, что он плывет, но он не чувствует себя комфортно, как будто он готов рухнуть в любую секунду.
Он чувствует себя больным.
Чимин дышит через нос, опуская руки от ушей и позволяя им бесполезно упасть на пол, потому что, несмотря ни на что, сейчас тихо, и у него больше нет сил держать конечности поднятыми. Его охватывает странная слабость, и он обнаруживает, что ему просто хочется спать, но это желание его не удивляет, потому что для него теряется острота происходящего. Он устал. С него хватит и на эту жизнь, и на следующую. У него даже нет умственных способностей нуждаться в Юнги.
Может, если он сможет просто вздремнуть. Хотя бы ненадолго.
— Хён, — снова хнычет Чонгук, как будто по сигналу, и Чимин не может сдержать вырывающийся из него вой, его бедра дрожат, и он только сейчас понимает, насколько холодны его голые ноги. Насколько он голоден. Как все их планы рухнули примерно за час, хотя на данный момент он не уверен, что было, а что не было реальным. Насколько это всего лишь смутная галлюцинация, потому что именно так он себя чувствует. — Х-хён, он…
На этот раз Чонгук действительно рыдает, и Чимин прислушивается к страданию в его голосе, потому что, несмотря на то, насколько он устал, ему всё равно плевать, и это утомляет. Он не хочет этого прямо сейчас, потому что хочет несколько минут покоя, прежде чем Донни вернется и мучения снова начнутся.
— С тобой все в порядке, — хочет он кричать на Чонгука, когда тот шмыгает носом где-то вдалеке, и он задается вопросом, Чонгук ли это вообще, слышит ли он то, что хочет услышать. Ты в порядке? Пожалуйста, уходите и не возвращайтесь. Сохранить себя.
Донни снова приходит ему в голову в очень слабой панике, и слова замирают еще глубже в горле Чимина, когда его тело холодеет. Тряска становится еще сильнее.
Где, черт возьми, Донни?
Чимин приподнимает неловко висящую голову, явный ужас пронзает его тело, но недостаточно, чтобы прорваться, чтобы дать ему мыслительную способность понять, что происходит. Чонгук тихо плачет, слышится приглушенный вздох. Это все, что он знает.
Он не знает, что дает ему силы держать глаза открытыми, что движет им, потому что его конечности полностью отключились, как будто он никогда больше не пошевелится. Но если ему нужно сделать это, чтобы убедиться, что Чонгук выберется из этого ада, из этой комнаты и осуществит план до того, как Донни вернется, то он считает, что этого достаточно.
Смело, смелее, чем он чувствует — когда-либо почувствует — Чимин задыхается и открывает глаза, поднимая голову и тряся плечами от напряжения и усталости, но сейчас в его опутанном паникой мозге ничего не имеет смысла.
Вся комната слишком яркая, словно вспышка света, посланная специально из ада, чтобы заживо похоронить его роговицы, а Чимин тихо скулит, потому что все еще не видит, все размыто по краям и голос Чонгука тонет в звоне в его ушах, когда он что-то говорит.
Он что-то говорил?
Он вообще говорил?
Потрясенный и сбитый с толку, Чимин полностью прижимается спиной к стене, как будто это поможет, как будто он пытается раствориться, имя Юнги каким-то образом включается в белый шум в его мозгу, а медный запах вторгается в его чувства, и его нос медленно возвращается к жизни, как и его зрение.
Через несколько мучительных секунд свет становится терпимым, и еще два предложения от Чонгука Чимин вообще не может разобрать и думает, не не повредит ли он себе что-нибудь. Он моргает, обжигающие болезненные слезы текут по щеке при движении, и он снова скулит, головная боль пронзает все тело. Все внезапно начинает болеть, как будто ночной стресс наконец-то настиг его, и, возможно, так оно и есть.
Когда его зрение проясняется, Чимин, развернувшись, пытается понять, что именно он видит, потому что он все еще чувствует себя набитым до краев чем-то мягким, как будто он не может правильно что-то уловить.
Чонгук смотрит на него, его глаза расширились и покраснели от слез, а Чимин моргает, слегка наклонив голову. На лице Чонгука отражается дикая паника, и если бы ему было не все равно, если бы у него была энергия, он бы тоже это почувствовал.
«Беги», — хочет крикнуть он, но ничего не выходит.
Они застревают в странных гляделках, у Чимина болят глаза, а тело трясется, и, судя по тому, что он видит, Чонгуку дела идут ничуть не лучше. Его белая рубашка испачкана красным, грудь вздымается, и именно он прерывает зрительный контакт и нервно бросает взгляд вниз, на свои колени, на пол, бог знает куда.
— Х-хен, — хнычет он, и Чимин медленно моргает, тоже опуская взгляд, потому что он слишком устал, слишком устал для всего этого, и Донни, Донни вернется и…
И вот он.
Вот он?
Чимину приходится смотреть целых пятнадцать секунд, прежде чем он понимает, на что смотрит, его разум путается, а туман только усиливается в каком-то защитном механизме, потому что он не готов справиться ни с чем из этого прямо сейчас.
Донни лежит на полу перед Чонгуком, под его головой, которую Чонгук держит на руках, растет лужа крови, а Чимин смотрит в затуманенном замешательстве, когда понимает, что глаза мужчины наполовину открыты, как и его рот. Струя крови вытекла из его носа по щеке, и Чимин вообще этого не понимает.
Что за херня…
— Я не хотел, — хнычет Чонгук, и взгляд Чимина останавливается на нем, и он этого не понимает. — Я просто хотел, я… я н-не хочу…
Чимину так сильно хочется что-то сказать, задать вопрос, закричать, но шок оцепеняет его еще больше, чем раньше, стук в голове спускается вниз по шее. Его открытый глаз опускается от нового натиска стресса.
— Он был п-просто. — Чонгук тоже дрожит, замечает он, кладя одну руку на грудь Донни и нерешительно нажимая вверх и вниз, и Чимин даже не знает, что тот пытается сделать. — Я не хотел…
Он явно паникует, а Чимин закрывает глаза и выдыхает, гадая, не упускает ли он из виду серьезность этой ситуации, потому что он просто хочет Юнги и хочет, чтобы эта боль ушла. Он не уверен, что сможет выдержать еще больше.
Он просто хочет спать.
В комнате снова воцаряется тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Чонгука и короткими словами «давай, давай, давай», которые Чимин предпочитает игнорировать, предпочитая расслабить свое тело. Или пытается. Слабые сирены прорезают воздух где-то снаружи квартиры, но он блокирует их, позволяет своему телу расслабиться, потому что он так устал.
Наступает короткая блаженная пауза.
— Хён, — внезапно быстро говорит Чонгук, а затем он торопливо шаркает, рука лежит на плече Чимина, и он сдерживает нытье и рыдания, потому что ему просто хочется спать. — Хен, не засыпай, н-не сейчас…
Оставь меня в покое, Чимин хочет кричать, но ничего не выходит, но на этот раз он скулит, когда сирены становятся громче, потому что они причиняют боль, его уши чертовски болят.
— Хён, — его голос настойчив и отчаян, но сейчас он звучит так далеко, и Чимин задается вопросом, не отключается ли его тело просто так, черт возьми, несмотря на боль и выраженный шум снаружи. Он чертовски устал.
Чонгук говорит что-то торопливо, тряся его за плечо, и где-то вдалеке хлопает дверь, когда тьма наконец, наконец одолевает его, его чувства сразу расслабляются. Лицо Юнги мелькает в его мозгу раз, два, смутные воспоминания о мягких прикосновениях и затяжных поцелуях омывают его тело, словно мягкое одеяло, прежде чем все становится черным.
— Юнги, — крутится в его мыслях снова и снова, и Чимин наконец обретает покой.
