trying to behave (but you know that we never learned how)

      Пятница, 8-е, 11:31       Сеул, Южная Корея       Хосок не знает, чем заслужил это.       Он, должно быть, задушил щенка в прошлой жизни или что-то такое, рассуждает он сам с собой совершенно серьезно, со вздохом прислонив голову к вибрирующему окну машины, глядя на Намджуна, который едет с милой улыбкой на лице, но мертвая хватка на руле выдает, как сильно он на самом деле напряжен.       Боже, Хосок так устал.       — Так что? — говорит он после того, как они проехали в тишине еще десять мучительных минут, и да, он следит, и нет, ему не стыдно. Его вытащили из постели практически без объяснений причин этой поездки, так что он может беситься сколько угодно. Очевидно.       Намджун едва бросает ему вопросительный взгляд, прежде чем вернуться к дороге, и Хосок кусает внутреннюю часть щеки, дважды подумав об этом, потом пожимает плечами и стаскивает ботинки с привычной легкостью человека, который часто с кем-то спит. Это не хорошо.       — Что ты делаешь? — с любопытством спрашивает Намджун, опуская взгляд туда, где его ноги в носках на ковре машины, и стонет, когда Хосок поднимает бровь и водружает их на приборную панель, как капризный ребенок. — Эй, не делай этого. Это же типа незаконно.       — Так же, как разбудить меня криком, — бормочет Хосок, ухмыляясь, когда Намджун просто фыркает и снова смотрит на дорогу. Шах и мат, придурок. — Так куда мы едем? Там будет еда?       — Не то чтобы. — Намджун поправляет зеркало заднего вида, смеясь, когда Хосок недоверчиво ворчит. — Шучу, я не буду морить тебя голодом, Хоби.       — Спасибо. Это очень щедро. — Он чуть-чуть откидывается назад, наблюдая, как пальцы ног шевелятся и подергиваются, пока машина едет, слишком старая, чтобы принадлежать всемирно известной знаменитости, но Намджун отказывается заменить ее, поэтому они все собираются умереть. — Но я спрошу еще раз. — Это уже в третий раз. Или он дважды спросил? Дважды. — Куда, блин, мы идем?       — Увидишь.       — Нет, я… — стонет Хосок, проводя рукой по лицу и взвешивая все «за» и «против» того, что произойдет, если он выпрыгнет из машины. — Куда мы едем?       — К черту, — невозмутимо говорит Намджун, бросая на него угрожающий взгляд, когда тот снова открывает рот, чтобы возразить, и снова садится на свое место, надувшись. Для того, кто моложе его, этот придурок точно держит Хосока в своих руках. Всех их. — Я не понимаю, почему ты все время так себя ведешь. Увидишь, когда мы туда доберемся.       — Как я себя веду? — Хосок выдыхает, широко раскрыв глаза от удивления, и поворачивается в своем ремне безопасности так, что фактически лежит на боку, а ноги все еще служат куклой с качающейся головой на приборной панели. — Это ты набросился на меня в пять утра…       — В девять, Хоби.       — …крича что-то о свадьбах. Кто женится-то? Что мы делаем?       — Хоби.       — Ненавижу свадьбы, — замечает Хосок, выпрямляясь на стуле и снова прижимаясь лбом к окну, полный чувств и навсегда застрявший в эмо-фазе, спасибо миру. — Пожалуйста, не тащи меня на чью-то свадьбу, я в спортивках.       — На мне буквально толстовка, Хосок, — рявкает Намджун, протягивая руку, чтобы убрать ноги с приборной панели, и почему мир так настроен против него? — Слезь с моей машины, черт возьми.       Несправедливо.       — Ненавижу тебя. — Он шевелит пальцами ног, как будто хочет подчеркнуть это, и дуется, когда его все равно сталкивают, ноги стучат по ковру, и рэперы злые. Они все злые. Такие грубые. — Эй, я же никому не мешаю.       — Ты пачкаешь, — настаивает Намджун, нечаянно сворачивая слишком резко в процессе толкания Хосока в плечо, и они оба смотрят друг на друга широко распахнутыми глазами, жизнь проносится перед их глазами. Очень драматично.       — Знаешь, — выдыхает Хосок, одобрительно кивая, когда Намджун моргает и полностью сосредоточивается на дороге. — Лучше смотри туда.       — Хорошая идея.       — Ага, давай не будем умирать.       Может быть, надо было самому сесть за руль.       Через десять минут наступает настоящая, ошеломляющая скука, потому что в Сеуле так много интересного, небоскребы, дороги, утренние пассажиры, идущие на работу. Уже почти полдень, но у них, очевидно, есть какие-то важные дела, если они добровольно выходят на мороз, в своих дерьмовых маленьких машинах и блокируют движение…       Ладно, нет.       Хосоку скучно.       Так.       Скучно.       — Джуни, — сонно бормочет он, листая ленту в Твиттере, просматривая миллион я люблю тебя, Хосоки оппа!!! — Джуни, мы уже приехали? мне скучно.       — Тебе пять лет, Хоби, — Намджун качает головой и отвечает резким тоном, почти уткнувшись подбородком в воротник толстовки. Это законно? Они умрут? Сломаются ли их черепа, как холодильник в гостиничном номере, который когда-то разбил Намджун, просто прикоснувшись к нему? Хосок так рад узнать. — Но да, мы в десяти минутах ходьбы.       — Все еще? — Он умрет, и, возможно, ему следовало уделять больше внимания дорожным знакам, потому что, насколько он знает, Намджун мог вести его в заброшенную лачугу, чтобы убить и избавиться от тела. Они все так ненавидят друг друга, но он просто думал, что кто-то сорвется и убьет Юнги первым.       Он хороший человек.       — Да, все еще. — Намджун сдвигает очки на носу еще выше и бросает на него косой взгляд, и Хосок вздыхает и пытается выпрыгнуть из закрытого окна машины. У него не осталось чувств, он стал совсем бесчувственным. — Могу ли я угадать, куда мы направляемся?       — Нет.       — Да ладно, развлеки меня.       — Посиди в телефоне, не знаю, займись чем-нибудь, — настаивает Намджун, ужасно и по-детски надувая губы, и Хосок сопротивляется желанию либо выбросить свой телефон из окна, либо бросить его в него, потому что он разговаривает по телефону, разряженному до 67%, и это не работает. — Мы все равно почти приехали.       «Куда приехали», — хочет рявкнуть он, но это заезженная пластинка, и Хосок прекрасно понимает, что это не даст ему никаких реальных ответов, поэтому он просто пожимает плечами и снова садится на свое место, ноги хочется поднять, но он не умрет. Не сегодня. Не в неуклюжих руках Намджуна.       Он просто случайно убьет себя в процессе или что-то в этом роде.       Значит, телефон.       Вы: хаха вау помогите       Вы: мне так СКУЧНО       Хосок так хорош в разговоре, это видно всем.       Прошло еще секунд пять, прежде чем Сокджин открыл ответный огонь, может быть, слишком быстро, как будто он чего-то ждал, и, может, Хосок и вляпался, но он готов обвинить во всем Намджуна.       Мама: куда вы с Намджуном ушли????       Мама: Я уже купил продукты, так что не парьтесь.       — Джин спрашивает, где мы, — бормочет Хосок, чтобы проучить своего младшего коллегу-рэпера из ада, готовый вернуться к своим сухим сообщениям, пока его внезапно не отбрасывает обратно в подголовник, когда машина опасно виляет на дороге. — Расслабься, черт возьми!       — Ты сказал ему, где мы? — спрашивает Намджун с явной паникой в голосе, когда он отвлекает все свое внимание от дороги, чтобы смотреть на Хосока сверху вниз, и его глаза широко раскрыты и в мольбе. Хосок может быть немного напуган, а может и нет. — Пожалуйста, не говори ему…       — Я даже не знаю, где мы, Джун. — Он действительно не знает. Он не напуган, и Намджун определенно собирается убить его. Да. — Господи, куда ты, блин, меня везешь? Это же не нелегальный стриптиз-клуб или что-то в этом роде?       Сейчас полдень.       — Нет, черт, — закатывает глаза Намджун, мимолетно бросая взгляд в лобовое стекло, и на самом деле им пока не угрожает смертельная опасность. — Я скажу тебе, когда мы будем там. Только… Скажи что-нибудь Джинни. Пожалуйста. Пожалуйста?       Хосок понимает, что Намджун готов перегнуться через консоль и смотреть на него умоляющими щенячьими глазами, и это не обязательно ни в каком виде, поэтому он просто быстро кивает, озадаченный и испуганный одновременно.       Если они не скажут Сокджину, это будет что-то незаконное. Определенно.       Вы: Намджун хотел подышать воздухом, поэтому он попросил меня покататься, а ты, кажется, спал.       Хосок. Король вранья.       Сокджин. Король быстрых конфронтационных текстовых сообщений.       Мама: правда       Мама: в следующий раз скажи ему, чтобы взял меня       Мама: он за рулем? берегите себя, пожалуйста       — В следующий раз возьми Сокджина на свои антистрессовые покатушки, — бормочет он Намджуну, ударяясь головой о вибрирующее окно, пока машина тихо тарахтит. Он не уверен, стоит ли смеяться над тем фактом, что даже давний бойфренд этого парня не доверяет его навыкам вождения. Во всем виноват сломанный холодильник.       Намджун смотрит на него в замешательстве краем глаза.       — Какие антистрессовые покатушки?       — О, блин, неважно.       Вы: да он жив пока что       Вы: да, он сказал, что возьмет тебя в следующий раз (:       Мама: хорошо!       Мама: вы поели? Хочешь, я приготовлю что-нибудь, когда ты вернешься?       Это нелепо.       Хосок им какой-то испорченный телефон?       — Мы завтракаем на улице или готовит Джин? — все равно бормочет он, глядя на облачное небо и хмуря брови, когда узнает вокруг центр Сеула, широкие дороги и все слишком шикарно для разбитой машины Намджуна. — Подожди, где мы?       — Я угощу тебя обедом, — Намджун отвлекается на новую волну движения вокруг них, приподняв бровь и выражая настоящий страх на лице, как будто он знает, какой он дерьмовый водитель, и это хорошо. Это действительно хорошо. Самосознание прекрасное. — Джину мы тоже что-нибудь возьмем. Скажи ему отдохнуть.       Такой одинокий.       — Хорошо. — Что еще может сказать Хосок?       Вы: нет, мы принесем тебе еды, мы поедим вне дома       Вы: Намджун говорит, отдохни.       Никто не упоминает тот факт, что Намджуну удалось полностью избежать вопросов типа «где мы, блин, находимся». Хосок немного бесится.       Проходит еще целых 20,5 секунд, прежде чем Юнги тоже залетает в групповой чат, в этот момент телефон разрывается, и он ошеломлен тем, что ему слишком скучно и он сердит, чтобы его сердце болело в груди.       Он просто хочет, чтобы Юнги умер.       Уродец: эй       Уродец: почему меня никто не брал на поездки       Мама: нытик       Вы: ты нам не нравишься       Хосок почти смеется.       Ему может нравиться Мин Юнги слишком сильно.       Это сильно, но его сердце уже не болит так, как несколько недель назад, и это…       Уродец: злые вы       Уродец: я вас выселю       Вы: ДА, я наконец-то могу переехать в Кванджууууууууууууууууу       Хосок лишь немного встревожен этим внезапным развитием событий, потому что в данный момент он не хочет плакать или ругать Юнги. Когда он преодолел свой эмоциональный запорный бред?       Отказывается рассматривать возможность того, что это может быть как-то связано с Тэхёном.       Уродец: заткнись, я хочу, чтобы ты был там       Уродец: уродливые задницы       Вы: это иронично, учитывая, как тебя зовут в моем телефоне, но :)       Мама: не убивайте друг друга       Мама: можешь поторопиться с едой? Я есть хочу       — Сокджин говорит, поторопитесь с едой, — объявляет Хосок, дуясь, когда чувствует мягкую улыбку на лице. Он не очень готов быть счастливым прямо сейчас, почему он чувствует легкость?       — Скажи ему, что это займет какое-то время, — отмахивается Намджун, въезжая в переулок со всей грацией пингвина, и скромно извиняется, когда Хосок ударяется головой в окно, к которому он прислонился. Они все пытаются его убить, а он слишком стар для этого дерьма.       Уродец: как меня зовут в твоем телефоне подожди       Ты: Джинни, мама-ним, это займет некоторое время, съешь что-нибудь другое.       Ты: Уродец, лол       Ты: для Юнги       Уродец: как ты посмел       Уродец: Уродец-Хён для тебя!       Вы: ты заставил мое сердце трепетать Уродец-Хён       Вы: помогите, Намджун пытается меня УБИТЬ       — Ты пытаешься меня убить, — сообщает он Намджуну, когда тот делает еще один резкий поворот, который чуть не швыряет его через панель управления, благослови господь ремни безопасности.       — Нет, — настаивает Намджун, надув губы, ударяя ногой по педали акселератора, и имеет наглость рассмеяться, когда голова Хосока ударяется о подголовник. — А вот теперь пытался. Видишь разницу?       Какая наглость.       — Я слишком стар для этого, — говорит он. — Я слишком стар для тебя.       Уродец: да, Намджун, убей его, сделай нам одолжение       Вы: как ты смеешь, вот почему Кванджу моя цель       Мама: Хоби, мы твоя цель       Вы: ты меня неправильно понимаешь       Вы: подожди, Юнги, почему ты не спишь, иди спать       Уродец: эм       Мама: КТО ТЕБЯ КОРМИТ       Уродец: еще только 11. Кто вообще ложится в 11?       Вы: ох. Ладно. Оставайся и раздражай меня       Вы: у тебя это хорошо получается       Уродец: о да       Мама: Хочешь стать храбрым со мной, шшш       Мама: подожди, я только что кое-что увидел………….щас приду       Уродец: Я кормлю себя сам       Уродец: это было порно?       Вы: Юнги, тебе не обязательно быть таким все время.       Хосок узнает центр Сеула по тем дням, когда он учился танцам, когда он со смехом бросал взгляд в окно, когда однажды проходил прослушивание в развлекательной компании, чтобы стать айдолом, и он рад, что не стал, но этот район знакомый, и он не менее смущен.       — Какого хрена мы здесь делаем? — он знает, что не добьется от Намджуна ответов, но это не мешает ему задавать вопросы. Неудивительно, что нет никакого ответа. — Джун-а.       — Хён, заткнись, дай мне сосредоточиться, — бормочет Намджун, неуверенно двигаясь по улице медленнее, чем раньше, и Хосок с опозданием понимает, что он ищет что-то в окне. Район слишком богатый для их дурацких спортивок и толстовок.       Он умрет.       Мама: хорошо, я вернулся и блин       Мама: МИН ЮНГИ       Мама: МИН ШУГА ЮНГИ       Вы: блядь       Вы: кого он убил       Вы: ЭТО БЫЛА ПРОСТО ПОРНО-ШУТКА       Хосок должен признать, что любит порношутки.       Уродец: ЧТО ПРОСТИТЕ?       Мама: нет, это не порношутка, что за хрень       Мама: ТЫ ПОНИМАЕШЬ       Вы: продолжай, не останавливайся       Уродец: что я сделал       Уродец: если у меня случайно окажется твоё нижнее белье, прости?       Хосок также должен признать, что ему нравится, когда Сокджин издевается над Юнги, потому что он должен страдать.       Он клянется, что он не какой-то садист, еще бы кто-то его слушал.       Мама: ты читал новости?       Мама: ЧИТАЛ?       Уродец: нет, что, я сегодня весь день гулял с Чиминни       Уродец: …а что       Вы: О боже, ЭТО СНОВА СЛУХИ О МИН ХЕ, БЛИИИНН       Хосок выпрямляется на своем месте, сопротивляясь желанию фыркнуть, когда предвкушение накатывает на него волнами, потому что слухи о Минхе/Юнги невероятно забавны. Прямо сейчас, когда они разговаривают, он ясно видит ее в своей голове, миниатюрную участницу айдол-группы, которую Юнги однажды поддержал на музыкальном шоу, и все с ума сошли.       Никто не давал ему высказаться в течение нескольких недель.       Уродец: НЕ ГОВОРИТЕ ЭТО НЕЧЕСТНОЕ ИМЯ В МОЕМ ПРИСУТСТВИИ       Мама: что-то пошло не так, ладно ладно       Мама: да кто такая эта ваша Мин Хе?       Вы: не помнишь? Пара минмин тлтыолариоырфи       Уродец: ЭТО БЫЛО НАСТОЛЬКО СТРАШНО, ЧТО Я МНОГО ДНЕЙ НЕ СМОТРЕЛ НА ЖЕНЩИН       Вы: Юнги оппаааааааааа       Уродец: стоп только не это       Мама: ЛАДНО ЗАТКНИСЬ ЭТО ВАЖНО       Уродец: заткнись, Хосок       Вы: блин ну ладно       Мама: Я зашел в твиттер и увидел это ВЕЗДЕ, держите ссылку       Вы: люблю чаек       — Мы почти приехали, — нервно говорит Намджун из-за руля и эффектно пугает Хосока, который каким-то образом забыл, где он вообще. Переписки — чума современной молодежи и общества, и они, как жители Южной Кореи, должны с этим бороться.       Ему, Чон Хосоку, нужно перестать говорить о себе.       Что он и делает, предпочитая вместо этого лениво листать ссылку, которую Сокджин отправляет в групповой чат с гневным выражением ЧТО ЭТО ЗА ДЕРЬМО, что-то связывающее его с твитом, и хмыкает в подтверждение Намджуну, который все еще едет по улице, машина гремит под ногами.       Кто-то должен заменить эту адскую машину. Просто мимолетная побочная мысль.       Твит с фан-аккаунта Юнги, и господи боже, Хосок постоянно забывает, что они существуют, первый твит в тревожно длинной цепочке, и он не уверен, хватит ли у него эмоциональных способностей справиться с этим, потому что читать сложно. А читать по-английски и того сложнее.       Он почти смущен тем, как быстро он отступает, едва понимая первые несколько слов, которые говорят что-то вроде ЮНГИ С ПАРНЕМ, и это дерьмо само по себе вызывает тревогу. Хосок говорит нет, спасибо.       Вы: почему ты пытаешься заставить меня читать по-английски, придурок?       Может быть, он должен заставить Намджуна прочитать это, когда он будет не за рулем. Хороший план. Он не уверен, что влечет за собой вождение, так как он чуть не умер трижды, но неважно. Технические особенности.       — Мы почти приехали? — Его голос звучит хрипло, как будто он давно не говорил, и Хосок почти удивляется самому себе, пока не вспоминает, что на самом деле ненавидит все вокруг себя. — Что ты забыл в центре, Джун? — Он тоже не может заткнуться. Не отрывая взгляда от лица Намджуна и его трагической копны крашеных светлых волос, он щурится на дорогу, все еще ища что-то. — Джун, ты связался не с теми людьми?       — Заткнись.       Так он и делает, фыркая, когда разблокирует свой вибрирующий телефон, который начинает мстить.       Мама: не читай       Мама: просто посмотри на ФОТОГРАФИИ       Вы: подожди там были фотки       Еще одна быстрая прокрутка вверх и нажатие на ссылку возвращает его к ужасным английским твитам от @666SugaMin, и Хосок щурится на первый, прежде чем полностью сдаться и провести пальцем вверх, чтобы увидеть эти фотографии, на которых капс Сокджина, потому что Сокджин обычно никогда не отжимает капс, как остальные       И о боже, фотки.       Фотки…       Они появляются спустя пять-шесть твитов, которые он просто просматривает, чтобы почувствовать себя лучше, пролистывая «личная жизнь, извините, мило, смотрите!» И целая ссылка на другую статью, на которую у Хосока сегодня нет времени.       Чертовы фотки.       Если раньше он проявлял сдержанный интерес, то это просто заставило его вздрогнуть от тревоги, которая не имеет ничего общего с Намджуном и его безрассудным вождением, потому что он все равно очень отвлечен.       @666SugaMin: ПОСМОТРИТЕ, КАКИЕ ОНИ МИЛЫЕ, ДА ПОФИГ ЕСЛИ ЭТО НЕ ОН!       Хосок приподнимает бровь, глядя на фото, увеличивая масштаб и проклиная каждое божество в мире, когда это дерьмо отстает больше, чем он после танцев в десять часов подряд. Судя по тому, что он может видеть, это пара, два парня, а он может видеть многое, учитывая, что фотография в качестве айфона, блондин и рыжий делают что-то странное, что он не может понять.       Ему требуется всего 0,2 секунды, чтобы понять, что он смотрит на смеющееся лицо Юнги под очень странным углом, и тут же отступает.       Вы: ЭТО ЮНГИ И ТОТ ЭКЗЕМПЛЯР?       Мама: ЧТО ТЫ ДУМАЕШЬ       Вы: ОНА СКАЗАЛА, ЧТО ЭТО НЕ ОН, ХОТЯ Я ТАК МНОГО ЧИТАЛ!       Мама: ТЫ ДУМАЕШЬ, СМИ ОБРАТЯТ ВНИМАНИЕ       Мама: ТЫ ПРОЧИТАЛ СТАТЬЮ?       Вы: НЕТ, ЧТО ЗА ХРЕНЬ, Я НЕ ПОНЯЛ       Вы: А НАДО?       Мама: Я ПРИБЬЮ ЮНГИ       Мама: МИН ЮНГИ       Мама: ДА ПРОЧИТАЙ ЭТО НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ       Вы: ага нет спасибо кто подытожит       — Кажется, приехали, — выдыхает Намджун рядом с ним, и Хосок бросает на него взгляд, широко распахнув глаза, потому что Юнги облажался, и он понятия не имел, что у Чимина рыжие волосы, так что это слишком много информации для него. — Да, определенно.       Хосок бросает короткий взгляд вниз на свой телефон, где Сокджин продолжает разоряться, а затем смотрит в окно, улицы Чонно смотрят на него, как будто они тоже понятия не имеют, что происходит.       — Подожди, а где мы?       Его телефон продолжает отключаться. Дичь какая-то.       — Гм, — Намджун выглядит еще более нервным, чем прежде, выключая машину, когда они припарковались возле тротуара и чуть не лопнули передние колеса. Голова Хосока не выдерживает. — Мне надо кое-что сказать.       Да ладно.       — Ну давай, — Хосок почти закатывает глаза, отрывая взгляд от Намджуна, чтобы разблокировать его телефон, который никак не затыкается, а групповой чат превратился в какой-то бунт. — А вообще, погоди минутку.       — Зачем? — Намджун кажется любопытным, отстегивая ремень безопасности, чтобы он мог наклониться над консолью и посмотреть на экран, где Юнги тоже присоединился к отряду дерьмовых неудачников. — Вау.       «Вау» никак не описывает происходящее.       Уродец: хорошо, позвольте мне объяснить.       Мама: ТАК ЭТО ТЫ И ЧИМИН       Уродец: Я сказал, позвольте мне       Вы: когда Сокджин тебе позволял?       — Что здесь происходит? — Намджун фыркает, когда Хосок печатает, упираясь руками в среднее отделение и всего в десяти секундах от того, чтобы сломать рычаг переключения передач, что должно настораживать.       — Не знаю, правда. Там что-то было на английском. Что-то о Юнги и Чимине в СМИ, — бормочет он, как будто этого объяснения достаточно, и просто отчетливо помнит, что Намджун собирался объяснить. — Так что ты говорил…       — Черт, дай мне сначала это прочитать. — И Намджун уже достал свой телефон, каким-то образом выпавший из кармана спортивок, и Хосок не может до конца поверить, насколько он на самом деле застрял среди неприоритетных идиотов. — Это ссылка или что?       Или, может быть, это приоритет, потому что Хосок совершенно забыл, что Юнги и Намджун, по сути, подарочно упакованы в одну и ту же сделку с лейблом, и если появляются слухи о геях, им обоим пиздец. По крайней мере, немного пиздец, потому что Намджун уже встречается с Сокджином и занесен в черный список многими местными фанатами.       Большой пиздец.       Уродец: я знаю, что мы встретили эту фанатку, и я сказал ей ничего не говорить обо мне и Чимине.       Уродец: и она согласилась! Конечно, но       Уродец: я думаю, что она сделала фотографии до этого       Вы: хорошо, но что скажет лейбл       Мама: в статье говорится, что она сказала, что совершила ошибку, и сказала, что это были не они, а сми буквально. Пофигу. И очевидно что это ты? Что нам делать?       Уродец: Мы с Чимином приняли решение, что если она расскажет, мы расскажем обо всем, когда доберемся до Сеула? Вместе. Так что пусть это все поутихнет, а потом я расскажу       Вы: Слушай, это Южная Корея. Они вас сожрут       Такими темпами Хосок потеряет все свои волосы.       Уродец: Намджун и Сокджин в порядке       Мама: они типа разрывают нас на части каждый день. Юнги это СЕРЬЕЗНО       Уродец: но я хочу быть с Чимином, если не сейчас, то КОГДА-ТО мы должны будем рассказать       Вы: пока ты винишь в этом фотошоп или еще какую хрень?       — В статье говорится, что международный фанат несколько часов назад выложил тонну фотографий Юнги и парня, занимающихся гейскими делами, — бормочет Намджун, и Хосок поднимает на него бровь, первоначальная скука забыта, потому что тут драма, и они каким-то образом помешались на парнях, живя в одном доме в Корее. Это все прекрасно. — Затем примерно через десять минут она забирает свои слова назад, удаляет фотографии из твиттера и говорит, что это был не он. Извиняется и все такое, — он медленно выдыхает, потирая глаза, и Хосок может сказать, что он тоже вот-вот потеряет все свои волосы.       — Но всем было насрать?       — Ага. СМИ забили на это, потому что я уже с парнем, и везде публиковали фотографии, как будто говоря, что девушка это отрицала. Но фанаты не слепы, и прямо сейчас они либо взбудоражены, либо жаждут убить Юнги. Не говоря уже о том, что лейбл уже пылает, пытаясь опровергнуть это.       Прекрасно.       — Нет, я не думаю, что им это нужно, — бормочет Хосок, постукивая по телефону, пока Сокджин и Юнги высокомерно спорят о том, что он недостаточно осторожен, и что это значит для их карьеры и продления контракта в следующем месяце. — Девушка уже отрицала это. Независимо от того, что кто-то думает, спекулирует и так далее, они просто скажут: «О, да, это не он», и закопают это, и… что ты делаешь? — Он с любопытством обрывает себя, когда Намджун тянется к ключам зажигания и снова заводит машину.       — Еду домой, — пожимает плечами тот, морщинка между бровями и руки стали немного бледнее, чем раньше, и Хосок ошеломленно моргает. — Мне нужно позвонить в лейбл, прежде чем они позвонят мне или Юнги и бросят нас или еще что.       После всего этого они едут домой.       — Они бы не бросили тебя, — слабо настаивает Хосок, качая головой, пока Юнги продолжает настаивать на вещах, которые просто заставят его выстрелить из дробовика матери КимДжин. — Вы приносите им больше всего денег.       — Мы этого не знаем.       — Мы знаем, что…       — Это Корея, — рявкает Намджун, машина опасно виляет, когда они выезжают с улицы, на которой были, и, возможно, ему не следует садиться за руль, когда напряжение внезапно скатывается с него волнами. — Они уже разобрались со мной и отношениями Сокджина, на фотографиях явно Юнги. Это нездорово с культурной точки зрения.       — Какой отстой, — в конце концов говорит Хосок, настроение еще более кислое, чем раньше, когда он вносит невозмутимый вклад, прекратите ругаться, Намджун поговорит с лейблом, когда мы вернемся домой. ПОТОМ уже поругаетесь в групповом чате, прежде чем полностью заблокировать свой телефон. — Тогда посмотрим.       — Это может закончиться ничем, — пожимает плечами Намджун, слишком резко тормозя, и удивительно, как машина еще не сломалась. — Зато говорить хорошо.       — Общение заставляет мир вращаться.       Это так.       Не то чтобы Хосок знал что-то об этом, но это действительно так.

---

      В следующий раз, когда Намджун заговаривает, они уже почти дома, и групповой чат отправляет заполнен котиками, чтобы отвлечься от надвигающейся бури, и Хосок решает сказать Юнги, что обиделся на то, что он не знал о том, что маленький Чимин рыжий.       («Немного кинково».       «Ой иди нахуй».)       — Ты забыл спросить меня, зачем мы ехали, — хихикает Намджун из-за руля и о, точно, да. Они правда забыл. — Не могу поверить, что заставил тебя так замолчать. Хоть кому-то когда-то это удавалось?       Какая наглость.       Даже Хосок не может заставить Хосока замолчать.       — Ты меня отвлек. — Он прав, черт возьми. Что за дети. — Ты сам сказал «позже». Есть разница.       — Конечно, есть, — ухмыляется Намджун, машина лишь немного виляет, прежде чем он быстро берет ее под контроль, и Хосок фыркает, возвращая свое внимание к телефону, где Юнги кидает мемы с кроликами. Он задается вопросом, разобьется ли машина прямо сейчас, и он сломает себе шею, отправляя фото щенка.       — Но скажи мне, — бормочет он, реагируя на «ты так напрягаешься из-за мелочей», подключая щенка к чату без каких-либо серьезных несчастных случаев со смертельным исходом, так что он считает, что с ним все в порядке. Хороший и такой неуважаемый его младшими. Боже. — Зачем ты меня сюда вытащил?       Он ожидает дерзости, какого-то язвительного ответа или чего-то совершенно глупого и не связанного с его теориями о том, почему именно они едут обратно через Чонно после полудня полной бессмысленности. Или утра. Утро хорошее.       Он не ожидает, что Намджун застенчиво наклонит голову, оторвав одну руку от руля, чтобы немного агрессивно потереть нос, проявляя нервный тик, который у него был с незапамятных времен. Хосок смотрит с любопытством, приподнимая бровь, когда он мягко улыбается, а затем, господи боже, чуть-чуть хихикает.       Хихикает.       — Намджун. — Ему плохо, что ли? — Что ты делаешь?       — Ничего? — рявкает Намджун немного возмущенно, румянец на его щеках неуместен, когда он кладет руку обратно на руль и делает вид, что смотрит в окно, как будто Хосок только что в одиночку бросил вызов всем эмоциям, которые когда-либо проходили через него за всю его жизнь. Но это Намджун, он не хихикает: — Я как раз собирался сказать тебе, почему мы здесь.       «Нет, ты хихикал и краснел, как школьница», — почти говорит Хосок, но решает пока придержать язык, на случай, если Намджун в этот момент буквально решит вышвырнуть его из машины.       Просто пожимает плечами и машет ему рукой, чтобы он продолжал, возвращаясь к переписке в телефоне, где Юнги только что решил отправить эстетические фотографии, сделанные во время его запоздалого пребывания в Нью-Йорке.       На большинстве из них вдалеке виднеется крошечная рыжеволосая фигурка, какой бы формы она ни была, и это не ранит сердце Хосока так сильно, как он ожидал. Когда он начал исцеляться, господи иисусе.       — Я тут подумал, — вырывает Намджун из оцепенения, и Хосок смотрит на него и моргает. На его щеках все еще тот раздражающий румянец, и его руки снова крепко сжимают руль, как тогда, когда они вели машину в первый раз. Это должно быть большим. — Как раз вчера вечером. Мне двадцать два в этом году, понимаешь?       — Ага, — бормочет в ответ Хосок, приподняв брови и почти умоляя его перейти к делу. Он тоже не болтается, не ходит вокруг да около, так что все это жутко.       Его телефон отключается от мема с пингвином.       — Я взрослею. Я сделал имя себе и друзьям. Нашел парня. — При этом Намджун краснеет сильнее, заметно кусая внутреннюю сторону щеки, и Хосок не может сдержать нежной улыбки, которая появляется на его лице, потому что это довольно мило, хотя он понятия не имеет, что, черт возьми, это должно значить и почему он сидит за рулем в десять утра. — И я думал, что пора повзрослеть.       — Ты же не бросаешь музыку? — выпаливает Хосок, поднимая руки в знак капитуляции, когда Намджун бросает на него недоверчивый взгляд. — Нет? Хорошо.       — Музыка — это то, что помогает мне расти, — слегка дуется Намджун, резко виляя, как будто в наказание, и Хосок потеряет позвоночник к тому времени, как они вернутся домой. — Я просто… Я не могу просто вот так быть влюбленным. Мне нужно что-то конкретное.       Оу.       Стоп, что.       — Что.       — Мне нужно что-то конкретное с Сокджином. Мне нужно повзрослеть, — решительно кивает Намджун, совершенно не замечая сбитого с толку Хосока, потому что звучит так, будто он собирается бросить своего парня. Или, может быть, Хосок просто плохо разбирается в таких вещах.       Незаметно моргает и ругает Юнги за то, что Шрек — это любовь, Шрек — это жизненный мем.       — Ладно? — бормочет он, откидываясь на свое место, как будто в режиме защиты, когда Намджун не сразу добавляет к своему предложению, скорее всего, ожидая ответа. — И что это значит?       — Я… — сглатывает Намджун, прежде чем выражение его лица становится жестким, и он агрессивно обгоняет маленькую машинку. — Я решил попросить Сокджина выйти за меня.       Хосок сердито потирает висок там, где тот врезался в окно при внезапном крене, ожидая продолжения Намджуна из-за непреодолимого чувства, что к тому времени, как они вернутся домой, он будет разделен на две части, черт возьми…       Ох.       — Ты… — он вскакивает на сиденье, когда тяжесть слов Намджуна проникает в его тело, и его челюсть отвисает, когда лицо Намджуна расплывается в ухмылке, клянясь всем телом, что если бы они не были в движущейся машине, он бы схватил этого мудака и избил его. — Ты гребаный придурок! Какого хрена!       — Не кричи…       — Почему ты мне не сказал? — Хосок едва сидит, подпрыгивая на стуле с широко раскрытыми глазами и совершенно не в состоянии закрыть рот, и он понятия не имеет, что говорить. Он даже не любит свадьбы. — Что за тайны? Когда ты сказал «не говори Джину, где мы», я думал, ты собираешься спрятать тело, Намджун, о боже, какого хрена.       — Мне нравится видеть, как ты страдаешь, — усмехается Намджун, со смехом откидывая голову, когда Хосок протягивает руку, чтобы толкнуть его, и он тоже почему-то улыбается. Даже не помнит, что чувствовала себя мучительно одинокой. — Извини.       Он до сих пор не совсем уверен, когда начал выздоравливать.       — Подожди, — хмурит брови Хосок, откидываясь на сиденье, когда они останавливаются на красный свет, и чешет бровь. — Какое это имеет отношение к тому, что мы уезжаем? — Он наклоняет голову и останавливается, когда Намджун оборачивается и смотрит на него вопросительным взглядом.       Он тупой?..       — Покупка колец, Хоби-хён. — Как будто это очевидно и ох. — Я хотел пойти с тобой за кольцами, а в Чонно есть хорошие магазины.       Оу.       Это имеет гораздо больше смысла.       — Я до сих пор не понимаю, почему ты не мог просто сказать мне, — насмешливо говорит Хосок, когда машина снова трогается с места, и его голова откидывается на подголовник. — Я был бы очень рад за тебя и был бы гораздо более воодушевлен, черт возьми.       — Ты уже воодушевлен, все в порядке, — смеется Намджун, добродушные морщинки, которые у него появляются под глазами, возвращаются с полной силой, как будто они не по уши в проблемах с BigHit. — Я собирался заняться этим прямо сейчас, но, очевидно, прямо сейчас есть более важные дела.       — Да, нет, конечно. — Ответственность, струящаяся по венам Намджуна, лишь слегка заводит Хосока. Он очень любит своих друзей, но также и ненавидит их. — В следующий раз, когда ты захочешь, чтобы я пошел с тобой за покупками колец, предупреди меня.       — Конечно. — По крайней мере, он звучит серьезно. Вроде. — И я знаю, что, возможно, я слишком молод для этого. Так что не говори мне этого. Я действительно хочу, чтобы Сокджин-хён был моим.       Вы двое уже заставляете меня чувствовать себя чертовски одиноким, ублюдки.       — Я не собираюсь останавливать тебя, если ты хочешь жениться, чувак, — указывает Хосок, думая, что должен привлечь их внимание к своему небольшому возбуждению, которое произошло две минуты назад, но воздерживается. — Живи своей мечтой и сделай меня своим шафером, иначе я тебя прибью, — улыбается он слишком широко, когда Намджун оборачивается и смотрит на него с тревогой. — Люблю тебя. Поддерживаю.       — Я… тоже тебя люблю, — бормочет Намджун, сворачивая, когда его внимание ненадолго отвлекается от дороги, а задняя часть машины слегка качается. — Напиши Джину и скажи, чтобы он что-нибудь приготовил, хорошо? Я не могу сейчас остановиться на еду. Нужно как можно скорее связаться с лейблом.       — Разве Юнги не должен это делать? Так, на всякий случай, — пожимает плечами Хосок, принимая свой титул «Бросить Мин Юнги под автобус». — Он сам делов натворил.       — Да, но я в Корее, так что нет проблем, — пожимает плечами Намджун в ответ, лицо умиротворенное, а румянец спадает с его щек, как будто груз свалился с плеч, и Хосок задается вопросом, как долго он прокручивал в голове свой маленький план предложения. — Но это моя проблема. Давай поговорим о чем-нибудь другом, — о нет. — Ты скажи мне, Хоби, — о нет. — Как там у тебя дела с твоим крашем? Мы не говорили об этом.       Почему они…       — Нам не нужно об этом говорить, — Хосок утыкается подбородком в воротник куртки и раздраженно упирается взглядом в телефон, печатая сообщение Сокджину. Он знает, что разговоры о Тэхёне со стороны Намджуна просто для отвлечения, поэтому он не слишком напрягается, но, честно говоря, ничего не произошло после их чувственного «свидания», за исключением нескольких затяжных улыбок, когда он выносил мусор, или пары сообщений.       Абсолютно ничего. Он не уверен, почему это его разочаровывает.       — Блин. Ты не умрешь, если хоть раз заговоришь о себе, — Намджун морщит нос от разочарования, и Хосок берет все назад, как он был счастлив и поддерживал и совершенно не собирался хоронить Юнги, если он был шафером. Он хочет, чтобы они все умерли. — Очевидно, он тебе очень нравится. Что тебя останавливает?       — Жалкая судьба.       — Блин, что за чушь.       Вы: хеееееееей джинни мы не сможем принести еду т.к. намджун спешит разобраться с бан пиди: D       Вы: простиии: D приготовь что-нибудь: D       Мама: я вас всех чертовски ненавижу       Уродец: так их       Мама: нет, я тоже тебя ненавижу       Остаток долгой и мучительной автомобильной поездки проходит без особых заминок, но голова Хосока определенно размякла после ударов в конце, а Юнги и Сокджин за это время затащили друг друга в ад.       Хосок уверен, что никому другому не сойдет с рук называть старшего хена половиной того дерьма, которое Юнги сходит с рук. Сила, которой он обладает из-за того, что он такой крошечный, реально пугает его до бесконечности.       О Тэхене больше не говорят, за что он благодарен, потому что, по крайней мере, Намджун знает, когда нужно заткнуться. Вот почему Хосок думает, что ему может немного не везти — или много, — когда грохочущая машина неловко подъезжает к их подъездной дорожке, а он стоит в соседнем дворе. Прямо во плоти, несмотря на то, как сильно он избегал разговоров о нем.       Иногда Хосок думает, что скоро умрет.       — О, смотри, это Тэхён, — небрежно указывает Намджун, выключая двигатель, отстегивая ремень безопасности и приподнимая бровь, когда Хосок глубже опускается на своё место, по самый нос в куртку. — Что ты делаешь?       — Прячусь? Что, по-твоему, я делаю? — рявкает Хосок, немного приподнявшись, чтобы заглянуть за изгородь, а затем снова садится. Ему это не нужно, особенно когда мозг все еще не работает после всего этого обострения. Тэхён просто стоит, уставившись в воздух, одетый в надоедливую черную куртку, которая слишком ему подходит.       — Хосок, тебе же не пять, — усмехается Намджун, прежде чем открыть дверь со своей стороны и выйти, как будто он не задет. Хосок единственный, кто без ума от этой машины. Намджун просто говорит прямо предложения; наклоняется головой в машину через открытую дверь. — Вылезай.       — Нет.       — Хосок, — он звучит так, будто сдался, и Хосок рад, что это не Сокджин, потому что он не колебался бы ни секунды, прежде чем вытащить его за волосы. — Ты не можешь сидеть здесь вечно.       — Еще как могу.       Намджун наблюдает за ним еще десять секунд молчания, и Хосок без проблем возвращается со своим собственным раздражением, прежде чем он пожимает плечами и встает, захлопывая за собой дверцу машины, и о, он серьезно оставит его здесь.       — Подожди…       — Как хочешь, — говорит он, немного приглушенно через закрытые окна машины, и Хосок наблюдает, как он поднимает руку в знак приветствия в сторону соседнего дома. — Привет, Тэхён.       Что за мелочность.       — Привет, — слышит он ответ Тэхёна, еще более далекого и плохо слышимого, и немного смущает то, как быстро Хосок приподнимается, чтобы посмотреть в окно, все еще уткнувшись носом в куртку, как будто она должна защищать его. Тэхён все еще там, где был, стоит посреди своего двора в этой богом забытой куртке, но на этот раз он улыбается Намджуну, вежливо и корректно.       Хосоку может понравиться, а может и не понравиться.       У него нет на это времени.       — Ты куда-то собираешься? — Он едва слышит, как снаружи спрашивает Намджун, потому что слишком пристально смотрит на Тэхена, который каким-то образом стал красивее с тех пор, как он видел его в последний раз. Или, может быть, это потому, что он выглядит так, будто привел себя в порядок, его волосы уложены, а на ресницах видны следы подводки.       — Ах да, хён, — отвечает Тэхён, и Хосоку приходится сильно напрягать уши, чтобы услышать, поэтому он просто сдается и чуть-чуть приоткрывает дверцу машины — для того, чтобы услышать, честно, — и вздрагивает, когда обе пары глаз устремляются на него, Тэхен паникует.       Вот такая вот отплата.       — Привет, — бормочет он тупо, переводя взгляд на свои изношенные кроссовки, когда вылезает из машины, потому что, как бы сильно его ни нервировала влюбленность, на самом деле он не планировал спать в машине. — Я был там, мне очень жаль.       Насколько жалким он может быть, вот в чем вопрос.       — Привет, Хоси-хён! — говорит ему Тэхён слишком восторженно через забор, и Хосок машет рукой, украдкой взглянув на него, потому что на самом деле ему пять лет, и он влюблен. Тэхен выглядит мило, с раскрасневшимися щеками и раздражающей квадратной ухмылкой. Даже слишком мило. Раздражающе.       Хосок так бесится.       — Заходи, когда тебе захочется, Хоби, — великодушно говорит Намджун, уже роясь в кармане своего свитера в поисках ключа от дома, и просто улыбается, когда Хосок поворачивается, чтобы посмотреть на него с недоверием, паника сочится со всех сторон. — Сокджин готовит!       Он не посмеет.       Он не посмеет оставить его умирать вот так.       — Нет, я… — Хосок сухо сглатывает, приподняв бровь, когда Намджун бросает на него угрожающий взгляд, когда он идет открывать дверь, самое сертифицированное Сокджином, что он когда-либо видел, и, возможно, их свадьба — это не такая уж отличная идея. Они такие хулиганы. — Я скоро.       А может, он просто слабак.       И Намджун оставил бы его умирать, если учесть милую улыбку, которую он бросает на них обоих, прежде чем захлопнуть за собой входную дверь.       Он переезжает в Кванджу. Вот так вот.       — Вау, они действительно хотят, чтобы мы поговорили друг с другом? — Тэхён первым говорит через неловкое, холодное молчание, которое Намджун оставляет позади, и Хосок с благодарностью смотрит на него, потому что он никогда не был хорош в инициации. Приваливается к живой изгороди, чтобы быть ближе к Тэхену. — Привет, хён.       — Эй, — он сглатывает комок в горле, официальный комок беспокойства Тэхёна, потому что вблизи он еще красивее, все милые улыбки и опухшие глаза. Его улыбка становится шире, когда он видит Хосока ближе, и, возможно, они оба просто скучают друг по другу и ничего не замечают. — Что ты здесь делаешь, принцесса?       Зачем он вообще говорит…       — Да просто, — моргает Тэхён, заметный розовый румянец заливает его щеки, и вот так Хосок не жалеет всю свою жизнь. Он не совсем помнит, что ему нравился этот парень, но опять же, есть ли смысл в последнее время? Нет. — Жду семью, — он небрежно указывает длинной свободной рукой на тротуар возле лофта, и Хосок опирается локтями на изгородь, с любопытством следя глазами за его рукой. Там припаркована машина, одна дверь открыта, а багажник оставлен открытым. Насколько Хосок может разглядеть, на заднем сиденье лежит огромный букет цветов, и он приподнимает бровь. — Я охраняю машину!       — Охраняешь? — немного рассеянно бормочет он, скользя глазами по белому фургону, который все еще стоит там же, что и вчера, когда он выбрасывал мусор, и задается вопросом, уезжает ли он когда-нибудь, но только смутно. — Молодец, Тэхён.       Хосок не понимает, что он сказал, пока не переводит взгляд обратно на Тэхёна, и его шатает, когда он видит яростный румянец на его носу, его глаза моргают, как будто комплимент только что пронзил его горло.       Что он делает с этой информацией?       — Ты куда-то собираешься? — Он снова сглатывает, говоря, скорее чтобы сменить тему, чем что-либо еще, потому что он может сказать, что задел что-то внутри Тэхёна, и ему задеть это что-то еще раз прямо сейчас, немедленно. Не то чтобы он особо этого хотел.       Он просто такой социально некомпетентный.       — О, — пищит Тэхён, как будто Хосок сказал что-то совершенно не относящееся к делу, и наклоняет голову. — Да, собираюсь. Я и моя… — он сглатывает и натягивает рукава куртки на руки, как будто от этих слов его тело пробирает холодок. — Моя семья, мы собираемся навестить моего друга.       — О. Звучит очень весело. Надеюсь, вам понравится.       Это нормально прозвучало? Наверно, да. Нейтрально-вежливо, рассуждает Хосок, тогда почему вспышка внезапной боли вспыхивает в глазах Тэхена перед его улыбкой, немного слишком широкой.       Что он такого сказал…       — Надеюсь, хён, — кивает Тэхён, слегка кланяясь в знак благодарности, как будто пять секунд назад он не выглядел так, будто его сейчас вырвет. Хосок немного обеспокоен. — Надо уже ехать.       — Поезжай. — Хосок неловко пожимает плечами, легкая улыбка появляется на его лице, когда их взгляды снова встречаются, и вау, этот парень действительно слишком красив, чтобы быть просто случайным прохожим на улице. От кончиков волос до маленькой веснушки прямо на кончике носа. Все.       Когда эмоции стали его захлестывать?       Когда он начал выздоравливать?       Когда они участвовали в этом неуклюжем, мягком состязании в гляделки?       Хосоку хочется отвести взгляд, потому что пялиться совершенно невежливо, но считается ли это, если другая сторона так же заинтересована в том, чтобы прожечь дыры в его лице, как и он сам? Тэхён наклоняет голову, рот мягко приоткрывается, и они оба прекрасно понимают, что в данный момент им буквально не о чем говорить, но жуткий взгляд работает.       Абсолютно.       — Большой фанат, Хоси-хён, — вот что в конце концов вылетает изо рта Тэхена, с придыханием и легким благоговением, и Хосок в замешательстве моргает в ответ. Моргает еще сильнее, когда Тэхён подносит к нему ладонь, достаточно близко, чтобы коснуться его, но не делает этого. Только улыбается немного нахально. — Ждал встречи с тобой. Ты подержишь меня за руку?       — За что? — Хосок удивленно хмурится, глядя то на его лицо, то на руку, которая настойчиво машет в его прямой видимости, и почти не помнит, что ему совсем не холодно. Это странно. — За руку?       — Да, хён, — ухмыляется Тэхён во все зубы, и почти легко игнорировать слабую грусть в его глазах, далекое беспокойство, которое в противном случае беспокоило бы их обоих. Но не сейчас. — Пожалуйста, возьми меня за руку? Я фанат.       Ой.       — Опять ты за свое. — Хосок щелкает языком, бормоча себе под нос, прежде чем улыбка Тэхёна расползается по его лицу, и, конечно же, у него особенная сдержанная улыбка, но он не признается в этом. Не над его мертвым телом. Просто пожимает плечами, тянется к своей холодной руке и вплетает ее в ту, что вот-вот хлопнет его по лицу, и ошеломлен тем, какие теплые пальцы Тэхёна в его, только чуть меньше. Он видел, как фанаты делали это на фансайнах Юнги и Намджуна, держась за руки, но он не уверен, почему они делают это из-за чертовой изгороди из всего этого.       — Что, Хоси-хён? — Тэхён игриво наклоняет голову, сжимая его руку, и у Хосока почти кружится голова. — Я фанат, пожалуйста, пойми.       Они сейчас как на фансайне.       Хосок понятия не имеет, почему. Но, черт возьми, он все равно будет подыгрывать.       — И давно ты фанат? — Он слегка пожимает их переплетенные руки, словно вынуждая Тэхёна ответить, и тот радостно смеется, как будто он этого и хотел. Как будто это отвлечение на то, что вызывает напряжение у него перед глазами.       — Всегда, — искренне говорит он, тоже поднимая другую руку, и Хосок почти фыркает и называет его жадным, но не делает этого, потому что он такой же. Просто хватается за чужую руку и поднимает бровь. — Я люблю твои танцы. Хотел бы я танцевать, как ты.       — Ах, правда? Спасибо. — У Хосока никогда не было собственного фансайна, несмотря на то, что он танцор и все такое, но он видел достаточно Намджуна и Юнги, чтобы знать, что сказать. Это нелепо, они ведь с Тэхеном даже не встречаются, а уже отыгрывают роли. Как они так быстро перешли к извращениям?       — Да, Хоси-хён. Я надеюсь, что ты добьешься еще большего в будущем!       И это не заставляет его сердце трепетать. Нисколько.       Однако это заставляет его неловко кашлять, чтобы скрыть тот факт, что это его немного взволновало. Хосок отказывается быть таким слабым, и, возможно, ему стоит вернуться внутрь, чтобы съесть то, что приготовил Сокджин, но как он может сказать Тэхёну отпустить его руки?       Он не может.       — Почему ты меня так называешь? — вместо этого спрашивает он, голос звучит тише, чем предполагалось, и сжимает руки младшего мальчика в своих, пожимая плечами, несмотря на вопросительный взгляд, брошенный в его сторону. — Хоси, я имею в виду. Никто не зовет меня Хоси.       Возможно, у него там немного сломался характер.       Всем все равно.       Тэхён моргает, как будто понятия не имеет, о чем говорит Хосок, прежде чем на его лице появляется понимание, и он застенчиво улыбается, глядя на изгородь, чтобы избежать зрительного контакта, а этого у него нет.       — Смотри на меня, принцесса, — и Хосок не хотел этого говорить, совсем нет, но этот парень уничтожил его фильтр и оставил его умирать. Он даже не может заставить себя стыдиться, когда Тэхён смотрит на него с раскрасневшимися щеками, румянец, который выглядит так, будто не имеет ничего общего с холодом. — Посмотри на меня и скажи.       — О-о, это просто, — Тэхен делает небольшое движение, чтобы освободить руки, но Хосок просто наклоняет голову и держится, и это самая неловкая вещь, которая когда-либо случалась с ним. Он не уверен, хочет ли он пнуть Намджуна или поблагодарить его за это. — Все зовут тебя Хоби. Я хотел быть особенным. Вот почему, но я не понимал, что говорю это вслух.       — Это мило, — выпаливает Хосок прежде, чем успевает сдержаться, его щеки пылают, когда они смотрят друг на друга, и Тэхён моргает в ответ, его рот слегка приоткрыт от смущения, и он никогда никого не хотел поцеловать так сильно. Это чувство буквально давит. — Зови меня Хоси, если хочешь, принцесса. И спасибо за то, что ты фанат. — Как будто кому-то из них уже не плевать на дурацкие фансайны.       Тэхён ухмыляется ему, квадратно и мило, как будто его день не превратился в ад, и открывает рот, чтобы ответить сквозь улыбку, когда за его спиной открывается входная дверь, и с шумом выходит женщина с кучей сумок сумок в руках, не обращая на них внимания, но этого достаточно, чтобы прорваться сквозь их веселую дымку, и Хосок отдергивает руки так быстро, что чуть не ломает себе позвоночник.       Он понятия не имеет, как родители Тэхёна относятся к их маленькой… полуштуке. Это вообще его мать? Тетка, может быть?       Он не умирает сегодня.       — Я думаю, мне следует пойти в дом, — бормочет он, руки уже холодные без тепла вокруг них, и Тэхён наклоняет голову, разочарование в его глазах вместе с холодной грустью, которая вновь появилась. — Развлекайся у своего друга, ладно? Напиши мне, если хочешь.       Потенциальная мать Тэхёна смотрит на него, идя к машине, смотрит с любопытством, и Хосок кланяется ей, как будто по умолчанию, потому что он может превратить ее сына в гея, но он не невежлив. Просто улыбается, когда она бросает ему один и идет к машине.       — Хорошо, хён, — похоже, он не имел в виду это. — Я… потом расскажу, как прошло. Наверное.       Он звучит тихо. Как будто испытывает настоящую боль. Как будто не хочет идти.       Это его беспокоит.       — Тэхён… — он едва успел слететь с губ, как женщина направляется к ним, все еще улыбаясь, и у него перехватывает горло. Просто смотрит на нее слегка широко раскрытыми глазами и надеется, что его дружелюбная улыбка выглядит вполне нормально и не вызывает запора. — Здравствуйте, мэм.       Он не является социально неприспособленным.       — Привет! — тепло говорит она, подойдя к Тэхену, поглаживая его по голове одной рукой и протягивая другую к Хосоку, который берет ее слишком быстро, встряхивая, прежде чем отпустить. Рука не такая теплая, как у Тэхена, но он не жалуется. — Ты друг нашего маленького ТэТэ?       Не друг, если позволите.       — Ах, да, мам, — отвечает за него Тэхён, теперь его голос тише, чем раньше, и Хосок кивает и улыбается ей, потому что что еще он может сделать? — Он Чон Хосок.       Миссис Ким снова смотрит на Хосока с комично широко распахнутыми глазами, и он не уверен, почему она знает, кто он такой. Она удивленно наклоняет голову, и он моргает в ответ, задаваясь вопросом, должен ли он снова улыбнуться, потому что она выглядит так, будто не может в это поверить.       — Что, мальчик с ютюба, который тебе нравится? — спрашивает она почти шипя, но Хосок все равно это слышит и фыркает, когда лицо Тэхёна вспыхивает самым милым румянцем, который он когда-либо видел. Его плаксивое «мам, пожалуйста» еще милее. Он просто очарователен. — Эй, где ты познакомился с нашим маленьким Тэхённи? Он никогда не затыкался о тебе ни на секунду!       Хосоку требуется доля секунды, чтобы понять, что вопрос адресован ему, и он поднимает руки в знак капитуляции, хотя ему это и не нужно, поскольку он находится на собственном крыльце и все такое, так что это не совсем незаконно.       — Я живу здесь, мэм, — вдруг кланяется он. Он уважителен. — Я встретил Тэхёна несколько недель назад, потому что мы соседи, и я узнал, что он фанат, поэтому мы начали разговаривать и все такое. Мы друзья.       Словесный понос.       Миссис Ким переводит взгляд с одного на другого, прежде чем на ее лице появляется самая большая понимающая ухмылка, такая широкая, что Хосоку почти некомфортно. Как будто она точно знает, что они чувствуют, и это не успокаивает.       — Тэхён, почему ты не сказал мне, что он живет по соседству? — говорит она, немного разочарованная, и, не теряя времени, дает ему подзатыльник, продолжая перекрикивать его нытье, и Хосок совсем не смеется. — Надо было пригласить его на ужин!       — Нет, — перебивает Хосок, размахивая руками перед лицом, и все это очень смущает, а Намджун определенно умрет сегодня вечером. — Это не проблема! Мы разговаривали недолго, так что…       — Чепуха, вы ерунду говорите! — Миссис Ким разочарованно качает головой, фыркая, когда Тэхён поворачивается и смотрит на нее широко раскрытыми глазами, немного испугавшись, если прищуриться. Хосок совсем не находит это забавным. — Ты можешь прийти в любое время, когда захочешь, ладно, милый? Не позволяй ТэТэ держать тебя подальше.       — О, нет! — Это имеет неприятные последствия, и с каждой секундой Тэхён начинает выглядеть все более возмущенным, поэтому Хосок просто снова кланяется, морщась, когда чуть не бьется головой о изгородь, но внезапное хихиканье младшего делает ситуацию лучше, заставляет его хотеть упасть, если сможет. услышать это снова. Это не здорово. — Я зайду как-нибудь, обещаю.       Кажется, это немного успокаивает миссис Ким, и она ослепительно улыбается ему, как будто она капитан этих отношений, хлопает в ладоши, и ее улыбка становится шире.       — Хорошо! Пожалуйста, Хосок-а, — она улыбается, кивая, прежде чем, кажется, что-то вспомнила и цокнула языком. — Ах, я забыла! Мы сейчас заняты, так что извини меня!       — Нет, все в порядке, — Хосок просто хочет, чтобы она ушла, и он не говорит это. Он такой неловкий, а она такая милая. Слишком хорошая. — Пожалуйста, делайте то, что должны, — а потом, словно проклятый, снова кланяется ей.       — Мне надо домой, — добавляет он, когда она начинает уходить, хотя и немного нерешительно, и мысленно ругается, когда лицо Тэхёна снова грустнеет, как будто он ожидал, что они просто будут стоять здесь весь день и болтать. Позади него миссис Ким с громким хлопком закрывает багажник в тихом послеполуденном воздухе. — Как я уже сказал, напиши мне и повеселись у своего друга, — он делает паузу, когда Тэхен начинает выглядеть все более и более грустным и беспомощным по мере того, как продолжается его предложение, как будто он действительно не хочет, чтобы тот уходил. — Обновления и исследования.       — Ты мне должен, — перебивает его Тэхён, сжимая руки, как будто вдруг занервничал, и Хосок приподнимает бровь, открыв рот там, где заканчивал фразу, потому что как это вообще связано с тем, что он сказал? — Помнишь? С нашего дня кино. Ты должен мне.       Хосок подмигивает ему, совершенно забыв об этом, но ничего страшного, что он соображает, потому что теперь он вспомнил; начисто подавляет неприятный голос Намджуна, упоминающий что-то о минетах у себя в голове, и напоминает себе убить его позже.       — Да, я помню, — теряется Хосок. — А что?       Тэхён колеблется, прежде чем ответить, почесывая затылок, как будто собирается сказать что-то возмутительное и немыслимое, теперь в его глазах ясный страх и такая глубокая печаль, что она сама по себе почти ужасна.       — Тэ? — пытается он, когда не отвечает, просто молча стоит по другую сторону изгороди с неуместным неловким выражением лица, и Хосок чувствует, что они далеко от своего маленького цирка, держащегося за руки, всего в нескольких минутах ходьбы. — Что такое?       — Я хочу воспользоваться этим одолжением, — в конце концов говорит Тэхён, твердым и не дрожащим голосом, что удивительно, учитывая, что он выглядит так, будто сейчас откинется. — Прямо сейчас.       — Оу? — Хосок приподнимает бровь, наблюдая, как Тэхен кусает губу, и он слишком встревожен, чтобы зацикливаться на этом. — И что это значит?       Хотел бы он знать.       Тэхён снова замолкает, глаза широко раскрыты, и он выглядит так, будто у него вот-вот начнется паническая атака. Хосок очень обеспокоен и сбит с толку таким странным поворотом событий, слишком увлечённый, чтобы ухитриться проигнорировать дверь, открывающуюся позади Тэхёна во второй раз, на этот раз мужчину с горсткой вещей, которого он принимает за отца. Он не обращает на них никакого внимания, и это хорошо.       — Тэхён?       — Слушай, — низкий голос Тэхёна гремит в их непосредственной близости, и Хосок моргает, делая крошечный шаг назад. — Я должен ехать к другу, но я слишком напуган. А мои брат с сестрой сейчас в школе, так что, кроме моих родителей, никого нет. И я просто… — он делает паузу, чтобы сделать глубокий вдох, кусая себя за щеку, и Хосок почти говорит ему остановиться. — Я просто… Я хочу воспользоваться одолжением, которое ты мне обещал, прямо сейчас.       Боже, что за стресс.       — Ладно, — все равно говорит Хосок, думая, почему Намджун или Сокджин еще не вышли наружу, чтобы проверить его. Может быть, они хотят, чтобы он умер от обморожения. Может быть, они думают, что он переспал. Что бы ни. Придурки. — Что такое?       Тэхен моргает при этом, тревожный взгляд в его глазах становится немного жестче, и на секунду Хосоку кажется, что он собирается попросить его левую почку или что-то в этом роде. Но он этого не делает.       — Я хочу, чтобы ты поехал со мной.       Хосок может сказать «нет» на сотнях языков и тысячи причин сказать «нет». Он понятия не имеет, кто этот друг, не имеет реального представления о том, кто родители Тэхёна, не имеет реального представления о самом Тэхёне, кроме того, что он очень хочет его поцеловать, и у него нахальный голос, более низкий, чем у большинства, и раздражающе высокий. Так много способов выйти из самой неловкой ситуации, будь проклято самовольное одолжение, но когда Хосок встревоженно смотрит на него, только слегка ошеломленный, и видит глаза Тэхена, наполненные слезами, как будто он расстроен из-за самого себя за то, что сказал это в первую очередь, он просто не может заставить себя сказать нет.       — Хорошо.       И потенциально это может быть худшим решением, которое он когда-либо принимал.       Но в тот день, когда Чон Хосок серьезно откажет Ким Тэхёну, мир перестанет вращаться, так что вот.

---

      Отец Тэхёна водит лучше, чем Намджун, и Хосок немного неловко откидывается на сиденье сзади, бросая взгляд на Тэхёна, который выглядит довольным и менее взволнованным с тех пор, как согласился отправиться с ним в эту поездку, полную крайне незнакомых людей. Он задается вопросом, будут ли у него неприятности из-за того, что он держит его за руку или передвигается на сиденье ближе к нему, поскольку они только вдвоем, но он не хочет рисковать.       Просто сидит и возится в своем телефоне, пока мистер Ким задает ему короткие вопросы обо всем от возраста до работы, и Хосок совсем не краснеет, когда бормочет что-то низкое «Я профессиональный танцор», потому что он едва ли Эйнштейн.       Но на него никто не давит, так что с ним все в порядке. Просто нервно постукивает пальцем по пачке сигарет, которую он каким-то образом засунул в передний карман своих джинсов, в которые попросил переодеться, потому что, черт возьми, он появится в доме незнакомого друга Тэхёна в грёбаных спортивных штанах и потрепанной толстовке с капюшоном.       Он еще не потерял свою привлекательность так сильно.       Мама: я так горжусь тобой за это       Мама: посмотрите на нашего малыша Соки… хочет добиться своего краша       Вы: слушай, он спросил, и я должен ему, я не мог сказать нет       Вы: не веди себя так       Не мой папа: хорошо, но я просто оставил тебя там, чтобы поговорить с ним. Ты просто сбежал       Мама: понимааааешь? Бьюсь об заклад, он только что попросил тебя прийти к черту друга       Мама: вы поженитесь       Ты первый, Хосок едва закатывает глаза.       Вы: Тэ сказал, что его друг не очень разговорчив и не будет меня беспокоить, так что лол       Вы: Не могу дождаться смерти. Социальная тревожность — это ОТСТОЙ       Не мой папа: у тебя есть Соки. Юнги тоже верит в тебя       Вы: ты знаешь, как именно       Вы: О, БЛЯДЬ, ты разговаривал с лейблом?       Не мой папа: потому что Юнги твой лучший друг?       Не мой папа: да, я разбираюсь, они не кажутся слишком злыми. Просто разочарованы       Мама: это еще хуже, втф       Вы: ауч       Хосок настолько поглощен написанием ругательств Юнги, что немного удивляется, когда машина останавливается, и смотрит вверх, каким-то образом понимая, что он привык к резким остановкам и поворотам, ломающим шею, так что плавное вождение просто сбивает его с толку. Тэхён нервно ерзает на своем месте, его нога в джинсах слегка подпрыгивает, и он коротко улыбается, когда Хосок улыбается ему, как он надеется, успокаивающе.       Он выглядит так, будто сейчас потеряет сознание.       — Я д-давно его не видел, — объясняет Тэхён, почти постоянно прикусив губу, когда выскальзывает из машины, Хосок немного настороженно следует за ним, потому что с его стороны проезжая часть, и он бы не хотел, чтобы его сбили. — Спасибо, что поехал со мной. Мне очень нужна была поддержка. Я не знаю, смогу ли я это сделать.       — Все в порядке, — пожимает плечами Хосок, чувствуя, как его нервозность оседает внутри его собственного тела, потому что Тэхён как будто излучает ее в этот момент, и, возможно, это была не такая уж хорошая идея. Улица, на которой они припарковались, — боковая, в стороне от главной дороги, которую Хосок узнает, и он хмурится, пытаясь вспомнить, есть ли на ней какие-нибудь дома или квартиры или нет. — Он злится на тебя?       Он не может представить никого, кто злился бы на этого парня, но он — не все.       — Я н-не знаю. Он сказал, что ненавидит меня, в последний раз, когда мы разговаривали, — Тэхён немного всхлипывает на холоде, немного бесстыдно цепляясь за руку Хосока, когда его родители открывают багажник, чтобы вытащить сумки с покупками. — Я правда не знаю.       — Правда? — удивленно говорит Хосок и позволяет Тэхену сплести пальцы вместе, без проблем, потому что, если он инициирует это, ему не нужно бояться, что родители его ударят. — И ты все еще навещаешь его?       Насколько он помнит, на этой улице нет квартир, так что его замешательство только углубляется, потому что как вообще можно ненавидеть Тэхёна и почему они вообще здесь, если он поссорился с упомянутым другом? И почему его мать вытаскивает из багажника чертовы свечи, что за…       — Это все для него? — тупо спрашивает он, наблюдая, как Кимы вытаскивают одну за другой сумку с покупками, а Тэхён берет у мамы букет, чтобы немного защитить свою грудь. Все это кажется таким чрезмерным. — Что там?       — Да, это для него, — бормочет Тэхён, глубокое отчаяние возвращается, чтобы выплеснуться из его глаз, и у Хосока в панике руки чешутся о телефоне, о его групповом чате, чтобы он мог ныть и выть о том, насколько плохая идея и как это жутко. — Прости за все это, Хоси-хён. Мне просто нужна поддержка, вот и все.       Какая…       — Все в порядке, — Хосок пытается улыбнуться и сжимает теплую руку Тэхёна, потому что, конечно, это немного странно и конечно, миссис Ким смотрит на своего сына немного недоверчиво, как будто он что-то сделал или скрыл важную информацию, но все в порядке.       Он был и в более странных ситуациях.       Это отлично.

---

      Это определенно нехорошо, с замиранием сердца понимает Хосок, когда они пересекают главную дорогу и идут прямо к похоронному бюро, спрятанному между агентством по недвижимости и офисным зданием.       К счастью, он никогда там не был, просто иногда видел это место мимоходом, но, глядя на все эти вещи в руках родителей Тэхёна и на самого Тэхёна, который сам находится на грани нервного истощения, Хосоку хочется отключиться.       Этот таинственный друг может быть мертв, а может и нет.       — Тэ, — хрипло шепчет он, не понимая, почему он так взволнован, когда дверь становится к ним все ближе и ближе, а Тэхён дрожащим голосом хмыкает в ответ и крепче сжимает его руку. Хосок может сказать, что он так же затронут, как и он, может быть, даже больше. — Тэ, где твой друг?       — Я не знаю. — Это все, что он получает в ответ, такой же низкий, такой же шепот, но, может быть, наполненный в десять раз большей болью, и его сердце болит, неловко стучит в груди, пока не выпрыгнет из его груди. Он никогда не был хорош в смерти, почему он согласился…       Он не знал, вот почему.       — Ты не знаешь?       Офис достаточно близко, чтобы мистер Ким уже дошел туда, не обращая особого внимания на их переплетенные руки, когда он толкает его, и Хосоку хочется немного умереть самому. Может быть, это просто аура вокруг здания.       —Его… — Тэхён сглатывает, задыхаясь от рыданий, и сердце Хосока болит, вспоминая, как он рыдал на крыльце в тот день, когда он что-то шептал в открытое небо.       О, Господи Боже.       — Его убили, мы не… Мы так и не нашли. Они так и не нашли его. Он…       — Извини, — безмолвно срывается с его губ, ошеломленный мозг замолкает, потому что можно сказать на это? Он ничего не может сказать, чтобы облегчить это, и это ранит его. — Мне очень жаль, господи.       — Ты злишься? — Тэхён кажется более взволнованным, чем Хосок может чувствовать сейчас, и он полностью понимает. Как он не может? Как он может злиться, как это… — Я собирался сказать тебе, прежде чем забрать тебя, но я не могу справиться с этим в одиночку, и я просто… Я не хотел, чтобы ты говорил «нет», мне очень жаль, ты, должно быть, так…       — Все нормально. — На самом деле нет. — Я был должен тебе. Вот я и отдаю долг. Не извиняйся передо мной.       У Хосока на кончике языка вертится миллион других вопросов о том, как этот друг был убит, что, черт возьми, происходит, и почему он ненавидел Тэхёна, что он может сделать, чтобы исправить это, и как его присутствие, возможно, поддерживает в любом случае, учитывая, что он хочет бежать в противоположном направлении и в то же время обнимать этого бедного, грустного парня. Хочет спросить, как долго он разговаривает с небом и плачет про себя, хочет пригласить его на свидание, чтобы он мог защитить этого бедного мальчика абсолютно ни от чего, но он проглатывает их все, как только его кроссовки падают на душный ковер похоронного бюро, и его тошнит.       Одолжения есть одолжения.       Хосок просто не знает, сколько он может вынести, делая это.

---

      Чон Чонгук.       01.09.1997 — 27.08.2015       «Смерть — это последняя интимная вещь, которую мы совершаем в этой жизни».       Хосок не знает, почему читает это снова и снова, золотая табличка, встроенная в белый мемориал, спрятанный в углу комнаты, и еще около четырех для разных людей, мемориал лучшему другу Тэхёна, по-видимому, его покойному лучшему другу, не знает, почему его глаза горят от слез так сильно.       Тэхён стоит перед ним на коленях, низко опустив голову, а его родители сидят позади него.       Как будто они дают ему и Чонгуку пространство, и никто ничего не говорит. Хосок неуверенно замирает, сидя у стены позади них, потому что он не знает, что делать с собой, и вмешиваться в чей-то траур — последнее, что он хочет сделать.       Вместо этого он просто думает, подавляя зуд в руках, чтобы дотянуться до телефона, потому что это неуважение если не к Кимам, то к семье в нескольких футах от них, тихо плачущей над собственным мемориалом. Смерть ужасна.       Он никогда не был добр к умирающим людям, будь то кто-то, кого он знает, или совершенно незнакомый человек, как этот парень Чонгук, которого, очевидно, убили за несколько дней до его восемнадцатилетия, если он правильно считает, и его тошнит.       Хосок вырывается из задумчивости только тогда, когда слышит низкий голос Тэхёна, говорящего с мемориалом, понимает, что у него слезы на глазах, и поспешно моргает, прежде чем успевает сделать что-то еще более смущающее, чем вытошниться, например, истерически разрыдаться.       — Ты с-счастлив, что хён пришел? — Тэхен бормочет на картинку прямо над табличкой, которую Хосок почти запомнил в этот момент, и он, наконец, осмеливается позволить своему взгляду переместиться с затылка Тэхёна на фотографию, которую он активно избегал, потому что, если и есть что-то, что он ненавидит больше, чем смерть, это большинство людей, которые умерли.       Он может быть самым большим ребенком на планете.       Потому что, хотя раньше его тошнило от чистой подавленности, теперь он просто хочет вырвать себя из собственной кожи и зарыдать. Мальчик на фото выглядит маленьким, за неимением лучшего слова, с большой кроличьей зубастой улыбкой, от которой в уголках его широко распахнутых глаз появляются морщинки. С темной копной волос, которая беспорядочно падает на его лоб, кажется, что он все еще жив, а Хосок даже не знает, кто это, черт возьми.       И они его даже не нашли, видимо.       — Прости, что не смог вырастить для тебя цветы, — тихо всхлипывает Тэхён, и Хосок наблюдает, как миссис Ким успокаивающе кладет руку на плечо сына, чувствует, как пальцы сжимают его горло, потому что он внезапно может не дышать. — Прости, Гуки. П-прости, что не смог з-защитить тебя, это моя вина, что ты ушел, — он хрипит в этот момент и не может этого вынести. — Прости за этот памятник. Я-я больше не хочу, чтобы ты был в Пусане. Я хочу чтобы ты был рядом. Как если бы т-ты…       Тэхён плачет, сжимая в руках цветы, которые он принес, с Хосока хватит.       Если кто-нибудь и заметил, как он неуверенно встает на ноги и идет к входу, никто ничего не говорит, и он рад, что они не говорят, потому что он устал и плачет так, что это невероятно, из-за кого-то, кого он даже не знает. Приходить сюда было ужасной идеей, может быть, он должен был злиться на Тэхена за то, что он привел его сюда и не сказал, зачем это нужно, он должен злиться еще больше, но все, что он чувствует, — это подавленность.       Это смешно.       Или, может быть, он просто боится смерти. Может быть, он боится смерти людей, которые ему небезразличны.       Может быть, он боится смерти Тэхёна. Может быть, Юнги.       Он не может дышать.       Воздух за пределами офиса немного менее душный, чем внутри заведения, и Хосок жадно дышит, запрокидывает голову к небу и пытается вытереть слезы, пока они не пролились. Он не собирается плакать из-за мальчика, которого даже не знает, но в какой вселенной он заслужил что-то подобное?       Ему нужно взять себя в руки. Прямо сейчас. Немедленно.       Прежде чем Хосок соображает, что делает, он быстро перебегает дорогу на дрожащих ногах, руки почти импульсивно тянутся к пачке сигарет, и он скулит, когда они застревают в кармане его джинсов. Ему это не нужно.       Просто удивительно, как он держит себя в руках, пересекая дорогу, и залезает в карман, одной рукой пытаясь вытащить пачку из джинсов, а другой возясь с телефоном в заднем кармане.       Он растерян, и он не уверен, стыдно ему или нет.       Группа: придурки       Вы: черт возьми       Вы: Я хочу, чтобы никто из вас не умер. Всегда. Хорошо?       Вы: при мне никто не умрет       Хосок хлопает себя по затылку, когда добирается невредимым до машины Кимов, уже не бежит и яростно печатает сообщения, которые не имеют никакого реального смысла и, возможно, одним быстрым движением пугает Сокджина, прежде чем он сможет произнести хотя бы слог, вернувшись домой, но он не может сдержаться.       Он ненавидит смерть с тех пор, как его кошка утонула в бассейне на заднем дворе в Кванджу, и он вот-вот решится сбежать. Он не мог даже представить, почему у него хватило наглости выставить напоказ драму с кольцом Юнги и как это оставило бы его мертвым, потому что сейчас он просто затягивается зажженной сигаретой, слезы угрожают хлынуть в любую секунду.       Он не хочет, чтобы Юнги умер.       На самом деле нет, решает он немного раздраженно, когда набирает туманное сообщение для Тэхёна, и он понятия не имеет, что там написано, но думает, что извиняется за что-то, и он определенно сказал что-то о машине.       Неактуальная информация.       Мама: Хосок, ты в порядке? Где ты?       Мама: ответь мне, не заставляй меня звонить тебе       Мама: что ты такое говоришь ты меня пугаешь       Вы: я в мемориале мертвого друга тэхёна.       Вы: я в порядке. просто       Вы: смерть       Мама: ЧТО       Не мой папа: он взял тебя с собой       Не мой папа: выходи за него замуж, он не шутит       Мама: убирайся оттуда ПРЯМО СЕЙЧАС тебя это задело, что случилось?       Хосок готов рассмеяться.       Задело, еще как. Он весь задет.       И еще он действительно не хочет, чтобы Юнги умер.       Вы: Я понял, все в порядке, я в порядке.       Вы: только не умирайте       Он вздрагивает, когда понимает, что прожевал сигарету между зубами, и выплевывает ее слишком резко, смахивает первую скатившуюся слезу, потому что он не плачет, он не плачет. Он отказывается.       Он не…       Он плачет.       Мама: не умрем. Возвращайся домой, я сделаю тебе что-нибудь       Не мой папа: я до сих пор в шоке, тэхён такой хардкорный       На этом Хосок заглушает чат, его большой палец трясется, а эмоции катятся к чертям, когда он думает о мемориале, Тэхёне, Юнги, едва задумываясь о том, что это не должно так сильно на него влиять, обо всем негативном, что он когда-либо чувствовал и сказал и увиденное в его жизни проносится в его голове, как будто это его жизнь мелькает перед его глазами.       Он не хочет, чтобы Юнги умер.       И это смешно, он не думал о Юнги уже несколько недель, его сердце не болело за него несколько дней, и только сегодня он понял, что, возможно, он выздоравливает, но сейчас… Сейчас он единственное, что у него на уме, и это немного злит.       Он не хочет, чтобы он умер.       Почему он не может перестать думать об этом засранце.       Прежде чем Хосок соображает, что делает, он снова разблокирует свой телефон и открывает контакты, слезы затуманивают зрение, когда он прокручивает вверх и вниз, влево вправо и в центр до этого несчастного контакта, разрушения его жизни, и он не хочет, чтобы он умирал.       Он не хочет, чтобы у Юнги был мемориал, как у Чонгука, в одиночестве в каком-то кабинете из-за кольца, и он физически не может дышать; может чувствовать приближающийся гнев Сокджина из-за того, что он отключил звук в групповом чате и не ответил на то, что, вероятно, очень беспокоит, но Хосок не может заставить себя заботиться, руки возятся и нажимают все, что ему нужно, пока холодный экран не прижимается к его щеке и циферблату и не слышится гудок.       Один раз. Второй раз.       Пятый раз.       — Давай, Мин, черт возьми, Юнги, — бормочет он, расстроенный, закуривая еще одну сигарету под неудобным углом, под которым он ее держит, слезы все еще текут по его лицу. Это смешно. — Юнги, Юнги, пожалуйста.       В тумане эмоций и того, что кажется внезапным, нежелательным слайд-шоу в его голове каждый раз, когда Юнги втрахивал его прямо в матрас и заставлял влюбляться, телефон переключается на голосовую почту, и Хосок может выть, а может и не выть.       Часовые пояса. Конечно.       Это логичное объяснение, конечно, но в выведенном из равновесия Хосоке то, что никто не отвечает на телефон, означает, что Юнги мертв, и он не может этого допустить. Он пожалеет об этом позже.       Колоссально.       Хотя прямо сейчас… Сейчас ему не настолько стыдно, чтобы смущаться или задаваться вопросом, почему он так вложился в Юнги, когда не должен, поэтому он просто пожимает плечами и выпускает больше дыма, чем необходимо, снова лихорадочно нажимая на кнопку вызова.       И снова.       И снова.       Еще пять раз, пока, наконец, линия не щелкнула, и сонный голос Юнги не прорвался сквозь помехи между ними, Хосок осознал вес миллионов миль между ними прямо сейчас, и почему-то это совсем не больно.       — Какого хрена, Хосок, — устало бормочет он, сдерживая зевоту между своими словами, и облегчение и осознание того, что он чертовски тупой, мгновенно поражает Хосока. — Сейчас час ночи.       — Я знаю, — выдыхает Хосок, сердце немного замедляется, и чувства достаточно проясняются, чтобы он мог прислониться к машине и вынуть сигарету изо рта, потому что он тоже с тревогой прожевал эту сигарету. — Привет.       Тупой.       — Привет? — Юнги кажется блаженным, голос ровный, как будто он вот-вот снова заснет в любую минуту, и ничего такого, чего младший никогда раньше не слышал. Он слышал это много раз, иногда прямо в ухо, и это знание заставляет его болеть всем телом.       Боже, он ранен. Ему чертовски больно. Он будет первым, кто признается.       Это больно.       — Хосок, что тебе нужно? — бормочет Юнги, когда не отвечает сразу, слишком зацикленный на смерти и горе, чтобы произносить связные слова изо рта, слезы текут из его глаз с почти головокружительной скоростью. — Хосок?       И то, что происходит дальше, полностью его вина.       Все его. Но это не его дело, что это просто так выскальзывает.       — Ты знал, что я был влюблен в тебя? — Хосок выдавливает, нет связи между его мозгом и ртом, и почти вздрагивает, когда понимает, что сказал, но не понимает, потому что с него достаточно, и сейчас неподходящее время и место для этого. Это не имеет никакого гребаного смысла, но вот он. — Я был влюблен в тебя, а ты продолжал использовать меня. Ты знал?       Как будто Юнги останавливает все на другом конце линии на долю секунды, даже дыхание, и младший мальчик позволяет себе всхлипнуть, потому что он потенциально разрушил все между ними навсегда.       Но затем статика возвращается.       — Да. Я знаю.       Хосок хочет проглотить слова в ответ, хочет убить себя, когда садится на капот машины, дрожа от самого себя, и мечтает, чтобы его рот заткнулся хоть раз в его гребаной жизни, но он не может.       Так что он себя не заставляет.       Он просто так сделал.       — А ты знал, что ты самый красивый, самый сумасшедший, самый придурок, которого я когда-либо встречал? Ты, гребаный ублюдок. — Хосок стонет, когда Юнги тихонько смеется, приглушенный чем-то вроде подушки, и он только сейчас понимает, насколько знакомы они со звуками друг друга. Тем не менее, это все еще не больно. Это больше похоже на то, как груз сваливается с его плеч. — Ты знаешь, как сильно ты разбил мое сердце?       — Да, — бормочет Юнги, хмыкая так, как знает Хосок, успокаивает его, и он ненавидит его, он может умереть. Но нет. Нет смерти. — Прости, Хосоки.       — Ты знаешь, как сильно я тебя ненавижу? Ты знаешь, какой ты мудак?       — Да. — Как будто это так просто, и Хосок ненавидит тот факт, что он просто соглашается, как будто он прекрасно знает, и это Юнги. Конечно, он в курсе. — Прости меня за все.       — А ты знал, — Хосоку нужно взять себя в руки, прежде чем Кимы поймают его вот так, две сгоревшие сигареты у его ног, и он практически лежит поперек их машины, всхлипывая и ругая мальчика, которого он считал своей любовью. из его жизни. — Ты сделал мне больно, но я все еще забочусь о тебе? Ты превратил мою жизнь в ад, но я здесь и хочу, чтобы ты не умер и был счастлив с Чимином. Ты знаешь, каково это?       Тишина.       Ему почти кажется, что Юнги заснул на нем прямо посреди его драматического признания, и он не удивился бы, но тут старший мальчик дрожащим голосом мычит, и Хосок думает, что он тоже плачет.       Хорошо.       — Я знаю, — он определенно плачет, и сердце Хосока замирает от боли, но не от любви. Просто другая боль, которую он не понимает. — Спасибо, Хосоки. Я тебя очень люблю, ты знаешь?       — Я тоже тебя люблю, — всхлипывает Хосок, и все это немного жалко. Он удивлен, что ему не больно, потому что все, он все время только и мечтал услышать эти слова из уст Юнги, и вот это случилось, но не так, как он хотел, и ему не больно. Он должен быть на обочине тротуара, тяжело дыша и всхлипывая, но он просто удовлетворен, как будто он только что получил самое большое закрытие в своей жизни. — Ты з-знал, что после всего, через что ты заставил меня пройти, я ненавижу тебя и сделаю для тебя все, что угодно?       Это раздражает.       Это так пошло, Хосок почти хочет умереть и свернуться в клубок, и он, вероятно, сделал бы это, если бы потерял все свое достоинство. И все это в стороне, Юнги, кажется, не возражает.       — Ага. Я знаю. И я тоже, — сонно бормочет он, но так, так искренне, что Хосоку хочется плакать сильнее, чем сейчас, потому что он никогда в своей жизни не чувствовал этого света, как будто он свободен. Окончательно.       — Я не позволю тебе умереть. — И Хосок звучит глупо. Настолько глупо. И такой счастливый, искренне, как будто его сердце решило собраться от печали и двигаться дальше, и теперь все, о чем он может думать, это Тэхён, и это смешно. — Хорошо?       — Да, Хосоки, — зевает Юнги, смеясь сквозь это, как будто он тоже стал легче, и Хосок надеется, что он тоже. — Я тебя люблю.       И это не больно.       — Я люблю тебя, слишком жалкий кусок дерьма.       В его голове ненадолго всплывает лицо Тэхёна, за которым по какой-то причине следует лицо Чонгука, но Хосок может лишь улыбнуться и приподняться, слезы смущенно все еще текут из его глаз, но он больше не расстроен.       И, боже, как здорово снова быть свободным.