21
6 мая 2024 г., 18:00
17 часов назад
Январь 2016
Понедельник, 11-е, 7:05
Нью-Йорк, США
Юнги рассеянно барабанит пальцами по ноутбуку, его мозг затуманен из-за сна, который просто не приходит должным образом, а глаза прикрыты от стресса последних нескольких дней. Его тело кажется напряженным, и он так устал; он царапает ногтем коврик для мыши и вздыхает.
— Двадцать, — бормочет Хосок из динамиков. Юнги лениво поднимает глаза, чтобы посмотреть на зернистое изображение парня в скайпе, о котором идет речь, прежде чем его глаза снова наполовину закрываются. — Это я про твои вздохи.
— Мои что? — Его голос звучит как сдавленное, напряженное бормотание, и он бы откашлялся, если бы у него была энергия. На этот раз не утруждает себя взглядом.
— Подсчет вздохов, — фыркает Хосок, и Юнги заставляет себя устало посмотреть на это, улыбаясь скорее из вежливости, чем из чего-либо еще. — Ты уже раз двадцать вздохнул.
— А у тебя нет жизни, так что ты ведешь счет.
— Ты-то знаешь.
На этот раз Юнги действительно улыбается, искренне, и улыбка кажется немного чужой на его лице, как будто он отвык улыбаться, но он улыбается, поэтому он просто связывает это со стрессом, давящим на подсознание. Хосок выглядит мило, свет в его комнате тусклый, а темные волосы взлохмачены на лбу. Он тоже улыбается.
Долю секунды все в порядке.
А потом Чонгук шевелится на кровати рядом с Юнги, и вдруг все разрушается. Он вспоминает.
Он опускает взгляд и кашляет, но это звучит как писк боли.
— Не можешь уснуть? — мягко спрашивает Хосок, словно почувствовав его горе, и Юнги пожимает плечами, откидываясь на спинку кровати и тяжело вздыхая. — Это уже двадцать…
— Т-с-с, — Юнги поднимает дрожащую руку, чтобы помассировать виски, сначала один, потом другой, но это мало помогает справиться с головной болью, нарастающей за веками. Ему нужно поспать. А если нет, то ему нужно отвлечься.
Почему все так отстойно?
Почему он не может говорить? Тишина слегка усиливает тревогу.
— Как ты? — удается ему прохрипеть после мучительных двадцати секунд тишины, когда он не может больше терпеть, и прерывается только Хосоком, разрывающим пакет с чипсами, который останавливается в середине жевания, чтобы удивленно посмотреть на него. Юнги почти пинает себя. — Как дела?
Заткнись, заткнись.
— О, — сглатывает Хосок, приподнимая бровь, прежде чем изобразить насмешливую улыбку. — Ты знаешь.
— Знаю. — Он не знает.
— Пытаюсь спасти твою задницу от компании и прочего, — пожимая плечами, добавляет Хосок, засовывая в рот еще одну чипсину, и Юнги рад, что понял, что ему нужно не сидеть в тишине. — Намджун со всем разобрался.
— И это работает? — Чонгук снова шевелится, и Юнги инстинктивно успокаивающе касается его руки, надеясь, что это поможет, и старается не смотреть на него; не понимает, что он вообще что-то сказал, пока Хосок не хмыкает в ответ.
— Они не особо рассержены. Просто разочарованы.
— Разве это не… хуже? — Юнги вздрагивает, убирая руку, прежде чем он успевает перестать гладить Чонгука.
Хосок смеется и больше ничего не говорит, вместо этого прожевывая еще больше чипсов. Явный признак того, что да, это определенно немного хуже.
— Ну я к тому что… — спасибо, господи, за Хосока и его способность никогда не затыкаться. — Да. Но это не так плохо, как если бы они знали, какого хрена мы пытаемся сделать. Тургруппа еще не настучала на тебя.
О, слава богу.
— Они бы меня убили, — тихо соглашается Юнги, но не может заставить себя чувствовать слишком плохо, потому что паспорт Чимина почти готов, и это хорошо. Его бы уволили десять раз, если бы это означало, что они чего-то добиваются. — Интернет взорвется.
— Сгорит в огне, — фыркает Хосок, останавливаясь перед тем, как завернуть пакет с чипсами и убрать его за кадр, и Юнги понимает, что смотрит на экран, не моргая, уже добрую минуту или две, поэтому переводит взгляд на свои руки, раскинутые по одеялу и слегка дрожащие. Он улавливает запекшуюся кровь под ногтями и сжимает их в кулаки, осмеливаясь бросить быстрый взгляд влево, чтобы не смотреть на них.
Чонгук все еще лежит по другую сторону кровати и мирно спит, дыхание ровное, веки едва трепещут в глубоком сне, и Юнги благодарит свою счастливую звезду за то, что ему не снятся кошмары. Он был неподвижен почти всю ночь, и это намного больше прогресса, чем за последние три дня или около того.
Прошло три дня? Два? Четыре?
Все так утомительно.
— Я думаю, все будет в порядке, если ты спросишь меня, — осторожно говорит Хосок после того, как тишина затянулась, и Юнги немного заметно подавил свои нервные извивы; он сразу же замирает, как будто забыл, что Хосок все еще на связи. — Ты сам себя пугаешь.
— Я просто… — он задыхается и почти съеживается, но вместо этого сглатывает. Хосок сочувственно смотрит на него, когда их взгляды встречаются и изображение в скайпе мерцает. Впервые за долгое время Юнги понимает, как далеко он находится, как одинок. Нервный страх, из-за которого у него подгибаются колени, заставляет его чувствовать себя ребенком.
Они и правда дети. Они все просто дети.
Я не знаю, что делаю.
— Я просто… — снова пытается он после медленного вдоха, и Хосок ободряюще, терпеливо мычит. Он вообще заслуживает всего этого? — Я боюсь.
На этот раз он определенно съеживается.
Некоторое время наступает тишина, давящая и тяжелая, и Юнги почти кусает слова в ответ, отказываясь смотреть ему в глаза, потому что он так смущен. Он не уверен в чем. Возможно, его неудачи.
— Я понятия не имею, что делаю, Хосок. — Его фраза — его голос — обрывается на полпути, и он почти сжимается, жалея, что не может заставить себя заткнуться. — Я думал, что, когда у меня будет паспорт, я смогу понять это, но я не могу, я не знаю, как… — еще один прерывистый вдох, и он чувствует, что Хосок пытается его перебить, поэтому он продолжает, потому что наконец-то у него словесный понос, и ощущение, что надо было раньше. — Что мы будем делать?
«С Чонгуком», — хочет сказать он, но не говорит.
— Мы со всем справимся, — быстро успокаивает Хосок, и он выглядит обеспокоенным. Не зря. — Ты получишь паспорт Чимина, и тогда мы сможем его тайком вытащить как-нибудь…
— Дело не в этом, — тихо говорит Юнги, еще раз украдкой взглянув на Чонгука, который все еще спит и дышит так медленно, будто умер. Синяки на голом плече резко выделяются на бледной коже, и ему так плохо. — Это не… Я не о Чимине беспокоюсь.
Он чувствует, как Хосок замирает, воздух между ними слегка смущен, и Юнги хочет смотреть на него, подальше от Чонгука, но не может. Если не считать отпечатков рук на шее, синяков на шее, опухшего глаза, рваных ран на спине, он рад, что не может видеть.
Господи боже.
— А о чем? — наконец спрашивает Хосок, и Юнги резко отводит взгляд, потому что его определенно стошнит, если он продолжит заставлять себя смотреть по-настоящему. — Юнги.
— Что?
— Что тебя беспокоит?
— О, — Юнги снова сглатывает и смутно понимает, что плачет. Кровь под ногтями, кажется, насмехается над ним, утяжеляя его сознание, и это все его вина. — Я…
— Дыши, — напоминает ему Хосок.
— Я просто. Я слишком много тянул, я не воспринимал это д-достаточно серьезно.
— Эй, — выдыхает Хосок прямо над ним, когда его голос опасно дрожит, и Юнги хочется протестовать, пока у него не пересохнет в горле. — Ты все делал законным путем, правильным путем…
Может быть, это то, что, наконец, заставляет его встрепенуться.
— У Чонгука нет паспорта, — несчастно — наконец — признается он, возможно, впервые вслух, и чуть не морщится. Хосок немедленно затыкается, почти неловко, но Юнги это не волнует. Он наконец позволяет себе подумать о той ночи, когда ему позвонили, паника Чимина все еще витала в воздухе. — У этого парня. Он был у меня все выходные, и ему все еще не лучше. И я все думаю об этом.
Он продолжает думать. Хочет, чтобы кто-нибудь заткнул его нахрен.
— Я все думаю, — Юнги качает головой, чтобы немного прояснить ситуацию. Чонгук шевелится. — Что делать с Чонгуком. И со всеми остальными. Чимин получает паспорт, и мы думаем об этом. Но как насчет… — боже, он чувствует себя таким мудаком. — Что мы будем делать, если что-то пойдет не так?
Что, если бы это был Чимин, а не Чонгук, прямо здесь, в моей постели, в крови, прямо здесь, в моей постели?
Тогда была пятница, вспоминает он, потому что он собирался забрать Чимина. Чуть позже, потому что Чимин хотел убедиться, что Чонгук в порядке после его клиента той ночью. Квартира. Какой-то человек, печально известный тем, что портил товары, Чимин ему не доверял.
Он просто хотел убедиться, что с Чонгуком все в порядке.
Юнги помнит, ему просто жаль, что он этого не сделал. Он хотел бы перестать думать об этом.
Телефонный звонок, который он в конце концов получил, не был беззаботным: Чимин не просил его забрать его с кокетливыми словами и застенчивым смехом, как обычно. Паника просачивалась через телефон, через торопливые, тихие слова с болезненными хрипами на заднем плане, от которых у Юнги замерло сердце.
Облегчение, которое он испытал, когда понял, что их не раскрыли, было немногим лучше, потому что «Чонгук ранен, забери его сейчас же», и Юнги захлестывают эмоции. Он все еще может заставить себя почувствовать слепой хаотический страх, если действительно попытается, кровь на его одежде, на его руках, полубессознательный парнишка в его такси, на его коленях, в его постели.
Что они будут делать с Чонгуком?
Чонгук провел в его гостиничном номере выходные, полные боли и кошмаров, а Юнги в процессе потерял весь сон. Он не уверен, что заставит его чувствовать себя лучше.
— Не пойдет, — наконец, расчетливо произносит Хосок, и Юнги устало поднимает глаза и даже не может вспомнить, на что он отвечает. — Сначала паспорт. Потом распланируешь.
Могут ли они себе это позволить?
Действительно ли они могут?
— Знаешь, у него сегодня работа, — хрипло выдает Юнги, вспоминая эту чертовски ужасную деталь, и он не уверен, что сможет высадить его у бара, когда он так сильно ранен. Он не уверен, что у него когда-нибудь появятся яйца, даже если это означает, что вместо этого он сможет забрать Чимина, которого не видел несколько дней. У Чонгука есть работа в таком состоянии, и в каком-то смысле это его вина, что он недостаточно серьёзно отнесся к этой сети.
Потому что если «неудачное свидание» выглядит так, то он не может себе представить, как будет выглядеть реальная вендетта с этими людьми. Что за садистские уроды.
— У кого?
— У Чонгука, у кого еще, — рявкает Юнги немного раздраженно, немного громко и понижает тон, когда Чонгук снова шевелится. Хосок закрывает глаза ладонями и вздыхает. — Не могу поверить, что мне придется отпустить его вот так. Он так ранен, что едва зажил. Он все еще истекает кровью…
— С ним все будет в порядке, — шипит Хосок, аккуратно перебивая его, и Юнги замолкает, немного ошеломленный. Хосок трет глаза и снова вздыхает, и Юнги не может представить, что его в этом заводит. Он, из всех людей, кто не должен так себя вести. Какого хрена он закатывает истерику? — Они оба будут в порядке, просто…
— Что с тобой не так? — спокойно спрашивает Юнги с искренним любопытством, хотя он постепенно начинает немного злиться. Наверное, все выходные. Хосок удивленно смотрит на него, волосы на лбу всклокочены, и было бы мило, если бы у них было время. — Почему ты так себя ведешь?
Замечательно. Теперь они ссорятся.
— Как «так»? — У Хосока хватает наглости казаться немного любопытным, хотя в его глазах вспыхивает легкое чувство вины, которое Юнги сразу же улавливает. Что-то определенно не так.
— Каждый раз, когда я упоминаю Чонгука, — он может только молиться, чтобы правильно сформулировать это, потому что его мозг все еще наполовину спит, и это может быть чрезмерной реакцией. Но это не так, судя по тому, как Хосок запрокидывает голову и стонет, закрывая лицо. — Что не так?
— Боже мой, это так плохо.
— Хосок, — невозмутимо произносит Юнги, перекрывая его протяжный стон, и его сердце бьется от облегчения от отвлечения внимания, которое приземлилось прямо ему на колени, от того, как быстро рассеивается напряжение. — Тебя не было три дня. Какого хрена?
После того телефонного звонка он хочет сказать, но не говорит. Они не говорили об этом эмоциональном бардаке и, вероятно, никогда не будут.
Это не ложь и не ерунда. Юнги тонко заметил, как Хосок замолкает каждый раз, когда упоминается Чонгук, а это было часто, потому что это все, о чем Юнги мог думать, дышать и говорить, и он знает, что Хосок не бессердечен, поэтому внезапный дискомфорт со всем этим, наверное, всех сбил с толку.
Юнги не уверен, что Хосок стремился так быстро переложить любую тему на Чимина два дня назад.
— Просто, — Хосок подпирает подбородок одной рукой и почти беспомощно смотрит в камеру, как будто он умоляет Юнги сдаться, не спрашивать, но он не может просто не спрашивать. Почему все не так?
Он готов заплатить за то, чтобы что-то пошло правильно в этот момент.
— Просто.
— Просто, — сокрушенно повторяет Хосок. — Это прозвучит чертовски глупо, извини, но ты знаешь, как Тэхён отвел меня на мемориал своего друга? — Дискомфорт мелькает на его лице, и Юнги внезапно чувствует себя немного плохо, но пытается отогнать его. Он помнит — они все помнят — панический спам, телефонный звонок, Иисуса; задается вопросом, не должен ли он был спросить, потому что он не единственный, у кого есть заботы и проблемы в мире. — В четверг?
— Я помню, — кивает Юнги, бросая взгляд на Чонгука, чтобы убедиться, что он спит, прежде чем вопросительно взглянуть на экран. Он надеется, что выглядит обнадеживающе.
— Ну да, — Хосок немного отодвигается и заметно съеживается. — Его друга звали Чонгук, и каждый раз, когда ты это говоришь, меня это отталкивает и… Я стараюсь этого не делать, я очень стараюсь пережить это. Это просто… это просто очень по-детски, — он неуверенно замолкает и со вздохом потирает лицо.
Тишина.
Юнги моргает, наклоняя голову, и Хосок отражает его, как будто требует ответа, но Юнги искренне не знает, что сказать, сбитый с толку, неспособностью ответить. Он не уверен, сочувствует ли он или просто плохо себя чувствует. Наверно, и то, и другое.
Когда они стали такими?
Хосок воспринимает паузу как что-то негативное, понимает Юнги, когда спешит заполнить ее, размахивая руками.
«Подожди, не надо», — почти говорит он, но его обрывают, прежде чем он успевает открыть рот.
— Это только потому, что я не знаю, как твой Чонугк выглядит, поэтому я продолжаю думать о друге Тэхёна и… — Хосок немного вздрагивает для эффекта. — Не то чтобы мне было все равно, я в равной степени забочусь о Чимине и… о нем, я просто…
— Ты его видишь? — Юнги хрипит, совершенно не подозревая, что вылетело из его рта, но он знает, что это сумело остановить торопливую тираду Хосока, так что, наверное, это хорошо. Потому что он не может понять, как им удалось так сильно отклониться от темы, не может понять, почему отвлечение так сильно помогает, хотя это и является причиной половины его беспокойства.
— Что?
— Ты видишь Чонгука, — вот что он сказал. Верно. — Если тебе от этого станет лучше.
Почему Хосок вообще его не видел, должно быть более тревожно, учитывая, что Чонгук — это единственное, чем Юнги занимался все выходные. Всю неделю. Юнги начинает понимать, насколько дерьмово они справляются с делами, как легко отвлекаются, как они, вероятно, умрут от рук своего таланта растягивать дерьмо.
Господи.
— Конечно? — Хосок в конце концов выдыхает и пожимает плечами, когда Юнги поднимает бровь. Выражение его лица говорит ему, что, возможно, они пришли к одному и тому же выводу в одно и то же время. — Почему нет.
— Просто хочу, чтобы тебе стало лучше.
И чтобы мы могли спокойно поговорить о планировании чего-то, — он отгрызается в ответ, сжимая свой ноутбук и притягивая его к себе и к себе на колени, чтобы мы могли перестать упрощать ситуацию Чонгука.
— Он довольно сильно избит, — добавляет Юнги, бросая взгляд на Хосока в качестве предупреждения и осторожно поворачивая экран к спящему мальчику. — Честно говоря, я беспокоюсь о том, как он будет работать сегодня вечером.
— В любом случае, через несколько дней мне стало бы лучше, бро, — пытается звучать легкомысленно Хосок, наклоняясь вперед, чтобы получше разглядеть. — С ним все будет в порядке, я уверен, что он крепкий…
Юнги направляет камеру на лицо Чонгука так хорошо, как только может, и откидывается назад, вопросительно вытягивая шею, чтобы посмотреть на Хосока, который внезапно замолчал, его фраза растворяется в воздухе между ними, который внезапно стал густым. С напряжением или с вопросами, Юнги не может сказать.
— Хосок?
Тот за две секунды бледнеет, и все это очень сбивает с толку.
— Хосок, — повторяет Юнги, подавляя слабое чувство подтверждения, которое наполняет его сердце, потому что он тоже пострадал, состояние Чонгука действительно плохое, и он не бесится, как киска, просто так. Это серьезно. — Соки.
Хосок не отвечает, открывая рот, а затем закрывая его, как будто он не знает, что сказать, а Юнги полностью понимает.
— Я знаю, как это плохо, — мягко говорит он, изо всех сил стараясь звучать успокаивающе и как-то смягчить удар; поворачивается, чтобы посмотреть на Чонгука, и проводит мягкой рукой по его спутанным волосам. — Я тоже так беспокоюсь о нем. Бедняга…
— Поверни ко мне лицо, — выпаливает Хосок и даже не переводит взгляд на Юнги, который в тревоге поворачивает голову к экрану. У Хосока полностью отвисла челюсть, и он выглядел напуганным, как будто не может поверить в то, что видит.
Он выглядит совершенно сбитым с толку. Он выглядит облегченным. Он выглядит испуганным. Он выглядит так, как будто наложил штаны. Все вместе.
Какого хрена?
— Ему не так уж больно, — спешит Юнги утешить, но все равно соглашается, осторожно зацепляя пальцем подбородок Чонгука и отталкивая его лицо от подушки к потолку, к экрану и, несомненно, к шокированному вздоху, который пронзает его наушники. Глаза Хосока чуть не вылезли из орбит. Юнги лишь слегка обеспокоен, потому что ожидал реакции на раны, но не такой… — Я знаю, что это выглядит плохо, но он выздоровеет, сказал Чимин…
— Покажи мне его зубы, — слабо выдыхает Хосок, словно не замечая ни одной из последних фраз, и Юнги хмурит брови, опуская подбородок Чонгука от легкой тревоги. Его что…
— Хосок, — выдыхает Юнги, понимая, что тот не моргнул, несмотря на весь шок, отразившийся на его лице, и он никогда не видел его таким. Всегда. Хосок тот, кто заставляет их чувствовать себя лучше, когда они такие. — Хосок, Соки, зубы у него на месте, ему не так больно, мы что-нибудь придумаем.
Юнги смутно задается вопросом, как они вот так поменялись позициями.
Хосок снова качает головой, как будто он не объясняет себя должным образом, и он не… Юнги хотел отвлечься, но не так, какого хрена. Он чувствует, что его проблемы внезапно умножатся.
— У него длинные зубы, — он не формулирует это как вопрос, и Юнги подносит ноутбук к своему лицу, тут же абсолютно ничего не боясь, и только тогда Хосок ловит его взгляд, дикий и недоверчивый. Испуганный. — Так ведь?
— Ты меня пугаешь.
— Его ведь зовут Чон Чонгук? Боже мой, это, черт возьми, — Хосок внезапно встает на ноги прежде, чем Юнги успевает произнести хотя бы одно слово в ответ, как будто он разговаривает исключительно сам с собой, и, возможно, так оно и есть. Он открывает рот, чтобы ответить, невероятно сбитый с толку, но Хосок тут же сидит спиной на стуле и в кадре, эффективно пугая его до чертиков. — Юнги.
— Что, что такое? — почти отчаянно спрашивает Юнги, его эмоции зашкаливают. Он может слышать биение своего сердца в ушах, потому что Чонгук — это Чон Чонгук, а у Чон Чонгука высокие зубы, а это неизвестное знание. — Хосок, что, черт возьми, происходит?
Хосок делает паузу, словно задумавшись, а затем быстро кивает сам себе, почти невозможно вытягиваясь из кадра, не дав Юнги объяснения.
Он уверен, что один из них сошел с ума. Или оба.
Когда Хосок возвращается в кадр, он задыхается от всех усилий, которых не делал, и крепко сжимает телефон в заметно дрожащей руке, которая уже разблокируется со скоростью света.
— Мне нужно, — бормочет он себе под нос, снова и снова, постукивая. — Мне нужно сказать ему, он должен знать, он…
— Хосок, — громко говорит Юнги, достаточно громко, чтобы Чонгук вздрогнул и пошевелился, но он не может заставить себя заботиться или извиниться, потому что, когда Хосок смотрит на него в слепой панике, в его глазах блестят слезы, которые видны за зернистостью. качество и все вдруг в десять раз хуже. Как-то. — Хосок, что, черт возьми, происходит?
Юнги с трудом выговаривает целое предложение.
Хосок просто качает головой, поднося дрожащей рукой телефон к уху, и его трясет в шесть раз сильнее, чем всего две секунды назад. Слеза скатывается, и терпение Юнги лопается.
— Скажи мне, что, блин, происходит, — шипит он, в его голосе больше отчаяния, чем гнева; краем глаза он видит, что Чонгук наполовину проснулся, но это уже неважно, потому что это противоположно тому, что должно было происходить прямо сейчас. Его раздражение только усиливается, когда все, что делает Хосок, — это снова качает головой, а гудок его телефона очень слабо резонирует по всей линии через наушники Юнги.
Он так сбит с толку, что чувствует, как его разум сгорает от давления, и стресс возвращается в полную силу.
— Привет, — тихо говорит Хосок, как раз в тот момент, когда Юнги заставляет себя открыть рот, чтобы потребовать объяснений, и с опозданием понимает, что сказал это в телефон; чувствует себя плохо из-за легкого раздражения, которое омывает его тело. Он должен чувствовать себя плохо, потому что Хосок дрожит, как лист, и весь в слезах, как будто его жизнь рушится сама собой, а Юнги вырывается из чёртовой петли.
— Хосок, — все равно шипит он, в его голосе сквозит беспокойство, но он даже не замечает его, хотя они смотрят прямо друг на друга. На другой стороне телефона раздается голос, и Юнги уверен, что Хосок его тоже не улавливает.
Он выглядит ошеломленным, если что. Исчез полностью.
— Тэхён, — наконец произносит он, и у Юнги возникает ощущение, что он перебил другую сторону — Тэхёна — на полуслове, но, похоже, ему всё равно, в его глазах всё тот же панический взгляд. Юнги становится все страшнее с каждой секундой; задается вопросом, видит ли Хосок его как следует, его взгляд, кажется, проходит сквозь него, а не на него. — Тэ, я…
Он сглатывает и открывает рот, и вот так все складывается и сразу закрывается.
— Кажется, я нашел твоего… друга. Твой… кажется, я нашел твоего… я нашел Чонгука. Я нашел, я мог бы…
Юнги сглатывает пересохшее горло, и Чонгук стонет от боли и приподнимается на локте, когда Хосок немного задыхается.
— Я нашел твоего мертвого друга, Тэхён.
---
Сеул, Южная Корея. 20:24 Сокджин не уверен, когда начал это замечать, или, может быть, он просто слишком внезапно осознает это сейчас, когда происходит столько дерьма, и компания готова отметелить Юнги трижды до воскресенья. Он задается вопросом, всегда ли он было там, и его восприятие просто решило временно убить себя и теперь, наконец, возвращается. Может быть, это абсолютно ничего не значит, и он беспричинно на взводе. Но теперь, когда он это увидел, он не может это развидеть, и это раздражает, потому что ему есть о чем беспокоиться. Например, о белом фургоне через дорогу. Сокджин впервые увидел его в пятницу утром, когда пошел за продуктами, которые никто не удосужился купить после эмоционального срыва Хосока накануне, просто одинокая машина, припаркованная близко к пустырю через два дома от их дома. В то время он не особо об этом думал, но потом быстро понял, что он не двигается. Никогда. Сокджин не считает себя драматичным в ситуациях, которые этого не требуют, так что он не слишком остро реагирует. Потому что за все выходные, пока он неохотно, но с любопытством следил за этой проклятой штуковиной, она ни разу не сдвинулась с места. Никто не покидал его и не входил в него, и он уж точно не уезжал ни на секунду. Так что единственное, что его беспокоило, это что это за хрень. Его это не должно волновать, потому что он Ким Сокджин, а обычно он не волнуется, но он не может делать поспешные выводы, лежа ночью без сна, которые он не хочет обдумывать. Он не пренебрегает мыслью, чтобы Bighit приставил к их дому круглосуточный шпионский фургон, чтобы следить за ними, потому что в этом нет необходимости, но ноющее чувство убедило его, что это не так. Другой вариант — папарацци, и это еще хуже. Или это третий неизвестный вариант, который съедал Сокджина все выходные, тот, который он не может понять, но от которого его сердце сжимается с каждым разом, когда он видит фургон. Он сошел с ума вместе с остальной частью дома. Он уверен в этом. Но вот он, несмотря ни на что, стоит у кухонного окна уже бог знает сколько минут — часов — наполняет и наполняет свою чашку кофе, а время обеда едва прошло. Фургон все еще там, неподвижный и сливающийся с тающим снегом снаружи, и Сокджин не может найти в себе силы избавиться от беспокойства. Ему немного не по себе, учитывая, сколько последних минут Намджун говорил о компании и о том, как они разбираются с Юнги, и его бойфренд звучит так устало, что дурацкий фургон даже не должен сейчас беспокоить. Но он беспокоит, и Сокджину плохо. — Они заставят его залечь на дно, когда он доберется сюда, — говорит Намджун в следующий раз, когда Сокджин прислушивается к разговору, чтобы не выглядеть полным мудаком, и инстинктивно мычит. — Очевидно, у нас есть возможность рассказать им о сети. Или нет. Не знаю, посмотрим, когда он приедет. Что думаешь? — Посмотрим, — тут же эхом повторяет Сокджин глухим голосом, мысли которого сосредоточены в другом месте, и делает глоток из своего холодного кофе, чтобы собраться; сразу вздрагивает. Что с ним происходит, Господи. — Увидим. — Увидим, — отвечает Намджун немного неуверенным тоном, и если восприятие Сокджина улавливает это, его мозг тут же опровергает это. — Кстати, что ты там делаешь? — Что? Где? Он уверен, что изображение фургона выжжено за его веками, поэтому он не уверен, что он все еще ищет, но его мозг каким-то образом убедил его, что чего-то не хватает, как плохое предчувствие, которое не исчезнет. — Джин, — мягко произносит голос Намджуна в его ухо после долгого молчания, и Сокджин подпрыгивает, задыхаясь, потому что когда, черт возьми, он сюда попал. — Хочешь рассказать мне, что у тебя на уме? Конечно, он заметил. Конечно, черт возьми. — Я, — мягко начинает он, его рот жаждет выплеснуть все, о чем он думал, и он с улыбкой понимает, что ждал, пока кто-нибудь — Намджун — заметит. И спросит. — Я тут думал. — О чем? — Намджун мягко отвечает, кладя подбородок на плечо Сокджина и беря чашку с кофе из его руки, одним быстрым движением выплескивая ее в канализацию. Он благодарен. Этот кофе испортил сам антихрист. — Продолжай. Сокджин едва открыл рот, чтобы ответить, чтобы, наконец, выговориться и сказать, что он просто глупый, с надеждой, когда что-то врезается в их входную дверь со всей силой одержимой суки, и момент просто потерян. Намджун в шоке отскакивает, как будто их поймал сам генеральный директор ассоциации «Убить всех геев», а Сокджин чуть не бьется головой о шкафчик от резкого движения. Он едва успевает услышать, как бьется его сердце в ушах, когда раздается еще один удар, более громкий и отчаянный, и Сокджин, наконец, ошеломленно оглядывается через плечо в сторону входа. — Какого хрена, — выдыхает Намджун, прижимаясь к кухонной стойке. Звонок в дверь раздается именно в этот момент, многократно и быстро, и это определенно одержимость, и Сокджин с каждой секундой злится все больше, когда шок проходит. Как некультурно. — Я подойду, — Намджун подносит руку к сердцу и двигается к двери до того, как Сокджин успевает пошевелиться, и в этот момент он почти уверен, что не может. Плохое предчувствие вернулось, его сердце колотится в груди, в ушах и сразу подпрыгивает к горлу, и он хочет позвать Намджуна, чтобы они могли вернуться к разговору, но его голос замер в горле. Максимум, что он может сделать, — это медленно подойти к кухонной двери, чтобы увидеть, кто это, и, если понадобится, сразиться в бою. Он не дрался со средней школы. Он быстро понимает, что ему это не понадобится, как только Намджун осторожно смотрит в глазок и открывает дверь, и его чуть не сбивает высокий человек, и боже мой, его паранойя убьет его. — Тэхён? — бормочет Намджун, едва выговаривая слова, прежде чем Тэхён — Тэхён? — проносится мимо него, ослепленный какими-то своими переживаниями, и останавливается посреди гостиной с дикими глазами и растрепанными волосами. Как одержимый. — Привет? — Сокджин проглатывает панику, пытаясь успокоить свое сердце, потому что этот парнишка безобиден, разве что немного эксцентричен. Широко распахнутые глаза Тэхёна глядят на него, как будто он только что заметил его существование, и Сокджин понимает, что он тяжело дышит, как будто пробежал марафон. Может, и правда пробежал. — Ты что-то хотел? — Мне нужно, — быстро выпаливает он, прежде чем качнуть головой и сделать несколько шагов назад, почти безумно быстро оглядываясь по сторонам. Намджун и Сокджин обмениваются встревоженными взглядами. — Мне нужно. Где Хоси-хён? — Я… — Мне нужно увидеть Хоси-хёна, мне нужно… Чонгук, где он, где, где… — Кто? — Намджун говорит в удивленном замешательстве, когда Сокджин сбит с толку: — Наверху? Тэхёна не остановить, как только он слышит его слова, или, может быть, он просто игнорирует это, но он все равно прыгает через гостиную, мимо Намджуна и вверх по лестнице, прежде чем кто-либо успевает его остановить. Его грохочущие шаги стихают вверх по лестнице и в коридоре наверху, затем две двери распахиваются в быстрой последовательности — громко — прежде чем дом снова погружается в уютную тишину, из которой его так внезапно вырвали. Ладно… — Какого хрена, — наконец выдыхает Сокджин, все еще глядя на лестницу, по которой проскакал Тэхен. — Какого хрена… — Видимо, он очень соскучился по Хосоку? — говорит Намджун, звуча так же ошеломленно, как и Сокджин, и закрывает все еще открытую входную дверь. Тишина. — Мне пойти… проверить их? Его мозг подсказывает ему, что это плохая идея, что, возможно, им нужна приватность, но затем он вспоминает безумное выражение лица Тэхёна, задается вопросом, кто, черт возьми, такой Чонгук, потому что он только смутно помнит имя, как будто из сна, и быстро согласно мычит, потому что хотел бы, чтобы Хосок не умер преждевременно. Сокджин ждет, пока Намджун поднимется по лестнице немного осторожнее, чем необходимо, прежде чем он отступает обратно на кухню и снова занимает свое место перед окном, автоматически поднимая руки и наливая еще одну чашку кофе. Холодно и горько, и он с отвращением высовывает язык, наконец поднимая глаза на фургон, чтобы еще немного поглазеть; сожалеет, что у нас нет времени поговорить об этом с Намджуном, и о боже мой, что за хрень… Перед фургоном стоит мужчина. Человек, который просто стоит там, прижимая что-то к груди, как будто кто-то скопировал и вставил его на безмятежный, унылый фон. Рядом с открытой водительской дверью. Не то чтобы люди пугали Сокджина, он многое повидал, но, может быть, его сбивает с толку просто чуждое ощущение, что машина не ассоциируется с человеческой жизнью. Он делает глоток кофе, чтобы смягчить шок, и смотрит еще немного, наблюдая, как мужчина еще немного приоткрывает дверь и бросает внутрь то, что было у него в руке, какой-то непритязательный большой квадратный предмет. Сокджин корит себя за то, что не обратил на это больше внимания. На этот раз он наблюдает еще внимательнее, черты лица человека едва видны в тусклом уличном свете, и он жалеет, что оставил свои очки наверху, хотя разумная часть его уверена, что он все равно не смог бы ничего разглядеть с такого расстояния. Человек из Фургона потягивается, а затем садится в фургон, закрывая за собой водительскую дверь, но не раньше, чем Сокджин едва улавливает отблеск чего-то на его ремне, острого и блестящего на свету. Рациональная часть его мозга пытается сообразить, что это всего лишь модные, безвкусные ремни, пара ненужных аксессуаров, может быть, но иррациональное плохое предчувствие заставляет его полезть в карман худи, прежде чем он успевает отговорить себя от этого. Его рука касается верхней части телефона, и его мозг тут же щелкает, давая ему внезапное осознание того, что он держал в руках. Всего три гудка, прежде чем Седжин берет трубку, голос звучит грубо и немного раздраженно, но Сокджину плевать. — Джин-а? — Позвони в отдел по контрою за прессой, — выдыхает он, прежде чем его менеджер успевает сказать что-то еще, и в ответ слышит вопросительный звук. — Позвони туда, позвони в компанию, позвони в полицию, куда угодно. — Что происходит? — Просто поверь мне. — Сердце Сокджина снова бьется слишком быстро, и все не так, но ему удается успокоиться и говорить как взрослый. — Тут фургон. Был, — быстро выдыхает он. — Фургон здесь все выходные, а сейчас мы решаем слишком много вопросов, не привлекая внимания общественности. Тут мужчина. Там был мужчина, я видел мужчину… — Сокджин… — Я знаю, что должен был сказать это раньше, — он гадает, решит ли это все или испортит, и он действительно, черт возьми, надеется, что нет. — Но я видел человека, и я думаю, что он вооружен, — он почти хрипит от паники, и часть его пытается убедить себя, что это не так глубоко, но он не может успокоиться. — У него что-то было за поясом. И у него была камера. Я думаю, — быстро поправляется он и бросает отчаянный взгляд в окно, чтобы убедиться, что фургон не сдвинулся или не сдвинется с места. Как всегда тихо. — Юнги и так влип в слишком много дерьма, нам это не нужно, просто… — Ладно, — перебивает его Седжин своим спокойным отцовским голосом, и Сокджин немного переводит дыхание. Напоминает о себе дышать. Внезапно он обрадовался, что Тэхён находится в их доме, а не делает снаружи черт знает что, блядь, потому что никогда еще размытый далекий мужчина не пугал Ким Сокджина так. — Я позвоню в отдел. — И в полицию. — Ладно, и в полицию. Ты уверен… — Да, — огрызается Сокджин и молится, чтобы это была не просто его паранойя, потому что он будет выглядеть очень глупо, если ничего не получится. — Сейчас. Прямо сейчас. Я не хочу, чтобы еще у кого-то проблемы… — Прямо сейчас, — соглашается Седжин и быстро вешает трубку, но это никак не успокаивает его нервы. Сокджин не спускает глаз с фургона ужасов, трясущимися руками наливает себе еще чашку кофе и ждет.
