12.2
19 февраля 2024 г., 18:00
Пятница, 25-е, 20:13
Нью-Йорк, США
Юнги никогда особо не волновало Рождество.
Не то чтобы он его ненавидит, потому что подарки — это все еще хорошо, и он никогда не бывает слишком стар, чтобы получать их в обмен на все раздражения, которые его круг общения доставляет ему весь год, но праздник потерял свой дух где-то по пути. Вероятно, примерно в то же время, несколько лет назад, он перестал верить в Санту.
Так что нет, он не ненавидит Рождество, вопреки распространенному мнению.
Ему просто не настолько важно, чтобы иметь конкретное мнение об этом.
Хосок не забывает отчитывать его каждый праздничный сезон за то, что он практически Гринч в их маленьком, грязном доме, и даже сегодня, когда он в Сеуле, а Юнги откровенно умирает от беспокойства на другом конце света, он все еще успевает отправить текст, полный рождественского насмешливого юмора.
Это было — и есть — самое заземляющее, что он видел за последние дни.
Ладно, может быть, это немного драматично, учитывая, что он задержался в Нью-Йорке на целых три дня, но факт в том, что он вдали от дома один, без надоедливых друзей, которые постоянно шумят и помогают ему сохранять рассудок. Он не осознает, насколько привык к этому шуму, пока он не пропадает.
Что смешно, так это дорогой гостиничный номер, слишком большой для одного человека. А еще тревога.
Постоянная тревога.
И насущное напоминание о том, насколько плоха эта идея.
Юнги чувствует себя ребенком, думая о том, что он никогда не был за границей без хотя бы одного из своих друзей, а еще чувствует себя врединой, потому что всегда предпочитал одиночество. Теперь он один, и он не знает, что делать.
Операция «Заставить Чимина полюбить меня» не продвинулась ни на сантиметр, и он потягивает пиво, думая о том, как легко было бы, если бы кто-то был здесь с ним, потому что Юнги никогда не придумывал глупые планы-которые-почему-то-всегда-работают.
Это всегда было больше похоже на Хосока или Намджуна.
И как бы ни помогали их ободряющие сообщения и звонки, они все еще очень далеко, а у Юнги нет такой смелости, как у них. А еще разные часовые пояса.
Юнги отпивает еще один глоток откровенно неприятного на вкус пива и ерзает на неудобном барном стуле, на который он каким-то образом ухитрился взгромоздиться, осматривает место, все тусклое от того, что должно выглядеть как праздничное освещение, но на самом деле просто выглядит так, будто им не хватило красных и зеленых лампочек, как в адском мошпите, и по всему помещению противно бухают басы.
Интересно, может, рабочее место Чимина — это ночной клуб, не бар, потому что наверху есть чертов бордель, а справа от него тяжелый, потный танцпол, битком набитый движущимися телами, и, ради всего святого, сейчас Рождество, когда Америка уже расслабится?
Единственный бар в зоне видимости — это столешница перед ним, полированный мрамор, заваленный пустыми стаканами, и Юнги очень хочет попросить кого-нибудь убрать их, потому что его собственные стаканы — три, три, он даже пиво ни хрена не любит — начинают добавляться в кучу, и это абсолютно никому не помогает.
Определенно, не ему.
И дело в том, что у Юнги были планы на Рождество впервые в жизни в этом году. Он не видел своих родителей уже несколько месяцев, а может, и около года, и не сильно возражал, когда его пригласили в Тэгу на каникулы после тура.
Время для семьи. Справедливо и просто.
Как он оказался в чертовом баре публичного дома в рождественскую ночь, где топит свои печали в пиве, он понятия не имеет.
(Ладно, может быть, у него есть идея, но в целом его жизнь не имеет смысла).
И никто даже не прислал ему никаких подарков.
Его жизнь — бардак.
Последние три дня — сплошной бардак.
Юнги уверен, что за семьдесят два часа получил больше впечатлений, чем за почти четыре года, и это ужасно.
После того, как он снова устроился в гостиничном номере, который выглядел слишком большим без трех засранцев, постоянно лезущих к нему, и проспал большую часть дня, он позвонил матери Чимина.
Юнги не понимает, почему вообще беспокоится, тем более, что он даже не мог заставить себя сказать ей правду, когда услышал ее голос в трубке, но опять же, как еще он может сказать матери, что ее потерянный сын — проститутка?
Он не знает.
Итак, он не сказал.
Просто кратко и лаконично сообщил, что нашел Чимина, что не было полной ужасной ложью, и надежда в ее голосе все еще душит его, спустя целых два дня, потому он опять позволил Чимину ускользнуть, а теперь вот еще и женщина, которая надеется, что он вернет домой ее сына.
С праздником.
Что уж говорить про разговор с его собственной матерью.
Юнги немного вздрагивает, когда пиво обжигает горло, потому что всегда забывает, насколько гиперактивна его мать. Даже мысли об этом вытягивают из него процентов двадцать энергии.
Если разговор с матерью Чимина был в лучшем случае удушающе-эмоциональным, заставляющим его страдать от чувства вины, то его собственная мать была, за неимением лучшего слова, возбуждена.
Юнги, конечно же, знал, что она никогда не сдавалась насчет Чимина, даже когда он сам сдавался, потому что «я твоя мать, и я так сказала», но визг, раздавшийся из динамика телефона, когда он едва успел произнести имя, до сих пор стоит в ушах, где-то смешавшись с чувством вины и разбитым сердцем.
Свобода, как он любит это называть, абсолютная радость и свобода, которые его мать каким-то образом сдерживала из-за Пак Чимина и которые он не позволял себе чувствовать годами.
Удивительно, а может, и нет, но она не слишком переживала из-за того, что он все-таки не приедет в Тэгу, или, может быть, она просто любит Чимина больше, чем Юнги, и его это не смущает, потому что он и так это знает.
Так всегда было.
И он это понимает.
Он тоже любит Чимина больше, чем себя.
(«Не ступай на этот континент, пока не возьмешь в свои руки руку Чимина!»
«Мам»).
Юнги больше ничего не хочет.
Он хочет, чтобы рука Чимина была в его руке, в безопасности и уюте, может быть, даже он целиком в его объятиях, чтобы он мог защитить его и сказать ему, что ему никогда больше не придется делать свою дерьмовую работу, но, как и все в его чертовой жизни, это легче сказать, чем сделать.
Остаться в стороне — самая простая идея, пришедшая в его голову. Или в головы его долбаных друзей, потому что их здесь нет, они не тяготятся ожиданиями двух матерей — двух — и любовью к парню, который, похоже, так далеко ушел в своей новой жизни, что вытянуть его, может быть, будет невозможно.
Хосок думает, что он королева драмы.
Юнги просто думает, что он реалист.
Последние три дня он только и делал, что лежал в постели, обдумывая, а затем снова обдумывая идеи, как бы заставить Чимина послушать его и… что?
Он даже не знает, чего добивается.
Заставить Чимина полюбить его?
Заставить его вернуться с ним в Корею?
Заставить его бросить свою ужасную работу?
Что?
Что?
У него нет никакого плана, и он отчаянно пытался вбить это всем в головы, потому что вот честно, что это за идея — не видеть Чимина четыре года, а затем автоматически предположить, что он захочет с ним общаться только потому, что они два раза мельком видели друг друга.
Юнги никогда особо не верил в судьбу.
Какого хрена он делает?
С другой стороны, он никогда особо не прислушивался к тому, что люди просят его сделать; но вот он сидит, сгорбившись, в баре, где Чимин работает — работает — в соответствии с рождественской текстовой инструкцией Хосока, выпивая дерьмовое пиво стакан за стаканом, потому что, как бы ему ни нравилось притворяться, что он раздражен, потерян и не знает, что делать (он и правда не знает), та его ноющая часть, которая все еще хочет Чимина, не затыкается.
Он не знает, как это провернуть или заставить Чимина смотреть на него больше двух секунд, но вот он здесь, слегка пьяный и проклинающий каждую часть имени своих друзей; проклинает себя за то, что подумал, что это хорошая идея.
Работают ли проститутки даже на Рождество?
Юнги вздрагивает от слова, пронесшегося в голове, постукивает по четвертому пустому стакану и нервно оглядывает потное, шумное помещение.
У них есть перерывы? Это вообще законно? Звучит не очень законно.
Он гадает, знает ли половина людей в этой мешанине, что происходит наверху, и, судя по тому, что всем, кажется, насрать, они либо знают и не парятся, либо не знают и не парятся.
Еще неизвестно, что хуже.
Какая-то часть Юнги хочет, чтобы бордель закрыли, или что там делают публичные дома по большим праздникам.
Но он открыт.
И его жизнь разрушена.
Другая часть его хочет сжечь все дотла, или, хотя бы сжечь воспоминания. Новые знания о любви всей своей жизни, которую он никогда не хотел, царапают мозг изнутри, и он не может перестать думать о том, чтобы вернуться в Сеул, чтобы жить своей жизнью, как жил всегда.
Но самая большая часть, самая дерьмовая часть, которую он хочет похоронить, хочет снова увидеть Чимина.
Он такой красивый, и только это вытолкнуло его из постели и из беспокойного кокона мыслей, потому что у него может не быть плана, если не считать мотивационных текстовых сообщений, но он хочет своего Чиминни и, черт возьми, разве этого не достаточно.
Весь путь к нему — всего лишь небольшая заминка, вот и все.
Нет ничего, с чем Юнги не мог бы справиться.
Он нервно смеется в ладонь, уверенный, что выглядит неуместно в своем большом зимнем пальто, потому что бар буквально закипает, и он весь вспотел до кончиков пальцев ног, но не может заставить себя снять раздеться.
Или пошевелиться.
Он здесь. Как-то сумел поймать такси и вытащить себя из номера после особенно снисходительного пожелания спокойной ночи от Сокджина, которое было намеком на то, что оставаться в постели не считается попыткой, так что он и пошел.
Надеясь, что Чимин снова где-то рядом.
Но Юнги просто не может заставить себя пошевелиться.
Он обдумывает возможности, мечтая наполнить свой стакан слезами, потому что он не в настроении просить еще выпить. Он и без того выглядит таким одиноким — он и правда одинокий — в Рождество — он и правда одинокий — и он предпочел бы, чтобы бармен не смотрел на него с сочувствием.
Опять.
Скорее всего, Чимин где-то наверху.
Он остался в стране, где от разговоров на английском болит голова, без какого-либо плана, кроме того факта, что он пытается влюбить в себя проститутку — господи боже.
Он во владениях этого мальчишки, только немного пьяный, сейчас Рождество, и он понятия не имеет, что вообще собирается делать.
Его круг общения — все коллективные придурки.
Хорошо.
Просто замечательно.
Когда это происходит, Юнги глубоко погружен в мысли.
Ничего особенного не происходит: просто тело скользит на пустой барный стул рядом с ним, и он не обращает на это особого внимания, потому что стулья вокруг него слишком много раз занимались и освобождались за последние сорок минут, пока он сидел как приклеенный.
Так что Юнги решает не обращать внимания и не смотреть второй раз, выуживает телефон из кармана пальто в третий раз, и неуверенно разблокирует его, на экране сразу появляется мессенджер, открытый на том же месте, где был закрыт целых пять с половиной минут назад.
Группа: придурки
Соки: ладно, я пойду спать, пока, Юнги, удачи!
Мать Джин: помни. Лучше старайся. Если остаться в постели и плакать, это не поможет. Спокойной ночи. С Рождеством.
Юнги громко выдыхает, снова блокирует телефон и надеется, что Сокджин чувствует его взгляд, где бы он ни спал мирно в своей постели, пока он здесь, умирает на барном стуле и пропивает испорченное Рождество.
— Господи боже, — бормочет он, кладет телефон обратно в карман и снова на пробу осматривается, как будто это придаст ему сил, необходимых для разговора с Чимином. Молча проклинает себя за то, что он выбрал такую странную работу, потому что его социофобия сходит с ума от одного взгляда на потные тела вокруг него. «Чертов Чимин».
А затем его взгляд останавливается на человеке рядом с ним.
Судя по тому, как быстро замирает его сердце, Юнги может подумать, что он только что заметил Иисуса Христа или самого Пак Чимина, но этот не они.
Это даже не кто-то знакомый, кто-то спрятанный в тени бара.
Просто парнишка со светлыми волосами, падающими на лицо, заказывающий пиво, но внимание Юнги привлекает чокер.
(Смешно, наверно, как сильно один-единственный дешевый аксессуар заставляет его сердце биться быстрее.)
Потому что если этот мальчик с чокером — и когда его голова наклоняется еще больше к свету, когда он тянется к своему пиву, становится видна подводка на глазах — здесь, то это значит, что Чимин тоже.
Юнги не готов к такому обострению.
Это же Рождество.
Он физически чувствует, как его задница еще больше утопает в стуле, и всякая мотивация, которую он наскреб, чтобы подняться наверх и найти Чиминни, полностью исчезает.
— Спасибо, — тихо бормочет мальчик с чокером, отпивает из стакана, небрежно соскакивает с табурета, осторожно ступает туда, где столпились люди, и исчезает в толпе. В том направлении, где Юнги помнит лестницу с последнего, первого раза, когда Хосок привел его сюда.
В первый раз за долгое время, когда он увидел Чимина.
Дорогой Господи Боже.
Юнги сухо сглатывает при воспоминании, впиваясь пальцами в бедро, когда лицо Чимина захватывает его разум, как огромный ураган, красивые рыжие волосы и красивые глаза, его слезы…
Он не знает, что делает.
У него нет никакого плана.
Но, как напоминает ему его мозг тогда и еще примерно двадцать пять раз в день, Чимин был и остается самым прекрасным существом, которое он когда-либо видел, несмотря на все обстоятельства.
Несмотря на свою работу, несмотря ни на что.
Миру может настать конец, и понимания, что Чимин существует, будет достаточно, чтобы спасти его, и это совсем не поэтично.
И вот так, преодолевая сокрушительное беспокойство и неуверенность в том, что это чертовски плохая идея, подпитываемый только жгучей потребностью увидеть Чимина еще раз, Юнги заставляет себя встать со стула.
Даже если он умрет после этого.
И, может быть, его должно разозлить то, как он примерз к этому барному стулу почти на час, и никакие повторные слова и поддержка его друга и матери не смогли заставить его пошевелиться, но есть Чимин и его дурацкое красивое лицо, и ноги уже несут его сквозь потную толпу пьяных одиноких людей к лестнице, о которой он боялся даже подумать.
Юнги думает, когда настанет подходящий момент просто признать, что он уже повержен.
Наверное, никогда.
Верхний этаж — бордель, напоминает он себе с содроганием, — резко контрастирует с шумом внизу, ярко освещенный так же противно, как и неделю назад, но здесь относительно тише. Басы с танцпола здесь не так хорошо слышны, и Юнги думает, есть ли в комнатах звукоизоляция, и делает паузу, чтобы счастливо вздохнуть, потому что здесь гораздо спокойнее.
Он кладет руку на перила, твердо упирается ногой в верхнюю ступеньку и вдруг чувствует, как облегчение покидает его одним быстрым движением, потому что что теперь?
Каким-то образом он дотащился от номера до бара, и теперь он стоит в нескольких шагах от того места, где видел Чимина в последний раз.
И что теперь?
Мысль об отсутствии плана бьет Юнги под дых, и это было бы смешно, если бы не было так страшно.
Он точно вышвырнет всех из дома, как только разгребет этот бардак.
Красные диваны у противоположных стен снова все заняты, одни люди пьянее других, но по сравнению с прошлым разом все выглядит спокойнее, а может быть, это просто потому, что сейчас Рождество.
Юнги это устраивает.
Он любит спокойствие.
Неуверенным шагом вперед он поднимается на площадку и цепляется липкой рукой за перила. Другой рукой вытаскивает телефон из кармана и быстро отправляет сообщения в групповой чат, потом блокирует его и убирает обратно.
Вы: вы все ебаные придурки, надеюсь, вы все УМРЕТЕ
Вы: я здесь. Но кто-нибудь вообще подумал, что у проституток бывают рождественские каникулы?
Вы: Типа только что я видел одну здесь, но если Чимина здесь нет, что я буду делать, как я хотя бы попытаюсь
Вы: КАК МНЕ ЗАСТАВИТЬ КОГО-ТО ВЛЮБИТЬСЯ В МЕНЯ ОН МЕНЯ НЕНАВИДИТ
Вы: он вообще здесь
Вы: какого хрена я делаю
Вы: ПРОСНИТЕСЬ
Очередь в дальнем конце зала такая же, как и в прошлый раз, она единственный источник шума, разносящегося в тишине, и все выглядят жирными и до безобразия пьяными. И одетыми не по погоде. Юнги тяжело сглатывает и прикидывает стоит ли ему подходить к ним, думает, не опустилось ли его достоинство так низко.
Нет, услужливо подсказывает его мозг, и он немного продвигается, пока не опирается на перила, чтобы не мешать никому, он еще не опустился так низко.
Он пытается не вспоминать, что произошло в последний раз, когда он был точно в таком же положении, и прикосновение Чимина навсегда обожгло его плечо. Каким-то уголком своего разума он хочет, чтобы это случилось снова.
И ненавидит себя за это.
Думает, не сломает ли шею, если бросится вниз по лестнице, которую буравит взглядом, что, наконец, избавит его от страданий.
А еще думает, останутся ли прикосновения Чимина такими же мягкими, как неделю назад, нежными и красивыми, как он сам.
Пора, решает Юнги.
Сейчас самое время признать, что он так разболтан.
И это никогда не прекращалось, осознает он со странным беспокойством, прожигая дыры в ступенях перед собой. Он просто… забыл, каково это — быть рядом с Чимином, и теперь он открыл это заново хочет умереть и в то же время сохранить это чувство.
Это та самая причина, почему он здесь. Почему Сокджин заставил его остаться.
Юнги хоть как-то понимает понимает, но от этого у него появляется план, над которым нужно работать, поэтому он остается там, где стоит, проклиная вселенную и своих придурков-друзей за то, что они превратили его жизнь в бардак.
Впрочем, самого себя тоже проклинает.
Он стоит на одном месте целых десять минут, всерьез подумывая о том, чтобы просто вернуться в отель и уехать (может быть), если групповой чат выдумает внушительный план по ухаживанию за Чимином, а не рандомное «Удачи, Юнги!».
И тогда это происходит.
Он как раз печатает менее чем дружеское сообщение Хосоку, когда тихие шаги разносятся по коридору и останавливаются прямо позади него, чей-то палец тычет ему в спину, один раз, второй, приближается к его плечу и тычет еще немного, и Юнги замирает на месте.
Только не снова.
Холодное дежавю омывает его ледяными волнами, и ощущение мягкой руки Чимина на его плече напоминает, что да, оно все еще обжигает его кожу, его нервы.
Чиминни.
Рука останавливается и касается другого плеча, и он вздрагивает всем телом. Трясущейся рукой сует телефон в карман пальто, не закончив то, что печатал, и думает, стоит ли повернуться.
Сердце грозит вырваться из груди, и это чувство в равной степени раздражает и смущает. Как он посмел откладывать это, не добившись никакого прогресса, но в то же время задуматься, чтобы уйти отсюда, и вот здесь Чимин, внезапно выбивающий из него весь дух в каком-то искаженном повторении их первой встречи.
Юнги ненавидит вселенную.
Ненавидит себя.
Ненавидит то, что они с Чимином каким-то образом связаны друг с другом.
Очень ненавидит все это. И любит одновременно.
— Юнги-хён?
Боже. Он всегда просил не называть его…
Стоп.
Юнги в замешательстве хмурится, открывает глаза, и ощущение падения вниз от вызванного Чимином кайфа очень похоже на пропущенную ступеньку вниз по лестнице или разбитое стекло, как будто кто-то разбил его об его голову.
Это не голос Чимина.
Совершенно
Этот голос немного глубже, немного любопытнее, немного более корейский, и этот факт имеет смысл только в его собственной чертовой голове.
— Это ты? — еще один тычок, на этот раз в щеку, и Юнги фыркает. Человек позади него, так бесцеремонно вторгшийся в его личное пространство, коротко смеется. — Хён?
Это не голос Чимина, но он знаком. Как будто он слышал его во сне. Не то чтобы узнаваемый, но достаточно знакомый, чтобы в голове щелкнул переключатель, потому что он стоит посреди борделя, полного людей, но без Чимина, и последние два раза, когда он видел его, закончились тем, что он сбежал.
Он знает, что это плохо, когда реалистичность полностью ускользает от него в пользу… того, о чем он думал.
То, как он на одну секунду наивно подумал, что Чимину будет интересно потыкать в него, тоже ускользает от него.
Чертов Пак Чимин.
— Хён! — парень немного агрессивно дергает себя за мочку уха, и именно это, наконец, побуждает Юнги повернуться и прикрыть ухо бледной рукой, потому что, черт возьми… — Ой!
— Ох, — бормочет Юнги, разочарование проникает глубоко в кости, потому что это вовсе не Чимин, у него нет красивых рыжих волос или пухлых губ, но есть большие глаза и отвисшая челюсть.
Крик.
Это Парень-Крик.
— Хён! — его губы расплываются в улыбке, благодаря чему он выглядит немного менее жутким. Теперь он немного наклонился, и Юнги неловко прижался к перилам, прикидывая, сможет ли он выбраться. — Это я!
Да, я знаю, хочет он сказать. Крик.
Только имя забыл.
— Привет, — бормочет Юнги, немного отодвигаясь в сторону, когда парень, как там его звали, взволнованно прижимается сильнее, так что они почти вплотную прижимаются друг к другу, и его неуважение к личному пространству людей немного настораживает. — Привет…
— Ты меня помнишь? — Крик улыбается шире, демонстрируя кроличьи зубки, и немного отступает, как будто дискомфорт физически отразился на лице Юнги, а может быть, так оно и было. — Мы встречались в том магазине!
— Я тебя помню, — он выдавливает улыбку, удивляясь, почему все в этом мире такие высокие. — Гм, ты же… — Как, черт возьми, зовут этого парня? — Ты…
— Чонгук! — Чонгук сияет, и в голове Юнги все встает на свои места. Он вздыхает с облегчением, потому что это только что спасло его от неловкости, с которой он сейчас не в силах справиться. — Боже мой! Ты меня запомнил!
— Да, — нервно смеется Юнги, засовывая руку в карман и хватаясь за телефон для заземления, притворяясь, что это глотки его друзей. — Том Форд, верно?
Он очень хорошо знает, что это был за магазин.
Чертов Чимин.
— Да! — в ответ он застенчиво смеется, Чонгук красиво прикрывает рот рукой, и кулон на его чокере немного смещается при этом. Он напоминает себе о том, где они находятся, и Юнги сухо сглатывает, думая, как он забыл, даже всего на секунду. — Это так круто! — он расширяет глаза, и подводка, размазанная по ним, приносит ощущение, будто в него выстрелили.
Странно, вещи, которые начали его нервировать, стали напоминать ему о Чимине и о том, что на самом деле делает его мальчик.
Его нужно вытащить отсюда.
— Да, — он снова сглатывает, прикидывая, стоит ли спросить, где Чимин, но отказывается от этого, потому что сейчас Рождество, и он так сильно хочет его увидеть, но хочет контролировать свои эмоции. — Я как раз собирался уходить. Когда ты, эм, — начал меня тыкать, — подошел ко мне.
Это не то чтобы ложь.
Это вовсе не ложь.
— Ох! — Чонгук хмурит брови и выглядит немного смущенным. Юнги хочет умереть: это буквально последнее, что ему нужно сегодня. — Но вечеринка начинается в девять? — он наклоняет голову. Выглядит немного подозрительным. — Ты уходишь перед вечеринкой, хён?
Какая к черту вечеринка.
Он умрет.
— Да, я… — что он вообще говорит, что происходит. — Вечеринки на самом деле не моя тема, поэтому я просто уйду. Никаких вечеринок.
Опять же не ложь.
Иногда Юнги буквально социально некомпетентен.
— О, — думает Чонгук, кусая нижнюю губу, но замешательство на его лице не исчезает ни на секунду. — Так ты… — он замолкает, смотрит на Юнги, и выражение его лица меняется на что-то странное и неузнаваемое. — То есть, я думал, что узнал тебя, когда шел вниз, но я действительно не ожидал, что это будешь ты, понимаешь?
Что за смена темы?
Он ненавидит смену темы.
Особенно, когда пытается сбежать.
— Ага, — сглатывает Юнги, прикидывая, не лучше ли просто сбежать. — Со мной так часто бывает.
Если прислушаться, можно услышать, как Хосок смеется над его страданиями.
— Ну просто… — теперь Чонгук полностью отступает назад, на целых пять футов, и Юнги не понимает, должен ли он вздохнуть с облегчением или напрячься, потому что этот взгляд в его глазах, что-то немного дикое, откровенно пугает. Даже напоминает Сокджина. — Я правда не думал, что увижу тебя здесь, — еще одна тяжелая пауза. — Ты же знаешь, где находишься, правда?
Да уж лучше бы не знал.
— Я знаю больше, чем хотел бы, — бормочет в ответ Юнги, поправляя пальто и засовывая другую руку в карман. — И я уходил.
Отпусти меня.
— Но ты здесь не ради вечеринки. — Это даже не вопрос, и в его голове Хосок хихикает над тем, как это неловко, какой он на самом деле дерьмовый лжец. — Правда, хён?
— Не совсем. — Врать бесполезно, но Юнги все же делает два шага в сторону, ближе к лестнице, чтобы найти опору, если нужно, потому что Чонгук отчего-то выглядит злым. Преданным. Это очень странно. — Я просто. Пришел в бар, поднялся наверх и да. Без толку, — он неловко чешет затылок и дергает за прядь выцветших светлых волос. — Здесь мне нечего делать. Так что я собирался уходить.
Чимин здесь.
Он думает, стоит ли спросить.
Он решает не делать этого.
— Но ты же знаешь, что это за место, — резко говорит он. Немного больно. Не вопрос, скорее осознание.
Почему с детьми так сложно?
— Да, — Юнги не лжет. Он хотел бы, но физически не может. Это совсем не в его характере. Он делает еще два маленьких шага вниз по перилам, и это не остается незамеченным. — Бордель.
Боль в глазах Чонгука теперь очевидна, и он не может не чувствовать, что вся эта ситуация ужасно нелепа, потому что его допрашивает кто-то, выглядящий на двенадцать и внезапно такой обиженный, как будто кто-то только что нагадил на труп его щенка.
— Значит, ты знаешь, чем я занимаюсь.
— Наверное, да, — пожимает плечами Юнги, в замешательстве хмуря брови, потому что они разговаривают так, как будто знают друг друга, но он видел Крика всего раз в жизни, а парень выглядит так, будто у него перед сладкого.
Теперь он выглядит так, будто вдохнул много корицы. Или кокаина.
— И, — тяжелая пауза, как будто Чонгук не уверен, стоит ли ему что-то говорить или нет, — это значит. Ты знаешь, что он делает.
Одно предложение, а такое ощущение, что кто-то вырвал у него ковер из-под ног.
— Кто он? — Юнги знает кто.
— Что ты имеешь в виду? — парень пожимает плечами. — Чимин-хён, кто еще.
Упоминание его имени делает ощущение немного хуже, как будто он не просто споткнулся, он споткнулся и упал в бездонную пустоту; он ненавидит то, как Чимин заставляет его себя чувствовать, а его даже здесь нет.
— Эм, — он уверен, что немного потеет под пальто, и отчаянно хочет, чтобы Чонгук ушел, потому что этого слишком много и в то же время недостаточно. — Да, знаю.
Эти слова — как удар под дых.
Настоящая проблема.
Чонгук цокает языком и прислоняется к противоположной стене, сузив глаза в в каком-то странном взгляде, напоминающем Сокджина, и пожимает плечами.
Маленькая лампочка появившейся идеи практически видна над его головой.
— Если это так, то я хочу, чтобы ты пошел со мной.
Что.
Что?
— Прости? — Юнги тупо невозмутим, почему никто не может понять, что он не успевает за сменой тем, господи боже, пожалейте его плохое внимание. — Пойти с тобой?
— Да, — Чонгук отталкивается от стены и шагает вперед, его рука оказывается на руке Юнги, она намного больше и загорелее, и разве ему не должно быть лет двенадцать, какого хрена. — Пойдем со мной.
Не дожидаясь ответа и не слушая еле слышного «пошел с тобой куда», он тащит его по коридору, подальше от очереди и дальше на площадку наверху, прямо в этот бардак.
— Я правда… — выдыхает Юнги, проклиная высоких людей за широкие шаги, потому что он уже запыхался, его тащат, как тряпичную куклу. Разве его разрешение не нужно? — Мне надо уйти, я не…
— Тише, — бормочет Чонгук, поворачивая за угол, и внезапно они оказываются в коридоре с таким количеством дверей, что это почти вызывает хлыстовую травму. — Не хочу нарваться на проблемы.
Тогда зачем они идут?
— А как насчет вашей вечеринки? — слабо бормочет он, когда они останавливаются перед одной из дверей, и Чонгук легко открывает ее, и это странно, ведь она должна быть заперта?
— Не люблю вечеринки.
Ладно.
Юнги тоже не любит вечеринки.
Комната внутри очень простая, просто большая двуспальная кровать с простыми бело-голубыми простынями и маленькое занавешенное окно, выходящее неизвестно куда на чистую выбеленную стену.
Если бы Юнги не знал, где он, он бы не понял, что происходит в этом месте.
Единственная неуместная вещь в море белого и синего — это пальто и куртки на кровати, сваленные в кучу, на которую Чонгук падает, закрыв за ними дверь и отпустив его руку. Он бросается на куртки как спецагент.
Атакующий пальто.
Наверное.
— Гм, — Юнги неловко прислоняется к одной из стен, наблюдая, как Чонгук растянулся на кровати и теперь ощупывает все пальто. Он не понимает, что они — он — ищут. — Все нормально?
— Мне нужно… — Чонгук отодвигает в сторону еще одно пальто, а затем еще одно, скидывая их на пол, и еще три раскидывает по всей кровати, к черту кучу. — Мне нужно тебе кое-что показать, хён.
Это совсем не странно.
— Ладно, — пожимает он плечами, с любопытством выгибая бровь в ответ на стон разочарования Чонгука, прежде чем наконец, по-видимому, находит то, что ищет: белую шубу, слишком пушистую, выглядящую очень теплой, но Юнги не захотел бы ее носить.
Он молчит.
Это глупое наблюдение.
Это же не его.
— Да! — вскрикивает Чонгук с облегчением, засовывает руку глубоко в карман шубы и вытаскивает ее обратно, что-то сжимая в кулаке. — Нашел!
На долю секунды он задумывается, не любовное ли это письмо.
Отталкивает эту мысль прочь: удивляется, когда он начал так себе льстить.
— Что это? — вместо этого спрашивает он, небрежно указывая на себя бледной рукой, и Чонгук ухмыляется, немного застенчиво, но в то же время немного по-волчьи, будто выиграл джек-пот.
Застенчиво выиграл джек-пот. Вот так выглядит его лицо.
— Я скажу тебе, но сначала, — Чонгук скрещивает ноги и усаживается поудобнее поверх пальто, не дрогнув в улыбке, оглядывается на маленькие электронные часы, лежащие на боку на прикроватной тумбочке. 8:55. Сколько времени Юнги потратил впустую во имя любви, господи. — Тебе нужно сесть, потому что у меня мало времени.
Юнги фыркает.
Чонгук очень серьезен.
Он пытается неловко сесть на край кровати, думая, что это самое запутанное событие за всю ночь, и вся ситуация чертовски запутана, так что это о чем-то говорит.
— Спасибо, — довольно говорит Чонгук. — Ладно, слушай, я знаю, что ты не знаешь, кто я такой, но… — он делает глубокий вдох, отбрасывает прядь, выбившуюся из челки, и это очень похоже, будто он собирается признаться в своей бессмертной любви. — Я хочу тебе кое-что сказать.
— Ладно, — медленно кивает Юнги, впиваясь пальцами в бедро и потирая другую руку о ближайший к нему плащ.
Кожа.
Это немного заземляет его.
— Ладно. Я, гм… — Нервничающий. Неуверенный. Юнги знает это чувство, поэтому давит; он не уверен, действительно ли он этого хочет. — Я здесь работаю. С Чимином. Ты знаешь, что это за работа.
Он знает.
— М-м-м, — бормочет Юнги, не обращая внимания на то, что его сердце сжимается при упоминании имени, и вместо этого смотрит на пятно на полу. — Знаю.
— Я не буду спрашивать, откуда ты знаешь, или… — говорит Чонгук очень напряженно. — Или почему ты не вернулся в Корею после тура. Меня это не волнует. Меня даже не волнует, как и почему ты здесь сегодня вечером, но…
— Все в порядке, — обрывает он его, потому что чувствует, как тот начинает бормотать какие-то неуместные слова, и бог свидетель, он знает, как они выглядят, спасибо Намджуну. Не очень красиво. — Все в порядке, правда.
— Хорошо! Хорошо, — это было бы мило, если бы нервозность не витала в воздухе, как сейчас. — Я просто. Прости, что это так неловко, что ты даже не знаешь меня, но я просто…
— Я знаю тебя достаточно, — смеется Юнги, и это не полная ложь, потому что так и есть. Парень-Крик. Чонгук. Проститутка. — Ты работаешь здесь с Чимином, и я видел тебя в магазине. Так что все в порядке.
Видимое облегчение на лице Чонгука одновременно мило и немного комично, и ему просто удается сделать его похожим на измученного фаната, который не может до конца поверить в свою жизнь.
Милый парень.
— Хорошо, я просто скажу это! — он решительно кивает, смотрит решительно и хмуро, и очень трудно не улыбнуться при виде этого. Чонгук очень милый в очень странном смысле. — Это не мое дело, но ты должен это знать. И когда твой тур закончился, мне было очень грустно, что ты ушел навсегда, а Чимин просто застрял в своей депрессивной яме отчаяния…
— В чем?
Что.
— …но боже! Я увидел, как ты стоишь там, и я поверить не мог, — такой благоговейный тон. Фанатский. Юнги слышал это слишком много раз, и это каждый раз это было мило.
— Я такой типа. Он правда? И ты был здесь? И я извиняюсь, что ткнул тебя, — он робко хихикает. Чертовски мило. — Но это не про меня! Я хотел, чтобы ты знал, что… — он высовывает язык и разжимает кулак, в котором все еще сжимается то, что он выудил из кармана пальто, и роняет его на кровать между ними. Скомканный лист бумаги. — Чимин носит его с собой. Я подумал, что ты хотел бы знать.
Юнги приподнимает бровь, вздыхая, когда его сердце успешно вспоминает, что надо биться, потому что они говорят о Чимине, а он явно застрял в яме отчаяния, и это причиняет самую сильную боль; но он не говорит ни о чем из этого.
Он просто протягивает дрожащую руку и берет скомканный лист бумаги, сухой и жесткий в его пальцах, и фыркает, когда Чонгук смотрит, как он разворачивает его, с самодовольным выражением лица, но в то же время так, как будто это лучшее, что он когда-либо делал.
Однако сердце Юнги отказывается работать, когда он понимает, что видит.
Это бумага, та самая бумага, которую он подписал почти неделю назад в том магазине, импульсивное сообщение, которое он пытался донести до Чимина.
Прости, я все еще люблю тебя.
Только теперь старая дневниковая бумага помята и вся в засохших пятнах там, где чернила растеклись.
Пятна от слез, с удивлением понимает Юнги, потому что, видит бог, он знает, как они выглядят.
— Что это? — бормочет он, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза, прежде чем он успевает с ними согласиться, и продолжает смотреть вниз, читая и перечитывая собственный дерьмовый английский почерк.
— Это ты подписал ему, — весело говорит Чонгук, слишком весело в текущей ситуации, как будто это должно быть очевидно. — В тот день в магазине! Он носит его с собой, куда бы ни пошел.
Сердце Юнги останавливается всего на секунду, а затем ускоряется еще быстрее, почти неловко стуча.
Чимин не ненавидит его.
Чимин не ненавидит его.
— Он так думает, — следует пауза, как будто Чонгук усиленно думает. — Да, знаю. Он думает, что ты бы не полюбил его, если бы знал, чем он занимается. Плакал в мороженое из-за этого.
— Что? — ему не нужны образы его Чиминни, рыдающего над ним, вообще не нужны образы. Он думает продолжить предложение, но в последнюю секунду замолкает и останавливается.
В мире нет ничего, что могло бы помешать ему любить Пак Чимина.
— Когда ты подписал это для него, — Чонгук говорит медленнее, как будто Юнги умственно отсталый, а может быть, и правда, сейчас у него в ушах шумит. — Он рыдал добрых десять минут, а потом… — еще одна пауза. Давай уже быстрее. — Он, хм, Чиминни с твоего канала на Ютюбе?
— Ага, — выдыхает Юнги, не пропуская ни секунды, и смотрит вверх, ему плевать, что из глаза выкатывается слеза. Из-за этого или чего-то еще. — Ага. Это он.
— Ладно. Не плачь, хён-ним, — мягко добавляет он, протягивает руку и гладит Юнги по мокрой щеке, и это действие заставляет его немного отстраниться от удивления. — А потом он показал мне книгу, которую ты для него сделал. И много плакал.
Его книгу.
Его книгу.
Их книгу.
— Он… — Сохранил ее. Но эта фраза замирает у него в горле. Это слишком, черт возьми, слишком, слишком много информации и слишком много ложных надежд. — Почему ты говоришь мне это?
Вопрос глупый, но это единственное, что вырывается у него из горла, потому что это слишком легко. Юнги никогда не бывает легко.
Никогда не было легко.
В чем подвох?
Чонгук молчит, наклонив голову, и Юнги думает, не стал ли его тон более обвинительным, чем он хотел.
А потом он смеется.
— Потому что, — дразнит он, снова гладя Юнги по щеке, на этот раз проводя большим пальцем по его скуле, и в этом действии есть что-то странно материнское. Как Сокджин. — Вы двое много плачете.
— Эм?
Чонгук снова смеется.
— Шучу, — говорит он беззаботно, несмотря на напряженность между ними. — Я говорю тебе это, потому что Чимин-хен — хороший человек, и он не заслуживает того, чтобы чувствовать себя так, — он кладет руку на волосы Юнги и мычит, и это прикосновение значит больше, чем любое прикосновение незнакомца в его жизни. — Я не знаю, что произошло между вами двумя, или откуда вы знаете друг друга, потому что хён-ним не говорит о тебе. Но он держится за эту книгу как за спасательный круг. И это, — он указывает на бумагу, которую Юнги схватил мертвой хваткой. — И когда я увидел тебя здесь, совершенно ничего не понимающего, я просто подумал, что ты хочешь это знать. Если это что-то значит для тебя. А если нет, или я ошибся, скажи мне, пожалуйста, но…
Это значит все.
— Мы… — Он вообще не знает, что собирается сказать, просто позволяет словам течь, как вздумается, и перебивает Чонгук. — Мы выросли вместе. Вот, — Юнги тяжело сглатывает, подавляя воспоминания. — В детстве. Я влюбился в него.
Это больно.
Это ужасно больно.
Все еще больно.
— Ох.
— А он не влюбился. — Это больно. — У него был парень, а потом мне пришлось уехать и… Мы поссорились. — Больно, больно, больно. — Я уехал в Сеул, и мы больше не разговаривали. До тех пор… — Он снова сглатывает, борясь с комом в горле. — До тех пор, пока… В этом месяце я не нашел… — Больно. — Это место. Я нашел его.
— Оу, — качает головой Чонгук, и если бы Юнги не был так обижен, он бы заметил краткий вопросительный взгляд, но ему все равно, потому что он раньше не осознавал, насколько это больно.
— Ага, — он трет глаза. — Он меня не любил.
— Честно говоря, я понял это из этой книги.
— Ага, — Юнги даже не помнит, что он там написал, что могло его выдать. — Он меня не любил.
Это так больно.
— Хорошо, — просто говорит Чонгук и убирает руку. — Но, судя по тому, как он держится за эту книгу и за каждое слово на этом дерьмовом клочке бумаги, я не думаю, что это правда.
— Он не… — Юнги не знает, кого пытается убедить. — Он не любит меня. Не любил.
— Возможно, — он пожимает плечами. Он поворачивается, чтобы посмотреть на часы на прикроватной тумбочке. 9:12. — Но он кое-что хранит для тебя, и это не мое дело, и когда я тебя увидел, то решил, что ты захочешь это знать.
— Спасибо.
Юнги правда благодарен.
Но теперь он не может выкинуть из головы образы плачущего Чимина.
Его книга.
Он сохранил ее.
— Так что? — Чонгук сбрасывает ноги с кровати и с любопытством наклоняет голову. — Что ты здесь делаешь? Ты явно здесь не на рождественской вечеринке.
— Ага, — сухо смеётся Юнги, вытирая слёзы, протягивает руку, чтобы погладить мягкий мех Чиминовой куртки, и засовывает бумагу обратно в карман, откуда её вытащили. — Я просто… — ложь не помогает. Особенно когда он только что обнажил свою душу. — Я нашел здесь Чимина, и… ну…
— И?
— И, — он тупо моргает, и Чонгук моргает в ответ. — Мои друзья. Намджун и… Да, — он снова сглатывает. — Они внушили мне, что теперь у меня есть шанс быть с ним, потому что… — книга, чертова книга … — Я не знаю. Тупые.
— Ну, у тебя так-то есть шанс.
— Не совсем, — пожимает он плечами, потому что слишком много ложной надежды. — Я остался. Ради него. Да. — Становится неловко. — И…
— Так вот почему ты здесь? — Чонгук звучит благоговейно. Немного весело. Ни то, ни другое не имеет смысла. — Ты остался в Нью-Йорке и приехал сюда в рождественскую ночь в бордель ради Чимина-хён-нима?
Звучит глупо, если честно.
— Я знаю, как это звучит…
— Юнги-хён, — невозмутимо произносит Чонгук, закрывая его рот рукой, и Юнги затыкается больше от шока, чем от фактической силы ладони. — Это так круто.
— Правда? — он немного отступает, просто чтобы освободить рот, и слегка улыбается, потому что Чонгук такой придурок, в хорошем смысле. — Я просто думаю, что это немного бессмысленно.
— Ну, может, — пожимает плечами Чонгук. — Это не плохо? Все великие дела в этом мире бессмысленны. Орео, например.
Наша любовь — это гребаный Орео.
— Видимо, да.
Пауза. Он поворачивается, чтобы снова посмотреть на часы. 9:18.
Юнги почти спрашивает, не вызовет ли это у него неприятности, но не спрашивает.
Это слишком.
— Ты сказал, что хотел уйти, — Чонгук наклоняет голову, когда снова заговаривает. — Но ты пришел сюда из-за хёна. Ты собирался уйти, не увидев его?
Все, что я делаю, — это ухожу.
— Ага, — просто говорит Юнги, сдерживая слезы, потому что что вообще происходит. — Это бессмысленно, — медленно повторяет он, потому что так оно и есть.
Больше тишины. На этот раз осуждающей.
Напоминает Сокджна.
Он не ожидал, что Чонгук будет насмехаться в ответ.
Но он насмехается.
Горькая насмешка, и он откидывается на свой трон из пальто со снисходительным выражением лица.
— Ты все еще любишь его. — Это не вопрос.
— Я всегда буду любить его. — Это честный ответ.
— Хорошо. — Чонгук мягко цокает языком. — Тогда это не бессмысленно.
Как Орео, услужливо подсказывает мозг Юнги.
— Прошло четыре года, — пожимает он плечами, убирает волосы с лица и напоминает себе перекраситься в блондина. — Почти. В прошлый раз, когда я сказал ему, что люблю его… — У него возникает то дурацкое душащее чувство, и он пытается его игнорировать. — Ага. Мы не всегда ладили.
— Хорошо, — повторяет Чонгук, вставая с кровати. — Но я не знаю, как все наладится, если никто из вас не признается.
Это не ложь.
Это как-то страшно.
— Он убегает от меня. — Сердце Юнги болит, он вспоминает последние два раза — три, если считать ночь, прошедшую так давно, — и болит немного сильнее. — Я не…
— Он убегает от самого себя, — фыркает Чонгук и скрещивает руки на груди, и на его лице появляется тот самый снисходительный взгляд. В какой-то другой жизни они с Сокджином могли бы хорошо поладить. — Ты должен заставить его слушать. Если ты проделал весь этот путь, чтобы постоять в сторонке и уехать, этого не случится. Он же мастер показывать все таким стремным и дерьмовым, как оно есть. — Юнги думает, что ему следует стать публичным оратором. — Ты все равно уйдешь, даже после того, что я тебе сказал? Он плачет из-за тебя. Я почти на девяносто процентов уверен, что он тоже влюблен в тебя, хён.
Одно это предложение застревает в его мозгу и не отпускает.
Это действительно неловко.
— Мы не можем знать наверняка, — беспомощно бормочет он, потому что его сердце подпрыгивает от этой информации, а мозг, обиженный миром, — нет. Он хочет умереть. Хочет вытереть слезы Чимина. — Он меня не любил.
— Да когда это было! — кричит Чонгук, и Юнги подпрыгивает, потому что он звучит так разочарованно, что это почти смешно. — Ты не так хорошо меня знаешь, и, очевидно, это вообще не мое дело, — он дико обводит рукой комнату. Зло. Он зол. — Но я думал, что ты ушел навсегда, и с тех пор, как появилась эта записка, Чимину стало хуже, и я не знал, как кто-то смог бы его вытащить, но вот ты здесь!
Юнги не хочет спрашивать, что значит хуже.
— Ты здесь! Я увидел тебя, и будто судьба! В смысле, как еще ты мог просто появиться здесь, если этому не суждено быть?!
— Я не верю в судьбу. — Он не верит.
Он даже сам не верит в свои слова.
Чонгук, видимо, тоже.
— Я думал, ты такой… — Теперь он агрессивен, а его агрессивность выглядит как кролик, рычащий на тигра, если честно. Юнги сдерживает улыбку. — Твои песни о надежде и всяком таком, и они действительно помогают мне пройти через этот чертов ад! — рычит он. Рычит. — Значит, ты не можешь просто сидеть здесь и думать, что твоя жизнь испорчена, когда меня буквально разорвали!..
Он замолкает, чтобы тяжело вздохнуть, а затем прищуривается, сверкая глазами.
— Дело не во мне, — пожимает он плечами, тыкая пальцем в Юнги. — Я всегда смотрел на тебя, хён, и ты можешь не знать меня, и я могу не знать, что на самом деле произошло между вами двумя, или как он к тебе относится, но я знаю, что Чимин-хен страдает из-за тебя, и вам двоим нужно поговорить.
— Я за этим и пришел, — бормочет Юнги, и это честно. Это правда. У него просто не было мотивации. — Я пришел, чтобы попытаться достучаться до него.
— Очень хорошо! — кричит Чонгук, и это слишком громко, громче, чем нужно. — Хорошо, что я тебя увидел, иначе ты бы ушел, господи боже, — он меряет комнату шагами и останавливается. — Знаешь что? Я схожу за ним.
Нет.
Нет.
Да.
— Не стоит, — быстро говорит Юнги, тоже вставая, но он уже идет к двери и бросает беспомощный взгляд через плечо, и все остальное застревает у него в горле.
— Слушай, — Чонгук звучит комично. — Чимин-хён не любит меня, но я забочусь о нем. Я забочусь о том, что он хочет и в чем нуждается, потому что он, блин, сам ничего не делает. И знаешь, как все плохо? Он хочет и нуждается в тебе. Так что, если ты сам на это не пойдешь, позволь мне сделать это за него. Ты ведь пришел поговорить. — Он ждет, пока Юнги тупо кивнет. — Тогда поговори.
— А что насчет вашей вечеринки?
Так беспомощно.
Он просто тянет время.
Чонгук смеется, крутит дверную ручку рукой и приподнимает бровь.
— Это Рождество, — как будто это объясняет это. — Сегодня вечером никто не работает. Хён-ним тоже.
Он распахивает дверь, а затем закрывает ее — правда захлопывает — за собой и оставляет Юнги в тишине.
Если честно, это больший прогресс, чем он надеялся.
Он не уверен, хочет ли он обнять Чонгука или задушить его.
Наверно, это забавно, когда Юнги видит Чимина в третий раз, когда он спамит групповой чат трясущимися, влажными пальцами и издает предсмертные звуки.
Группа: придурки
Вы: ПРОСЫПАЙТЕСЬ
Вы: ЧОНГУК ВМЕШАЛСЯ И СЕЙЧАС МЫ С ЧИМИНОМ БУДЕМ ГОВОРИТЬ
Вы: ЧОН ХОСОКПОВЛААИОРФВА
Вы: ВОРИЫВАО Я ПОДАЮ НА ВАС ВВСЕХХ В СУД
Но это не смешно.
Это совсем не смешно.
— Эй, Чон, отпусти меня уже, блин… — улавливают его уши, и пальцы замирают на клавиатуре, дверь распахивается со всей силой урагана. — Чон!
— Почему ты продолжаешь меня так называть! — рявкает Чонгук, чуть ли не швыряя Чимина в комнату и глядя на него сверху вниз; Чимин еще не заметил Юнги, повернулся к коридору и двери с капризным раздраженным гневом, почти исходящим от него волнами. — Хочешь, чтобы я звал тебя Пак? Пак!
— Эй!
На этот раз Чимин немного поворачивается, используя только силу слова, но недостаточно, чтобы заметить его присутствие, и Юнги сглатывает ком в горле.
Он не хочет ничего, кроме того, чтобы Чимин заметил его.
Он ничего не хочет, кроме как бежать и не останавливаться, пока не сядет в самолет до Сеула.
— У меня дела есть! — кричит он, и маленькая шапка Санты на его спутанных рыжих волосах немного смещается; это самое милое, что Юнги видел за весь день. — Я должен помочь Ханне, я не могу просто сидеть здесь, что ты вообще…
— Ты когда-нибудь заткнешься! — кричит Чонгук, немного шипит и крепко кладет руки на плечи Чимина. — Ты когда-нибудь!.. — И тогда он толкает его назад и разворачивает.
И ох.
Ох.
Юнги медленно моргает.
Он такой красивый.
Рот Чимина все еще открыт в какой-то дикой реплике, но слова на самом деле застывают на его языке, когда их взгляды встречаются, и не в первый раз кажется, что звезды сошлись.
В мире все правильно.
Юнги снова моргает.
Чимин моргает в ответ.
— Да господи боже! — Чонгук закатывает глаза, встряхивая Чимина за плечи, но тот, кажется, застыл на месте, руки болтаются по бокам, словно он тряпичная кукла, взгляд ни разу не отрывается от взгляда Юнги. Тот тоже смотрит. Он тоже не отводит взгляд. — Да что с вами не так?
— Чего?
Он кажется рассеянным.
Потерянным.
— Хён-ним, мать твою, — Чонгук физически подталкивает его вперед в комнату, и Юнги почти смеется над тем, как он не сопротивляется, но опять же, он тоже чувствует себя желе. — Вы двое буквально плачете друг из-за друга, но когда вы… перестаньте пялиться и, блядь, поговорите друг с другом!
— Привет, — тупо и невозмутимо произносит Юнги, сунув руку в карман и сжимая телефон, потому что это и благословение, и проклятие, а Чимин такой красивый. — Привет. Чиминни.
Могло быть и лучше.
Тишина.
Чимин не произносит ни слова, и единственным признаком того, что он вообще жив, является слабый вздох, который перехватывает дыхание.
Красивый.
— Я иду вниз на вечеринку, и если ты пойдешь за мной, хён-ним, клянусь богом. — Чонгук тычет пальцем в грудь Чимина и стонет из-за отсутствия реакции. — Просто поговорите друг с другом, он пришел поговорить с тобой. Это поможет.
— Что, — медленно выдыхает Чимин, дважды моргая. — Что?
— Черт. — Чонгук пихает его дальше в комнату и задирает нос высоко вверх, пятясь назад, и это было бы очень смешно, если бы кто-то обратил на него внимание. — Не выходите из этой комнаты, пока не разберетесь со всем. Спасибо!
Дверь хлопает.
Тишина.
Они стоят в неловкой тишине, кажется, веками, просто тупо глядя друг на друга, и Юнги не винит ни одного из них, потому что, что, черт возьми, еще они могут сделать?
Чимин — самое красивое существо, которое он когда-либо видел, утопающий в огромной толстовке с капюшоном, из-за которой он выглядит таким маленьким и таким красивым, губы приоткрылись от удивления, а дыхание вырывается немного неровно.
Если бы все не было таким серьезным, таким напряженным, Юнги почти гордился бы тем эффектом, который он всегда производил на Пак Чимина.
— Привет, — бормочет он, неловко потирая затылок и думая, не снять ли ему пальто, потому что стресс вываривает его заживо. Это, решает он, абсолютное дно его ожиданий. Для него это не так просто, но вот его Чиминни, и он выглядит таким красивым прямо перед ним. — Эм.
— Ты не… — голос Чимин выше, чем обычно, и фразы звучат резко. Фальшиво. Панически. — Тебя не должно быть здесь.
Правда.
— Ну, — голос и органы Юнги подводят его. — Тебя тоже.
Он внутренне морщится.
Зачем он это сказал?
Чимин поднимает бровь, и она исчезает в его огненной челке, но он не выглядит ошеломленным. На его лице все еще первоначальный шок. И печаль. И счастье. Вместе?
— То есть, — быстро выпаливает он, настаивая на том, что ему не следовало этого говорить, — черт, этот парень — чертова проститутка. — Я не знаю, я…
— Пожалуйста, уходи, — слова прерываются, прерывая предложение, и Юнги делает паузу, желая, чтобы его сердце перестало разбиваться на части. — Пожалуйста. Тебе не положено… тебе здесь не место, я не…
— Тебе здесь тоже не место, — он не хочет, чтобы это звучало так резко, и думает, что они будут делать: видимо, ранить друг друга, пока один из них не закричит. — Я знаю, что меня здесь быть не должно.
— Тогда уходи, — хнычет Чимин, и в то же время это пропитано словами «не уходи». От этого сердце Юнги болит еще больше. — Почему ты… — он заплакал, о боже, нет. — Почему ты продолжаешь приходить сюда, почему ты не можешь просто…
— Из-за тебя. — Это жестокая честность, и Юнги любит и ненавидит то, как Чимин поднимает голову, чтобы посмотреть на него, и по его лицу текут слезы. Может быть, это не лучший разговор для первого раза за почти четыре года, но сейчас уже не отступить.
Чертов Чонгук.
— Из-за тебя, — повторяет Юнги, делая неуверенный шаг вперед, прежде чем передумать и снова отступить, и выражение лица Чимина пронзает его насквозь. Неверие? Грусть? Так много всего, а он такой маленький. Слишком маленький, чтобы чувствовать все это. — Я пришел сюда тогда. И я пришел сюда сейчас. Из-за тебя.
Всхлип, раздающийся в воздухе, проникает прямо в его сердце и наносит удары.
— Чимин, — тихо бормочет он, на этот раз действительно делает два шага вперед и оказывается возле Чимина. Все ближе к нему и все дальше от здравомыслия.
На самом деле, это ложь.
Чимин и есть его здравомыслие.
Когда он все-таки получает ответ, после того, как, кажется, они годами простояли, ничего не говоря, а он варился в каком-то гневе. Беспомощном гневе.
— Ты даже, блядь, не знаешь, что это за место! — Однозначно гнев. — Что ты несешь, из-за тебя, ты вообще…
— Бордель, — просто и резко говорит Юнги. Он знает, что это жестко. — Я знаю, где я, Чимин. Я не тупой.
— Тогда, — теперь Чимин открыто всхлипывает в свои ладони, и Юнги отчаянно хочет обнять его, поддержать его. — Тогда ты знаешь, кто я.
— Ну, да.
Его сердце болит.
—И ты… ты все еще здесь.
— Ну да, — повторяет он, слегка улыбаясь, но не получая улыбку в ответ, потому что Чимин не смотрит на него. — Уже столько времени прошло между нами…
Тишина.
Он давит дальше, перекрывая приглушенные рыдания, потому что ему нужно выговориться. Он здесь. Ему нужно.
— Я видел тебя раза два, наверно. — Юнги хотел бы, чтобы в подобных ситуациях он не был таким социально неловким. — Может быть, мир что-то говорит мне. Так что я вернулся. Из-за тебя.
За тобой.
— Пожалуйста, уходи, — бормочет Чимин, отворачиваясь от него, все еще закрыв лицо руками, но, по крайней мере, не убегая. — Пожалуйста. Не делай ничего из-за меня. П-пожалуйста. Просто уходи, ты н-не хочешь быть здесь, поверь м-мне.
— Но я здесь. — Ему тоже хочется плакать. — Как жестоко.
— Тебя здесь не должно быть! — кричит Чимин, все еще отворачиваясь, но его плечи трясутся от слез, и Юнги никогда в жизни не видел ничего хуже. — Тебя не было здесь много лет! Я научился жить без тебя! Ты не можешь просто… просто п-появиться и…
Он замолкает, плача в руки и больше не пытаясь это скрывать.
— Ты не можешь просто…
— Я знаю, что я могу, а что нет, — вздрагивает Юнги, потому что это звучит резко, и он не пытается быть таким, он хочет протянуть руку и притянуть Чимина к себе. — Я собирался уехать сегодня вечером. Мне тоже нелегко, понимаешь?
«Заткнись, — кричит его мозг, — заткнись нахрен».
Чимин оборачивается. Подводка на глазах полностью стерлась, щеки окрасились в черно-розовый, а нос покраснел, точно так же, как это всегда было, когда он плакал много лет назад.
От этого Юнги хочет умереть.
— Тогда… — прерывистое дыхание. — Почему ты не ушел?
— Потому что я только и делал, что уходил, Господи Иисусе, Чиминни! — почему он вдруг кричит, он не знает, почему он кричит. — Мне не нравится уходить от тебя!
— Но ты это сделал! Ты уехал! Ты, блин… — Крик Чимина затихает, пока он снова не начинает хныкать. — Ты оставил меня з-здесь.
Он уехал.
Он оставил его.
Боже.
Юнги тошнит.
— Ты бросил меня и… — он выглядит так, будто не может дышать. Его Чиминни. — Слишком поздно… — Еще один прерывистый вздох отчетливо застрял у него в горле. Он задыхается. — Ты не можешь приходить сюда и говорить, что это из-за меня. Ты не можешь…
— Книга. — Юнги не совсем уверен в том, что он сказал, пока не сказал, потому что это не звучит как подходящий ответ, и он тут же жалеет об этом. Почему, почему, почему. — Чонгук сказал. Книга. Кто-то дал тебе мою книгу.
Заткнись, заткнись, заткнись.
Чимин немного ошеломленно оглядывается, сдерживая рыдания, а потом смеется, и это самая болезненная вещь на свете.
— Какая разница, что сказал Чонгук? — стонет он, закрыв лицо и уткнувшись в ладони. — Какая разница, Юнги?
Он не слышал, чтобы он произносил его имя, уже четыре года.
Боже.
В ушах звенит от смущения.
— Это важно, — глухо шепчет он, медленно моргая и вздрагивая, когда по щеке скатывается слеза. — Все это важно, — он прерывается. — Ты важен.
Чимин снова смеется.
Холодный ужасный смех, искаженный его слезами.
Юнги не хочет больше никогда слышать это снова.
— Если бы я был важен, — шипит Чимин, закрывая и снова открывая глаза, и беспомощность практически испаряется из его глаз, грудь вздымается, и он выглядит таким маленьким, таким хрупким. — Меня бы здесь не было.
О Боже.
Нет.
Четыре года.
Вот сколько он не был рядом с Чимином, и теперь он почему-то думает, что он не важен.
Теперь Юнги хочется смеяться.
— Ты сохранил книгу, — снова говорит он, потому что в этом была суть, и на этот раз идет вперед, пока не оказывается в пространстве Чимина. Он все еще немного выше, как это всегда было с ними. Какой-то фактор заземления. Это все ужасно. — И ты сохранил мой автограф.
— Неважно, — бормочет Чимин, но кажется, что он побежден, будто сдался, и пытается отойти, но в каком-то порыве храбрости Юнги хватает его за плечо липкой рукой, другой рукой хватает подбородок и заставляет его поднять голову, чтобы их взгляды встретились, и боже, Чимин выглядит непоправимо сломленным.
Такой хрупкий.
— Это важно, — решительно говорит Юнги, потому что это правда важно. — Чонгук сказал мне, что ты сохранил все это. Это чертовски важно, не смей…
— Я убью его, — бормочет он про себя, но, спотыкаясь, прижимается к груди Юнги и даже не пытается отступить. — Я его… как он посмел?
— Это не его вина, — бормочет Юнги, обхватывая рукой маленькое тело и свободной рукой гладя Чимина по щеке, зная, что через пять секунд он содрогнется и пожалеет об этом. — Я пришел сюда. Он нашел меня. Я пришел искать тебя. Он просто… — он прерывается, когда Чимин прижимается щекой к его рубашке и тихо вздыхает, немного всхлипывая в ткань. — Он только помог мне.
— Я просто не… — Чимин замолкает, словно не зная, что сказать. — Пожалуйста, уходи. — Но маленькие руки крепче сжимают его спину. — Пожалуйста, пожалуйста, уходи, — они сейчас обнимаются, и, боже, как давно это было? — Для твоего же блага.
— Не тебе решать, что для меня хорошо.
Черт, как давно это было?
— Пожалуйста, — умоляет Чимин, и его трясет от слез, но теперь он держится намного крепче, рубашка Юнги сжимается в его кулаках. — Пожалуйста, вернись в Сеул и просто…
Он замолкает, не заканчивая предложение.
Юнги хочет смеяться.
Он прижимает к себе Чимина.
Как давно это было?
— Я остался ради тебя, ты, черт возьми, полный идиот, — бормочет он в его рыжие волосы, закрывает глаза и хочет успокоиться, но это не очень хорошо работает, потому что в ответ он получает только сдавленные рыдания. — Я пришел сюда сегодня ради тебя, разве ты не понимаешь?
— Пожалуйста, — Чимин вырывается из их объятий, но делает это не быстро, а просто медленным, нерешительным движением, как будто не хочет. — Когда я говорю, что тебе нужно уйти, я серьезно. Если тебя поймают, если ты…
Юнги поднимает руку, бледную и липкую, и прижимает ее ко рту Чимина, приглушая ладонью все, что он говорит.
Воздух теперь словно замер, это слабое ощущение, что время остановилось, нависло над ними, как одеяло, и он думает, как, черт возьми, ему удалось через это пройти, от того, что он вообще ничего не делал, до того, что настоящий Чимин прямо перед ним.
Его широко распахнутые глаза измазаны подводкой, и это самое красивое зрелище, которое он когда-либо видел.
Сковывает душу, поглощает разум.
— Ты оставил книгу? — бормочет Юнги, не двигая рукой, и позволяет ей заглушить сдавленный всхлип, вырывающийся изо рта Чимина.
Но он кивает.
О, боже.
— Тебе понравилось?
Он не знает, что делает.
Это просто правильно.
Чимин снова кивает, немного застенчиво, слезы текут из его глаз и падают прямо на край руки Юнги, но это не идет ни в какое сравнение с тем, как его сердце колотится в груди.
Ему понравилось.
Он же, блин…
Ладно.
— Ладно, — почему он такой социально неловкий. — Хорошо, что тебе понравилось.
Он получает еще один кивок.
Думает, может, это какой-то ответ по умолчанию, и убирает руку.
Хотя он хотел бы этого не делать, потому что губы Чимина влажные, дрожащие и приоткрытые, и он смотрит на него с нечитаемым выражением, в котором смешались отчаяние, печаль и счастье одновременно.
Так красиво.
Это, вероятно, не вырвалось бы у него в какой-нибудь другой день, но на самом деле его сводит с ума грубая красота.
И он легко говорит. Легче, чем следовало бы.
— Я тебя люблю.
Дыхание Чимина перехватывает, и он медленно моргает, у него текут слезы, которые Юнги неуверенно вытирает большими пальцами.
— Не с-стоит, — в его голосе нет ни борьбы, ни сопротивления. Просто чистая беспомощность, и в этот момент он благодарит небеса за Чон Чонгука. — Я-я не… я не, я…
— Что ж. — Юнги цокает языком, обрывая его, потому что он не готов его слушать, не готов вообще; он просто кладет обе ладони на щеки Чимина и смакует ощущения. — Тогда надо было дать мне записку.
«Попробуй», — голос Сокджина пронзает его сознание, и он тяжело сглатывает, улыбаясь тихому всхлипывающему смеху Чимина, который получает в ответ. Все, что тебе нужно сделать, — это попробовать.
— Чиминни, — бормочет Юнги, немного наклоняясь вперед, и решает, что хочет снова и снова слышать эту маленькую паузу в дыхании Чимина. — Малыш, ты…
А затем он опускает голову и прижимается губами к его губам.
Он думал об этом раньше, лежа без сна в постели по ночам в дни своей слабости, когда тоска по Чимину была скорее импульсивной, чем привычкой. На что это могло быть похоже, если бы они смогли пройти дальше этих застенчивых чмоканий в те годы.
Чимин приоткрывает губы от прикосновения, немного всхлипывает и тут же решает, что не хочет, чтобы это прекращалось.
Никогда.
— Юнги, — шепчет Чимин, всхлипывая, когда Юнги слегка наклоняет голову, углубляясь, потому что, боже, он так долго ждал этого, что его сердце готово взорваться. — Я…
— Не говори ничего, — бормочет он, отходя назад, пока колени не упираются в кровать позади него, осторожно опускается, а затем садится, а Чимин в его руках, на его коленях, и они целуются, как никогда раньше и представить было нельзя.
Чимин немного отчаянно вцепляется в его пальто и умудряется наполовину стянуть его с плеч, его собственная шапка Санты небрежно спадает с головы.
Юнги только немного возбужден, когда оказывается лежащим на спине поверх кучи чужих и своего пальто, руки в волосах Чимина, и языки переплетаются в каком-то состязании.
Но это не состязание.
Только Юнги и Чимин.
Всегда были Юнги и Чимин.
Может быть, они двигаются немного быстро.
Юнги переворачивает их, и Чимин оказывается на кровати, с широко раскрытыми глазами и измазанными слюной губами, и такой чертовски красивый, словно ангел, распростёршийся только для него. Он полностью сбрасывает пальто с плеч и наклоняется обратно, засасывает нижнюю губу Чимина своими и наслаждается громким стоном в ответ.
Может быть, им не стоило делать это так скоро, они даже толком не поговорили.
— Юнги, — бормочет Чимин ему в рот, поднимая ноги, чтобы обхватить Юнги и притянуть его к себе невероятно близко; Юнги зарывается руками в его волосы. — Т-тебе нужно уйти.
— Тогда отпусти меня.
Никто никого не отпускает.
Нет, рассуждает Юнги, опьяненный ощущением мягких губ на своих. Не слишком быстро. Он ждал годы.
Годы.
— Пожалуйста, — теперь хнычет Чимин, задыхаясь, когда вместо этого Юнги прерывает поцелуй, прикасаясь губами к его челюсти. Отчаянно. Дико. С любовью. С такой сильной любовью. — Пожалуйста, т-ты…
— Хм, — бормочет он, глубоко засасывая Чимина за ухом, и немного стонет, когда Чимин выгибается всем телом к нему и крепко сжимает. Слишком крепко.
Идеально.
— Ты… — Стонет. Чимин прижимается к нему, и они двигаются слишком быстро, он даже не знает, где они. — Я не…
— Блин. — Юнги лениво целует его в щеку, шею, плечо, с которого соскользнула толстовка. — Ты так много говоришь.
Каковы шансы?
Месяцы и годы размышлений об этом, и вот Юнги прижал Чимина к чужому пальто в чертовом борделе.
Идеально.
Они идеальны.
Чимин всхлипывает, крепко дергая рукой маленькие волоски на затылке Юнги, смеется, и это звучит счастливо.
Хорошо.
Юнги тоже счастлив.
Теперь легко забыть, что с ними случилось, и где они, потому что это просто губы на губах и сырое, нефильтрованное счастье, как холодная вода в жаркий день.
Он так долго ждал.
Чимин говорит это, просовывая маленькую руку под рубашку Юнги, царапая его спину и стонет ему в рот.
Стонет ему в рот.
— Я люблю тебя.
Время останавливается.
Юнги чувствует, что все буквально замирает, когда он с Чимином, думает о Чимине, но эти три слова производят такой эффект, будто его головой вперед затолкали в яму, как в пустоту. Но пустота хорошая.
Где слова звучат в его ушах снова и снова.
Он откидывается назад, все еще сидя на бедрах Чимина, и смотрит на него сверху вниз, чуть расширив глаза, и Чимин смотрит на него так же. Глаза Чимина широко раскрыты, толстовка сползла с кожи в странных местах, и он смущенно задыхается, как будто пробежал милю.
Немного беспомощно.
— Скажи это еще раз, — выдыхает Юнги, и его сердце бьется так быстро, что ему кажется, что он вот-вот умрет. — Что ты с…
— Я люблю тебя, — бормочет Чимин, отведя взгляд, и скулит, когда Юнги мягко кладет руку ему под подбородок, снова прижимая лицо к себе.
Он чертовски красив.
Юнги думает, стоит ли ему отвечать.
Интересно, должен ли он поцеловать его.
Как долго он ждал этого?
Он даже не может вспомнить, не может сдержать легкий недоверчивый смех, потому что как он вообще оказался здесь, навис над ним, над своим Чиминни и так небрежно получил ответную любовь. Он хочет ущипнуть себя.
— Я тоже тебя люблю, — просто бормочет он, вместо этого приближаясь, чтобы прижаться губами ко лбу Чимина, и это мягко и нежно, и Юнги никогда не поступал мягко и нежно с Хосоком, но он не может не…
Это естественно.
Он гадает, как долго они могли бы заниматься этим, если бы все не полетело к чертям.
Сколько времени он потерял?
— Не надо, — выдыхает Чимин, отпускает спину Юнги и уверен, что где-то там есть следы от ногтей, но не отступает, продолжая прижимать губы к коже под красной челкой. Даже волосы мягкие. — Пожалуйста, не люби меня.
— Не могу, — пожимает плечами Юнги, опускается губами вниз, оставляет небольшой поцелуй на кончике носа и полностью скатывается с него. Почти пинает себя, когда сразу же пропускает жар тела Чимина.
Такой разбитый
В этот момент ему даже не стыдно.
— Не надо, — повторяет Чимин, садясь и агрессивно вытирая глаза, только больше растирая подводку. — Пожалуйста.
— Не могу, — снова невозмутимо говорит он, улыбаясь уголками губ. — Извини, — он замолкает, а затем: — Я все еще люблю тебя.
— Сумасшедший. — Чимин встает с кровати, и его ноги подкашиваются, это даже немного мило. — Просто безумный. Как всегда… — он спотыкается о собственные ноги, и Юнги, все еще сидящий на пальто, протягивает руку, чтобы поддержать его за запястье. — Такой безумный.
— Я сделал из безумия целую книгу, — соглашается он с легким смешком и чуть ли не руками закрывается от тихого всхлипа в ответ. — Эй, почему ты так много плачешь? Всегда плачешь.
Он не получает ответа, если не считать того, что Чимин вырывает запястье из его хватки.
— Эй.
Тогда Чимин оглядывается на него, и невинный свет в его глазах почти заметно гаснет, как будто кто-то выключил выключатель в его мозгу, и Юнги смущенно моргает.
Чимин снова вытирает глаза.
— Мне надо работать, — бормочет он тихо, застенчиво и немного испуганно. — Работать. Так много работы. Я не могу здесь оставаться. — Как олень в свете фар. Как будто он не может до конца поверить в то, что произошло, и это действительно взаимно. — Мне надо идти.
— Чонгук сказал, что сегодня никто не работает, — замечает Юнги, смеясь над взглядом, который Чимин бросает на него, и ему удается перестать думать о том, что то, что они только что делали, Чимин делает это почти каждую ночь.
— Мне нужно быть на вечеринке, — отрывисто говорит он, направляясь к двери одним быстрым движением, и его отрешенный тон звучит так, будто говорит уже совсем не тот парень, который минуту назад признавался в любви. — Уходи.
— Хорошо.
Здесь должен был быть подвох.
Это слишком просто.
Юнги не бывает просто.
— И было бы неплохо… — снова спотыкается Чимин, цепляясь за ручку двери. — Если бы ты не вернулся.
Это подвох?
Это определенно больно.
— Хорошо, — повторяет он, и как только адреналин выветривается, Юнги снова чувствует онемение. — Хорошо.
— Я… — он крутит дверную ручку, бормочет что-то себе под нос. — У тебя … у нас нет места… друг для друга, — он делает паузу, словно хочет сказать что-то еще, и сглатывает. — Что бы ни случилось, это не… — еще одна пауза. — Пожалуйста, не возвращайся.
А затем Чимин открывает дверь и захлопывает ее за собой, уходя.
Юнги еще некоторое время сидит поверх пальто, глядя на дверь, из которой исчез Чиминни, прежде чем находит в себе мотивацию засунуть дрожащую руку в карман своего брошенного пальто, нащупывая свой телефон, и смотрит на часы сбоку.
9:41
Иисус.
Что, черт возьми, он только что сделал?
Группа: придурки
Вы: проснитесь, я только что обменялся слюной с Пак Чимином и чувствую, что собираюсь тут все перевернуть
Вы: пожалуйста
А потом Юнги садится и смеется.
Что еще ему остается?
