13.1
22 февраля 2024 г., 18:00
Декабрь 2015
Пятница, 25-е, 21:03
Нью-Йорк, США
Чимин пытается вспомнить, его перестало волновать Рождество.
Удивительно, когда праздник превратился в день, когда люди вокруг него слишком много суетятся. Более стабильные люди. Которым на самом деле есть ради чего жить.
Счастливые люди.
Чимин пытается вспомнить, когда в последний раз был искренне счастлив. Он стонет, когда его разум либо становится совершенно пустым, либо возвращает его на несколько лет назад.
Юнги.
Чертов Юнги.
Может быть, проблема в том, думает он, устраиваясь поудобнее на диване в раздевалке, что единственный пример недавнего счастья, о котором он может думать, связан либо с его книгой, либо с этим чертовым автографом.
Ничего больше.
Все Юнги.
И это ужасно, потому что ему нельзя находить счастье в таких вещах, как Мин Юнги. И вообще нельзя быть счастливым.
Но он это делает. Выжигает себя.
Во всяком случае пытается.
— С тобой все в порядке? — Мик тихо бормочет едва слышным шепотом с другой стороны комнаты, и Чимин выглядывает, приоткрыв глаза, все еще прижимаясь щекой к диванной подушке. Он не вытягивает шею в сторону, чтобы посмотреть ему в глаза, потому что в последнее время все ужасно болит. — Тебе нужно еще одно одеяло?
Мне нужна другая жизнь.
— Нет, — пожимает плечами Чимин, плотнее натягивая одеяло, которое у него уже на плечах, потому что на самом деле это не так. Ему тепло и немного влажно, и он предпочел бы не закипеть до смерти, пока у него не появится мотивация спуститься вниз на вечеринку. — Спасибо.
Это забота. Мысль о том, что он должен быть благодарным за то, что люди делают для него хорошие вещи, звучит пусто в его ушах.
Он не думал о том, что не заслуживает того, что у него появилось за эти годы.
Но за эти два года он все еще не заслуживает того, что у него есть, поэтому он полагает, что на самом деле ничего не изменилось.
Он не удосуживается открыть глаза, когда по комнате разносятся мягкие шаги, приглушенные ковром, а затем одна рука ерошит его волосы, а другая трогает лоб.
Холодная.
— Тебя все еще немного лихорадит, — бормочет Мик, и руки убираются. Холод уходит. — Ты уверен, что не хочешь домой?
Домой.
Где, черт возьми, его дом?
Если вспомнить тот единственный клочок бумаги, который он забыл в кармане пальто в конце коридора, звучит так, как будто он где-то дома.
Дома у Юнги.
Боже.
— Нет, — мычит в ответ Чимин, не обращая внимания на жжение в закрытых глазах. — Мне надо работать.
— Не то чтобы это работа, — настаивает Мик, но шаги уже удаляются от него. Негласная капитуляция. — Это просто вечеринка. Я бы предпочел, чтобы ты не помогал, если в какой-то момент ты просто упадешь.
— Не упаду. — Он не упадет. — Я знаю, как себя вести, Микаэль.
Ложь.
Он уже полностью потерял себя за последнюю неделю, но никому не нужно об этом знать.
— Я в этом не сомневаюсь, — бормочет Мик немного скептически. Снисходительно. — Но у нас здесь более чем достаточно помощников, поэтому…
— Я хочу остаться, — перебивает его Чимин, протирая усталые глаза и даже не пытаясь не казаться побежденным. — Пожалуйста. Я хочу остаться. Разреши мне остаться, — хочет он сказать, но у него онемело горло. Он удивляется, как у него вообще появляется желание говорить.
Ему нужно остаться. Ему нужен перерыв в постоянной петле, в которой он застрял уже почти неделю. Он не может позволить себе вернуться в квартиру в одиночестве, не может вынести грёбаной тишины.
Прости, я все еще люблю тебя.
Чимин сдерживает дрожь.
Ему не нужно об этом думать.
Но он уже думает.
Не надо, не надо.
Он не особо реагирует, и если Мик замечает дрожь, проходящую по его телу, он ничего не говорит. Только мычит, а потом замолкает.
Чимин не знает, рад он этому или нет.
Он на пробу позволяет этому звенеть в ушах. Стонет, когда единственное, что на самом деле звучит в ответ, — это голос Юнги, говорящий все и ничего одновременно. Очень похоже на последние пять дней ада.
Какой-то ад Юнги.
Не в первый раз он задается вопросом, не сходит ли с ума.
(Сходит).
— Где Чонгук? — бормочет Чимин после, как ему кажется, десяти лет с треском провалившихся попыток замедлить поток мыслей в голове. Насколько легче была бы его жизнь, если бы не последняя половина этого месяца. Если бы не этот автограф, господи. — Он… я его уже несколько дней не видел.
Ему все равно, где Чонгук. И кто угодно, если честно.
Он просто хочет, чтобы боль прекратилась. Удивляется, когда это он перешел от любви к тишине и своей тихой компании к бардаку в голове.
Юнги.
Все Юнги.
Всегда Юнги.
Мик цокает языком, кажется, что он не сдвинулся со места и выглядит незаинтересованным. Чимин понимает.
— Может, пошел на вечеринку со всеми остальными. — Определенно не заинтересован. — Недавно ушел. Кто знает, чем занимается этот пацан, — снова цокает Мик. — Ты тоже хочешь пойти?
Чимин приоткрывает глаза и сильнее кутается в одеяло. Когда уже почти болят, когда он ловит себя на том, что гадает, каково было бы прижаться к Юнги.
Прости, я все еще люблю тебя.
— Я зайду ненадолго, — пожимает он плечами, уже боясь движений, которые потребуют действительно спуститься вниз, и думает о том, чтобы просто сдаться и вернуться в квартиру и, может быть, немного поспать. Или много. Бог знает, сколько он потерял за последнюю неделю. — Ты тоже заходи. Если хочешь.
— Не люблю вечеринки, — на этот раз усмехается Мик, и звук блокировки телефона разносится по воздуху. — Без меня.
Есть ли у него выбор, хочет он спросить, но в последнюю минуту отказывается, потому что говорить больно.
Ему больно.
Просто кутается и пытается физически заставить лихорадку немного отступить, потому что это чертовски неловко, а Мик, практически нянчащийся с ним, никому не помогает. Особенно ему.
Два года.
Прошло два года с тех пор, как Чимин чувствовал себя полным дерьмом, и все же это чувство снова поселилось в нем, как будто оно никогда не исчезало. Может, оно и правда не исчезало.
Он чувствует себя немного глупо, учитывая, что он хотел только, чтобы Юнги любил его и продолжал любить его и только его, и теперь у него есть реальное подтверждение прямо в кармане пальто, и он понял, что никогда не хотел этого знания.
Руки Чимина дергаются на одеяле, и он сжимает его в кулаки, сдерживая всхлип. Одно дело таскать его с собой с тех пор, как он развернул этот дурацкий листок бумаги. Желание иметь его рядом с собой и, желательно, в кулаке все время — это совсем другое.
Он такой тупой.
Может быть, Чимин драматизирует, наверняка так и есть, учитывая, что он давно перестал думать о Юнги, перестал питать надежды. Перестал желать, чтобы его жизнь была какой угодно другой.
Но теперь его жизнь пошла наперекосяк.
Чертов Юнги.
Он не знает, злиться ему или нет, учитывая, что встреча с Юнги дважды — дважды — так сильно испортила все его эмоции, что он не может ничего сделать, не расплакавшись хотя бы раз, но опять же, никто не виноват, что Чимин такой жалкий, поэтому он решает ни на кого не злиться, даже несмотря на то, что решением Чонгука для его разбитого сердца был прямой поджог.
Поджог — это плохо.
Но печально.
Никто не запрещал ему грустить.
Так что Чимину грустно.
Очень грустно.
И ладно, может быть, он немного злится, учитывая, что тур Юнги закончился несколько дней назад, и теперь он, вероятно, вернулся в Сеул и в свою старую жизнь без Чимина, не заботясь о том, какой след боли он оставил позади.
Он ушел, как и прежде.
Ему не стоило оставлять ложную надежду.
Чимин переворачивается и утыкается лицом в спинку дивана, прежде чем успевает сделать что-нибудь глупое, например, завопить.
Прости, я все еще люблю тебя.
Он думает, как долго это продолжалось бы, если бы Юнги знал, в чем заключается его работа.
На этот раз он действительно позволил слезинке или двум проскользнуть из-за полного отказа открыть глаза. Темнота успокаивает. Ничто не кажется реальным.
Но это реально, все реально в самом дерьмовом смысле, и Чимин не уверен, что у него когда-нибудь хватит умственных способностей, чтобы пройтись по этому списку.
Юнги все еще любит его.
Юнги снова ушел.
Чимин больше никогда не придет в себя. Больше никогда не полюбит, наверное.
Он так много плакал за последнюю неделю, что не уверен, как он вообще жив. Плакал так, что заболел.
Он гадает, как дела у Юнги.
Может быть, таскать с собой автограф повсюду, куда бы он ни пошел, — не лучшая идея, учитывая, что все, что он делает, — это сильно грустит из-за этого, но это успокаивает. Заземляет.
Что, если бы все было иначе?
Что, если бы он мог на самом деле любить Юнги и получать от него любовь в ответ без многих километров между ними и разных образов жизни?
Чимин чертовски ненавидит «что если».
Но ему нравится записка.
Нравится напоминание.
Он немного обеспокоен тем, что знание того, что упомянутое напоминание находится всего в трех комнатах от него, в кармане его пальто, сжигает его душу до основания и в то же время сохраняет ему жизнь, но опять же что не было относительно него за последние несколько дней?
Может быть, именно поэтому он здесь, застрял один в раздевалке с Миком, у которого, похоже, есть дела поважнее, чем нянчиться с убитым горем Чимином, пока все остальные внизу помогают на вечеринке, на которую всем наплевать.
Он бомба замедленного действия. Раньше он ей был.
Никакие слова Чонгука о том, что его чувства оправданы, не мешают ему чувствовать себя мусором.
Юнги все еще любит его.
Юнги здесь нет.
Как будто это было всегда. Чимин и его звездное психическое здоровье против всего мира.
Теперь просто с сокрушительным напоминанием о том, что могло бы быть, если бы жизнь не полетела к черту.
И больше никогда его не увидит.
Прости, я все еще люблю тебя.
Чимин тоже его любит.
Так неудобно.
Он не знает, как остановиться.
Способ вселенной сказать ему, что он не должен этого делать, еще более дерьмовый.
Когда это происходит, Чимин уверен, что наполовину заснул на диване.
Оглядываясь назад, он, вероятно, должен был предвидеть это.
Его жизнь отстой.
Дверь в раздевалку, распахнувшаяся с самым громким хлопком, — первый признак того, что что-то ужасно не так.
Все ужасно не так, думает Чимин, встревоженно вскидывая голову и глядя через плечо, уверенный, что его душа не покинула тело, все ужасно неправильно. Просто еще что-то добавится к списку дерьма, вот и все.
Чонгук, стоящий в дверном проеме с одной ладонью на открытой настежь двери, которая только что ударилась о стену, и выглядит как будто в гневе, — это второй признак того, что что-то определенно не так.
Не убил ли он часом кого-нибудь?
— Господи Иисусе, — рявкает Мик растерянно, схватившись за сердце и привалившись к комоду. Все это было бы смешно, если бы Чонгук не выглядел таким угрожающим. — Какого хрена?
— Нет, — только и бормочет Чонгук в ответ, сердито глядя прямо на Чимина, даже не оглядев комнату. Сказывается ограничеснный английский — Нет, — повторяет он. По-английски.
— Что значит «нет»?
На этот раз Чонгук полностью игнорирует Мика.
Он точно кого-то убил.
Или серьезно ранил.
Определенно.
-Все нормально? — нерешительно спрашивает Чимин, прижимая одеяло к груди для защиты, готовясь оттолкнуть Чонгука если это будет необходимо, потому что его взгляд проницателен и неумолим, и это немного пугает и забавляет одновременно. Что бы это ни было, он хочет отвлечь от себя внимание. — Т…
— Заткнись, — спокойно перебивает его Чонгук. Спокойнее, чем говорит выражение его лица. Он говорит так, будто не выглядит самым злым человеком в мире, и, как всегда, бросает вызов английскому языку. — И иди нахуй, Чимин.
Ладно.
Чимин не понимает, почему отсутствие уважительных суффиксов внезапно вызывает приступ настоящей паники, хотя он всегда просил не называть его хёном.
Это неестественно.
Чимин ненавидит перемены. Особенно когда на него злобно ругаются.
Хорошо.
Это нормально.
Чимин сглатывает.
— Что? — он просто хотел поспать, он даже не любит Рождество. — Что ты сказал?
Он точно знает, что сказал Чонгук. Это просто очень страшно.
(Он бы так не волновался, если бы Юнги не перевернул всю его жизнь, но вот он здесь, убитый горем, лихорадочный и немного напуганный. И сбитый с толку. Всегда сбитый с толку).
— Вставай, — повторяет Чонгук, для выразительности скрещивает руки и прислоняется к двери со странным, ужасающим огнем в глазах. Он зол. — И пойдем со мной…
— Что происходит? — спрашивает Мик с любопытством из угла, но его игнорируют. — Что он говорит?
— Вставай сейчас же, — говорит Чонгук, прожигая взглядом дыры в лице Чимина, который никогда не чувствовал себя более незащищенным. Это говорит о чем-то важном. Как будто Мика вообще не существует. — Пошли со мной.
— Как ты разговариваешь со своим хеном? — огрызается Чимин. Слабая попытка, но он пытается. Откидывается на диван и надеется, что одеяло проглотит его целиком, когда Чонгук переступает порог с каким-то рычанием. Злой. Почему он так зол? — Эй, Чон Чонгук.
— Господи, ты никогда не заткнешься, — Чонгук трясет головой, и это выражение лица было бы забавным в какой-нибудь другой день, когда он не подходил бы к дивану так, будто собирается подраться. — Просто…
Чимин соврал бы, если бы сказал, что следующие четыре или пять с лишним секунд не размыты, потому что это правда, и к тому времени, когда Чонгук заканчивает грубо обращаться с ним и осыпать его проклятиями, которые в основном проходят мимо его лишенного сна лихорадочного мозг, он на ногах, а на голове шапка Санты.
Хорошо.
Это определенно нормально.
У него вообще есть шапка Санты?
Хоть у кого-нибудь из них?
— А теперь вперед. — Чонгук кладет руку ему в ладонь, гнев переплетается с настойчивостью, которую Чимин улавливает теперь, когда он буквально дышит ему в затылок и в ухо; почему руки у всех такие огромные? Почему он такой мелкий? — Нет времени!
— Что происходит? — резко спрашивает Мик, все еще прислонившись к комоду, но в его голосе теперь больше паники. Языковой барьер пугает. Все страшно и развивается слишком быстро. — Что происходит?
— Нет времени, — злость теперь смешана с настойчивостью и отчаянием, и рука, которая не сжимает крепко Чимина, тянется вокруг его талии, удерживая его на месте, а затем он выталкивает его за дверь, игнорируя протесты Мика за спиной. — Нам пора идти, Чимин-хён-ним.
Уважительное обращение.
Чимин чувствует, что снова может дышать.
Только он не может, потому что Чонгук не утруждает себя ожиданием ответа или объяснением того, что делает, просто держит Чимина и тащит по коридору из раздевалки к рабочим комнатам.
— Эй, ты кого-нибудь убил? — предполагает Чимин, скрипя босыми ногами по ковру в прихожей, и понимает, что на нем нет штанов; он напоминает себе перестать использовать толстовки Трэ в качестве платьев. — Что-то случилось на вечеринке?
Глупый вопрос.
Они бегут в прямо противоположном направлении от вечеринки.
В любом случае, это уже не важно, потому что Чонгук слишком сосредоточен на том, чтобы протащить его по коридору, а они определенно направляются к рабочим комнатам.
Нет.
Только не сегодня.
— Сегодня же нет клиентов. — Он знает, что Чонгук не слушает его слабые, панические возражения, но все равно бормочет, потому что он болен и ему холодно, и он никогда никого не ненавидел больше, чем ненавидит Чон Чонгук сейчас. — Сейчас вечеринка, ты забыл? Ты что, нашел нам клиента?
— Ты думаешь, я такой тупой? — бурчит Чонгук, и они, наконец, едва не заносятся и останавливаются перед комнатой, в которой оставили свои пальто. Или, может быть, это был кто-то другой, а у Чимина просто плохая память, потому что все выглядит, черт возьми, одинаково, а у него лихорадка. Или разбитое сердце. — Конечно, я не нашел нам гребаного клиента.
— Тогда…
— Шапки на тебе мило смотрятся, — рассеянно бормочет Чонгук, как будто это подходящий ответ, и слегка поглаживает его рыжую челку, игнорируя писк протеста, потому что это личное пространство. — Ты сегодня дерьмово выглядишь, но сойдет.
— Что ты вообще говоришь? — Чимин знает, что это плохо, когда он не понимает, следует ли ему обижаться или нет, потому что он знает, что плохо выглядит, но ему не нужно говорить, что он плохо выглядит. Его все еще гладят и игнорируют, так что он мог бы вообще ничего не говорить. — Что мы вообще делаем?
Почему они делают вид, что это нормально?
— Помогаем твоей жизни, — это все, что он получает как самое расплывчатое объяснение в мире, а затем Чонгук обхватывает его за талию большой, болезненно твердой рукой и толкает его — их — к двери. — Отблагодаришь позже.
Он хочет пойти спать.
Он не может справиться с этим.
— Эй, Чон, ты можешь просто отпустить меня… — пытается Чимин, пища от удивления, когда Чонгук пинает дверь со всей агрессией человека, которому надоело, но в этом нет никакого смысла. — Чон!
— Почему ты продолжаешь меня так называть! — Чонгук злится; он почти хватает Чимина и толкает его в комнату, как будто он ничего не весит, и он никогда не был так напуган. Испуган и немного рассержен. — Хочешь, чтобы я звал тебя Пак? Пак!
— Эй! — Он спотыкается, ковер царапается под ногами, а шапка ненадежно свисает с его волос. Он даже на любит шапки.
Чонгук смотрит на него со странным, непроницаемым выражением лица, когда он не двигается, просто делает шаг назад в комнату и очень сожалеет, что не надел штаны, потому что чертовски холодно.
Злость. Острая необходимость.
Что-то другое.
Разочарование?
Этого не может быть.
— У меня дела есть! — стонет он, раздраженно вскидывая руки. Он знает, что они оба знают, насколько это большая ложь. Нет у него дел. — Я должен помочь Ханне, я не могу просто сидеть здесь, что ты вообще…
— Ты когда-нибудь заткнешься! — кричит Чонгук, и его гнев не имеет смысла, потому что с ним не обращаются так без объяснений, когда он болен, боже милостивый; он хватает Чимина за плечи со странной агрессией, которая, кажется, пульсирует прямо через его толстовку и проникает в его вены. Его немного трясет. — Ты когда-нибудь!..
А затем его толкают прямо на середину комнаты, и что-то огненное мелькает в глазах Чонгука, потом он крепче сжимает его толстовку и разворачивает его на месте.
Не самая лучшая идея, когда голова Чимина кружится весь день.
Протест вертится у него на языке, плаксивый и капризный, потому что он болен, а теперь на него орут и таскают, и ему это не нужно, его жизнь и так отстой, какого черта…
И еще кто-то в комнате.
Ой.
Ладно.
Чимин быстро исправляет список всего, что пошло не так на прошлой неделе и разрушило его жизнь, ответ замирает в горле, и ощущение, которое кажется смехотворным, как будто он только что пропустил шаг вниз по лестнице, омывает его волной холода.
Сплошная паника.
Он болен.
Убит горем.
Когда он был болен и убит горем, с ним так грубо обращался Чон Чонгук, которого он хочет убить, не считая тех дней, когда он из ниоткуда доставал мороженое.
Мин Юнги смотрит на него.
Он моргает.
Чимин инстинктивно моргает в ответ. Чувствует, как грудь сжимается, но даже не замечает, что не может дышать, потому что не пытается.
Мин Юнги смотрит на него.
— Да господи боже! — восклицает Чонгук ему в ухо, тряся его за плечи, но не может, черт возьми, не может, не может, не может, не может. — Да что с вами не так?
А что, если…
— Чего? — ему удается выдавить хрип, горло пересохло, а эмоции в хаосе, потому что он думал об этом на прошлой неделе, снова и снова, о том, что было бы, если бы он снова увидел Юнги.
Если бы они встретились снова.
Что, если бы он не уехал в Корею?
Он не уехал.
Он здесь.
И Чимин не может дышать.
— Хён-ним, мать твою, — он чувствует, как его проталкивают дальше в комнату, но в то же время не чувствует ничего. Все будто замерло, и Юнги смотрит на него. — Вы двое буквально плачете друг из-за друга, но когда вы… перестаньте пялиться и, блядь, поговорите друг с другом!
Еще один толчок.
Чимин низко всхлипывает.
— Привет, — бормочет Юнги, засунув руку в карман пальто и выглядя так легко и красиво, что это должно быть почти незаконно. — Привет, — еще одна пауза. Чимин задерживает дыхание, или, может быть, он вообще никогда не дышал по-настоящему. — Чиминни.
Нет.
Пожалуйста, не надо.
Чимин напоминает себе, что ему нужно дышать.
Он не может. Воздух застревает в горле, которое как будто чем-то забито.
Мин Юнги смотрит на него.
— Я иду вниз на вечеринку, и если ты пойдешь за мной, хён-ним, клянусь богом, — говорит Чонгук где-то справа от него, тыча пальцем ему в грудь, но все кажется слишком громким и далеким одновременно. Как будто он под водой. — Просто поговорите друг с другом, он пришел поговорить с тобой. Это поможет.
Он пришёл поговорить
Юнги пришел поговорить с ним.
Пожалуйста.
— Что? — всхлипывает он, делает тихий вдох, потому что голова кружится, и хватается за толстовку, чтобы унять тревожную дрожь в пальцах, потому что о чем вообще Юнги может хотеть с ним говорить. Он ничего не стоит, так почему. — Что?
Юнги здесь, чтобы отвергнуть его? Юнги знает, какой он жалкий?
Юнги сожалеет о книге? Об автографе? О своей любви?
Как в этом замешан Чонгук?
О чем он хочет поговорить после стольких лет?
— Черт, — Чонгук толкает его прямо на середину комнаты, но Чимин не может вспомнить, о чем спрашивал, потому что шум в ушах усилился, и любовь всей его жизни наконец здесь, и хочет поговорить с ним, и не находится за многие километры от него, и они сейчас только «что, если» и ничего больше. — Не выходите из этой комнаты, пока не разберетесь со всем. Спасибо!
Он даже не слышит, как Чонгук уходит, пока дверь в комнату не хлопает, и остаются только он и Юнги.
Наедине.
Юнги в своем красивом пальто, со светлыми каштановыми волосами и самым мягким выражением лица, как будто Чимин — лучшее, что он когда-либо видел в своей жизни.
Нет.
Он хочет потрясти головой, чтобы очистить ее, но не может заставить себя пошевелиться, заговорить, сделать хоть что-нибудь.
Этого не может быть.
Юнги не хочет его.
Он не может хотеть его.
Прости, я все еще люблю тебя.
О, нет.
— Привет, — повторяет Юнги мягким голосом и кладет руку на затылок, как он всегда делал раньше. Какой-то нервный тик, вспоминает он. Чимин помнит. — Эм.
Неловко.
Они неловкие.
Они никогда не были неловкими.
Скажи что-нибудь.
— Ты не… — Он вздрагивает, гадая, когда простое приветствие в его голове превратилось во что-то, что вырывается у него без контроля. Он винит в этом панику, которая плывет по его телу, просачивается сквозь его голос. — Тебя не должно быть здесь.
Это правда.
Он не должен быть в борделе.
Он не должен разрушать новую жизнь Чимина.
Сквозь спертую грудь и непреодолимую панику из-за того, что Юнги, возможно, хотел вытащить из публичного дома, он понимает, что да. Они были неловкими. Последние два раза. В ту ночь так давно.
Они были неловкими.
Они всегда будут ужасно неловкими.
Он не может позволить этому убить себя.
— Ну, — умолкает Юнги, нарушив повисшую тишину, и эмоции Чимина срываются, когда срывается голос Юнги. — Тебя тоже.
Чимин поднимает бровь, сглатывает и пытается взять себя в руки, пока его не стошнило на ковер.
О чем он говорит? Конечно, он должен быть здесь.
Здесь он работает.
Это…
Чимин смаргивает слезы.
Это дом.
— То есть, — Юнги снова нарушает тишину, его голос становится немного высоким, а тон торопливым. — Я не знаю, я…
Чимин тоже не знает.
— Пожалуйста, уходи, — тихо обрывает он Юнги, потому что его голос такой глубокий и красивый, и он ничего не заслуживает; вздрагивает, когда задыхается, потому что нет, он не может, ему нужно защитить Юнги от этого места, от его присутствия. — Пожалуйста. Тебе не положено… тебе здесь не место, я не…
— Тебе здесь тоже не место, — огрызается Юнги — огрызается — на него, засовывая обе руки в карманы пальто, и Чимину хочется закричать. Кричать ему, чтобы он ушел.
Накричать, чтобы он остался.
— Я знаю, что меня здесь быть не должно.
А что, если…
Только этим они и будут.
— Тогда уходи, — пожалуйста, останься. — Почему ты… — Чимин подавляет всхлипы, стонет и воет громче, когда вспоминает подводку, которой Ханна накрасила его в последнюю минуту перед уходом, потому что она потечет, и он снова станет уродом. Он опускает голову, потому он всегда был красивым, но он неудачник. Почему ты продолжаешь приходить сюда, почему ты не можешь просто…
Не спи ни с кем другим, пожалуйста, пожалуйста.
Пожалуйста, не возвращайся, забудь обо мне.
— Из-за тебя, — перебивает его Юнги собранным голосом, и это не правильный ответ, это не … Это заставляет Чимина достаточно поднять голову и посмотреть вверх, и он жалеет об этом уже через полсекунды, потому что он уродлив, и они чертовски несовместимы. — Из-за тебя, — повторяет он, делая шаг вперед, а потом назад, как будто не знает, что делать. — Я пришел сюда тогда. И я пришел сюда сейчас. Из-за тебя.
Чимин этого не заслуживает.
Почему Юнги вообще…
Он обрывает свои мысли громким всхлипом, позволяет ему вырваться и пытается заглушить свои мысли в звуке.
Слишком внезапно.
Все слишком внезапно.
— Чимин, — тихо говорит Юнги, и Чимин едва понимает, что голос Юнги, произносящий его имя, — его самая любимая вещь в мире, и он хочет слышать это снова, и снова, и снова. На этот раз, когда Юнги делает несколько шагов вперед, он не отступает назад.
Это небольшое движение, он приближается, но беспомощность, которая распространяется по телу Чимина, угрожает задушить его.
Он так больше не может.
Тех раз в коридоре и в магазине было достаточно.
Он не заслуживает большей близости.
— Ты даже, блядь, не знаешь, что это за место! — Уходи, ненавидь меня, уходи, уходи, уходи, спасайся из этого места. — Что ты несешь, из-за тебя, ты вообще…
— Бордель, — перебивает его Юнги, просто и мягко, и достаточно резко, чтобы заткнуть его, его и его эмоции, и все это причиняет десятикратную боль, когда он понимает. — Я знаю, где я, Чимин. Я не тупой.
Он знает.
Он знает.
Чимину кажется, что кто-то душит его изнутри, потому что он понятия не имел, что он знает.
Он не может сдержать громкие уродливые рыдания, закрывает лицо руками, потому что он такой урод, урод, урод, он никогда не будет достаточно хорош.
— Тогда, — он не может дышать. Он знает. — Тогда ты знаешь, кто я.
Пауза.
— Ну да, — отвечает Юнги мягко и тихо. В его голосе нет ни намёка на осуждение или отвращение, и Чимин рыдает сильнее, потому что не знает, на самом деле, согласен ли он с этим.
Почему он не испытывает отвращения, почему он не отталкивает?
— И ты… — пожалуйста, обними меня. — Ты все еще здесь.
Это возможность сделать заявление, ответ на которое он особенно не хочет слышать, потому что он хочет только отказ, но на самом деле он хочет только, чтобы все это закончилось, и чтобы его обняли, и Господи, он так запутался.
— Ну да, — повторяет Юнги как будто удивленно, и это бессмысленно, потому что почему он не говорит Чимину, какая он отвратительная шлюха, разве он не знает? — Уже столько времени прошло между нами…
А что, если он хочет кричать.
Мы — это просто «что, если».
«Что, если» не случается.
Чимин прикрывает рот рукой и всхлипывает, всхлипывает и не хочет останавливаться, пока не упадет замертво.
— Я видел тебя раза два, наверно. — Пожалуйста, остановись. — Может быть, мир что-то говорит мне. Так что я вернулся. Из-за тебя.
Но я грязный.
Чимину хочется кричать.
Он должен защищать Юнги от всего, что, по его мнению, он делает правильно. Отворачивается от него и просто плачет.
— Пожалуйста, уходи. — Останься. — Пожалуйста. Не делай ничего из-за меня. — Он этого не заслуживает, он этого не заслуживает, черт возьми, он этого не заслуживает. — П-пожалуйста. Просто уходи, ты н-не хочешь быть здесь, поверь м-мне.
— Но я здесь, — Юнги все еще говорит своим мягким голосом, ни разу не огрызаясь, и Чимин не уверен, что хуже. Как жестоко.
— Тебя здесь не должно быть! — на этот раз он действительно кричит, потому что как он может так спокойно относиться к этому, когда его собственные внутренности разрушаются, и ему хочется плакать, умереть, заползти в его объятия и никогда не отпускать. — Тебя не было здесь много лет! Ты бросил меня, ты бросил меня. Я научился жить без тебя! Ты не можешь просто… просто п-появиться и…
Оставить мне записки, в которых говорится, что ты все еще любишь меня, хотя в последний раз, когда ты сказал мне, что любишь, я сломал все твое существо, хочет он сказать.
Но он не говорит.
Просто плачет.
— Ты не можешь просто… — Он не знает, как закончить предложение, и поэтому рад тому, что Юнги перебивает его, даже если он говорит как будто сердито.
Хорошо.
Дай мне то, что я заслуживаю.
— Я знаю, что я могу, а что нет. — Он сердится. Хорошо, хорошо, уходи. — Я собирался уехать сегодня вечером. Мне тоже нелегко, понимаешь?
Не оставляй меня, не уходи.
Прости, я все еще люблю тебя.
Чимин судорожно сглатывает, оборачивается, чтобы посмотреть на Юнги, потому что он сейчас уйдет и никогда не вернется, и ему нужно впитать его лицо, ему нужно увидеть.
Увидеть своими не заслуживающими этого глазами, и, боже, он такой красивый и выглядит таким беспомощным и побежденным.
Это все его вина.
— Тогда, — он хочет сказать Юнги, что все нормально и что ему не нужно ничего чувствовать к нему, потому что он — просто комок грязи, но все, что выходит, — это прерывистое дыхание. — Почему ты не ушел?
Пожалуйста, не уходи.
— Потому что я только и делал, что уходил, Господи Иисусе, Чиминни! — Юнги наконец, наконец кричит, и Чимин почти отшатывается, но мозг напоминает ему, что он заслуживает того, чтобы на него кричали. Однако даже в гневе его голос — самая красивая вещь в мире. — Мне не нравится уходить от тебя!
Ох.
Ох.
Тогда Чимин тоже кричит, чтобы подавить трепет в сердце, потому что он не может привязаться к мысли о том, что Юнги не хочет уходить.
Чтобы раздавить себя.
— Но ты это сделал! Ты уехал! Ты, черт возьми… — Но голос срывается в середине предложения, и он всхлипывает и чувствует себя дерьмовым и неблагодарным, потому что как Юнги должен был остаться после того, как он так сильно причинил ему боль много лет назад? Снова всхлипывает, когда реальность той жизни, которую он для себя создал, омывает его волнами неловкости, и он хочет умереть, боже милостивый, неужели он может умереть? — Ты оставил меня з-здесь.
Это не его вина, что ты чертовски непривлекателен.
— Ты бросил меня и… — как и все. — Слишком поздно… — Чимин не понимает, что вообще сейчас говорит, слова сами слетают с губ, потому что легче свалить вину на Юнги, чем признать боль в сердце, потому что он разрывается надвое, и они двое — просто «что, если», почему никто этого не понимает? — Ты не можешь приходить сюда и говорить, что это из-за меня. Ты не можешь…
Я не заслуживаю тебя.
— Книга, — бормочет Юнги в ответ, перебивая, и Чимин тут же замолкает. Он чувствует то ли смятение, то ли усталость и и немного жалеет, что вообще рассказал Чонгуку обо всём этом, потому что иначе он не застрял бы в этой комнате. — Чонгук сказал. Книга. Кто-то дал тебе мою книгу.
Ох.
Чимин смотрит на него, распахнув глаза, и Юнги смотрит в ответ, его светлые волосы падают ему на лицо, и он выглядит таким же сломленным, как и чувствует себя внутри, и нет, он не может снова сломить его.
Все, что он делает, — это ломает Мин Юнги.
А потом он смеется, потому что, что еще, черт возьми, он может сделать, далекие воспоминания о стольких Рождествах назад, когда он впервые держал в руках эту книгу, нахлынули на него, как неприятная волна эмоций, о которых он никогда не просил.
— Какая разница, что сказал Чонгук? — говорит он, не успев подумать, закрывает лицо, потому что он уродливый, такой уродливый и жалкий, и он не хочет участвовать в этом. Он жалеет, что показал Чонгуку эту книгу. Жалеет о новой встрече с Юнги. — Какая разница, Юнги?
Есть разница, кричит его мозг, а шум в ушах настолько громкий, что удивительно, как он вообще может слышать, что говорит Юнги.
— Это важно, — шепчет Юнги, и слеза, стекающая по его щеке, обжигает Чимина до глубины души, потому что все, что опять заставляет его плакать, как всегда, черт возьми, всегда… — Ты важен.
На этот раз Чимин не колеблясь отвечает и смеется, холодно и безжизненно, потому что это лучшее, что он слышал от Юнги, и это даже ни хрена не правда.
— Если бы я был важен, — шипит он, закрыв глаза, чтобы успокоиться, пока его не стошнило, потому что он не имеет значения, он ничто. — Меня бы здесь не было.
Я был бы с тобой, в твоих руках.
Но это не так.
Юнги молчит, прежде чем снова заговорить, но его ответ не звучит так, будто он готов останавливаться на этом, останавливаться на том факте, что Чимин не имеет значения.
— Ты сохранил книгу, — его голос мягкий, нежный, и он всего этого не заслуживает. — И ты сохранил мой автограф.
Пожалуйста, нет.
— Неважно, — бормочет Чимин, потому что это правда неважно, и он убьет Чонгука за то, что тот много болтает. За то, что влез не в свое дело.
Он делает шаг назад, в сторону от Юнги, и думает, не стоит ли ему просто сбежать, потому что это слишком много и в то же время мало. Все это время он мечтал об этом и потерял сон за последнюю неделю, но теперь, когда Юнги здесь, из-за него он не знает, что делать.
Все, о чем он мечтал, — это Юнги, пришедший за ним.
Но он отказался от этого. Теперь он не знает, что делать.
Его легкое неуверенное отстранение не остается незамеченным, но он не ожидает, что Юнги протянет руку и схватит его за плечо, чтобы удержать на месте, и Чимин почти всхлипывает, потому что прикосновение вызывает мурашки на спине, и он хочет этого, но не заслуживает, и это хуже всего.
Хуже всего.
Юнги снова протягивает руку и другой рукой берет его за подбородок, заставляя поднять голову, чтобы они смотрели прямо друг на друга, и Чимин вздрагивает, потому что он выше и красивее и внимательно смотрит на его уродство.
Он этого не заслуживает.
Он хочет умереть.
— Это важно, — тихо говорит Юнги, не ослабляя хватку и держа Чимина даже чуть крепче, и у него все пересохло в горле. Они так близко, ему просто нужно немного наклониться и… — — Чонгук сказал мне, что ты сохранил все это. Это чертовски важно, не смей…
Чертов Чонгук.
— Я убью его, — бормочет Чимин, ненавидя упоминание о нем, потому что всего на одну короткую секунду он забыл, где они были. Он был счастлив.
Они все еще «что, если».
Тогда Чимин немного покачивается, задыхаясь от осознания того, что он, наверно, никогда не будет так близко к Юнги, как сейчас, где он может сосчитать все свои ресницы, если захочет.
Он слаб.
Слаб, с разбитым сердцем и в ужасе.
Одна только сила этого чувства заставляет его двинуться вперед, совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы обрушиться прямо на Юнги, прямо ему в грудь, и это так тепло.
Что, если.
— Я его… как он посмел? — слабо бормочет он, не находя в себе силы отступить, потому что он так давно не чувствовал, как Юнги вот так прижимается к нему, и ему хочется разрыдаться до хрипоты и остаться так навсегда. Он не понимает, что он сказал или о чем говорит Юнги, когда отвечает.
— Это не его вина, — говорит он, но Чимин просто концентрируется на ощущении большой, сильной руки, которая обвивает его талию и прижимает еще ближе, и он не отталкивает.
Он готов разрыдаться.
Немного всхлипывает, когда Юнги протягивает свободную руку, чтобы погладить его мокрую щеку, которая не прижимается к нему.
Он этого не заслуживает.
— Я пришел сюда. Он нашел меня. Я пришел искать тебя. Он просто… — Чимин смутно понимает, что они говорят о Чонгуке, но не обращает на это внимание. Он думает о том, что Юнги пришел его искать. Он знает, кто он и что делает. Он все же пришел искать его. Чимин всхлипывает при этом, потому что насколько недостойным чьей-то любви он может быть физически и морально. — Он только помог мне.
Чон Чонгук.
— Я просто не… — фыркает Чимин, не зная, благодарить ли звезды или проклинать их, потому что Юнги здесь, в его объятиях, от него приятно пахнет и ему тепло. Он чувствует себя как дома. — Пожалуйста, уходи, — в конце концов решает он, крепче вцепившись сзади в пальто Юнги, потому что ему будет этого не хватать, и он не может позволить себе привыкнуть к этому, он не может — … Пожалуйста, пожалуйста, уходи
Юнги тоже обнял его обеими руками, крепко и тепло, и его нос уткнулся в эту ужасную шапку Санты, и Чимин трясется всем телом.
— Для твоего же блага, — хнычет он в воротник пальто, и он серьезно, потому что не может привыкнуть к этому, и что если их поймают.
Не в первый раз за одну и ту же ночь, когда он собирался просто спать, реальность его положения обжигает его, как кислота.
— Не тебе решать, что для меня хорошо, — говорит Юнги, гладя его спину, и это больно, больно, что он этого не заслуживает.
— Пожалуйста, — всхлипывает он, тщетно пытаясь унять дрожь в своем теле, и вцепляется в пальто более высокого мальчика тисками, что, вероятно, не помогает, потому что Юнги нужно уйти, а не возвращаться. — Пожалуйста, вернись в Сеул и просто…
Просто что?
Он не знает что.
Вернись к своей жизни, встреть кого-нибудь и забудь обо мне, дай мне сгнить.
Наверно.
— Я остался ради тебя, ты, черт возьми, полный идиот, — Юнги отвечает как обычно, губы касаются его челки и находятся в опасной близости ко лбу; немного снисходительно, немного дразня.
Делает их возможными, когда он так говорит, и Чимин ненавидит его за это. Он тихо всхлипывает, потому что они никогда не будут возможны, почему он не может понять. — Я пришел сюда сегодня ради тебя, разве ты не понимаешь?
Он понял.
Он просто не хочет.
Он этого не заслуживает.
— Пожалуйста, — хнычет он, побежденный и поверженный, и отпускает, немного отступает, потому что этого уже достаточно, и он не может, иначе он просто умрет. Не вынесет, когда Юнги снова уйдёт. Ему нужно остановить это. — Когда я говорю, что тебе нужно уйти, я серьезно. Если тебя поймают, если ты…
Они убьют тебя.
Никогда в жизни Чимин не чувствовал себя более беспомощным.
Он чувствует себя еще более беспомощным, когда Юнги не дает ему договорить, прижимая теплую руку ко рту, и каждое его прикосновение только обжигает лихорадочную кожу, настолько, что он больше не может винить в этом лихорадку.
Он вообще мало что может и просто решает смотреть на парня, который почему-то зациклился на отвратительном, недостойном «я» так безоговорочно, что это разрывает его на части снова и снова.
— Ты оставил книгу?
Тогда Чимин тихо всхлипывает, потому что они уже в миллионный раз говорят об этой книге, и он не знает, как сказать так, будто он просит жалости.
Или любви.
Но, Боже мой, хочет ли он любви.
Он кивает.
Нет смысла лгать.
Легкая улыбка мелькает в уголках губ Юнги, и это самое завораживающее, что он видел за весь день.
За всю неделю.
— Тебе понравилось? — его голос низкий, грубый и наполнен такой любовью, такой нежностью, всем тем, чего Чимин не заслуживает.
Но ему понравилось.
И, возможно, если Юнги успокоится, он быстрее уйдет, что даст ему возможность выбраться из этого места и никогда не оглядываться назад.
Так что он снова кивает и фыркает, когда слезы падают прямо на край руки Юнги, и это лишь немного смущает.
— Ладно, — говорит Юнги, немного наклоняя голову. — Хорошо, что тебе понравилось.
Чимин снова кивает.
Это хорошо.
Он просто этого не заслуживает.
Чимин почти хватает бледную руку, когда она отрывается от его губ, хочет схватить ее и никогда не отпускать, но не хватает.
Наступает какая-то неприятная тишина, и Юнги снова смотрит на него с той же напряженностью заискивающими распахнутыми глазами, в которых читается мягкий голод, как будто он так долго ждал этого.
Так долго ждал его.
Чимин тоже.
Чимин не может к этому привыкнуть.
Не может привыкнуть к тому, что Юнги находится в его личном пространстве и смотрит на него так, будто он самое красивое существо в мире, когда наступит завтра, и он окажется в постели с кем-то другим, грубым и неумолимым, а не с Мин Юнги.
Но к тому времени, когда он найдет в себе силы убежать, сбежать, оттолкнуть его, будет уже поздно.
Слова уже разносятся по комнате, голос Юнги мягок и нежен, и он больше не может убегать. Нельзя делать вид, что этого не было.
— Я тебя люблю.
Чимин солгал бы, если бы сказал, что не представлял себе этого раньше.
Он и Юнги вместе, и любовные признания, и «что, если», но вот они.
Что если.
Однако теперь, когда слова вырвались наружу и повисли в воздухе, густые и настоящие и такие приятные на слух, сердце Чимина замирает и заходится одновременно.
Они больше не «что если».
Но в таких обстоятельствах кем еще они могут быть, и это ужасно.
Любить Мин Юнги ужасно.
Чимин задыхается, моргая и вызывая новый поток слез, которые Юнги вытирает большими пальцами, и он тоже дрожит, понимает он.
Они оба в раздрае.
Им обоим так больно.
Это было бы поэтично в другой день.
— Не с-стоит. — Пожалуйста, люби меня. Он никогда не чувствовал себя более беспомощным, чем сейчас, потому что Юнги нужно спастись, но что он может, когда не хочет, чтобы его спасали. — Я-я не… я не, я…
Я шлюха, я отвратителен, я недостоин и причиняю тебе боль, я глупый, я такой глупый.
Он хочет сказать так много, даже слишком много, но Юнги прерывает его цыканьем и тихим смешком, неподходящим для ситуации, в которой они оказались.
— Что ж. — Он быстро проводит большими пальцами по его щекам, и Чимин гадает, красив ли он сейчас. Он задыхается, когда Юнги сжимает его щеки ладонями, и прикосновение мягкое. Такое мягкое. Чимин отвык от мягких прикосновений. — Тогда надо было дать мне записку.
Ответ настолько типичен для Юнги, что вызывает у Чимина неконтролируемый смех, но, может, это оттого, что его руки мягкие, и он прикасается к Чимину, как к чему-то драгоценному. Но это не так.
Как будто он важен.
Но это не так.
Может быть, Юнги видит беспомощные слезы, наворачивающиеся в его глазах, и выражение его лица, потому что сколько бы надежд кто-то ни возлагал на Чимина, это долго не продлится. Он этого не заслуживает.
Может быть, он их видит.
Может быть, нет.
Но он немного наклоняется, бормоча самое любимое слово Чимина во всем мире.
— Чиминни.
А Чимин больше не может сдерживать судорожное дыхание, не контролирует его, потому что он этого не заслуживает, но он все равно это получает, и он жадно хочет еще, еще, черт возьми, еще.
— Малыш, ты… — Юнги слегка облизывает губы, и Чимин решает, что нет, может быть, это его самое любимое слово в мире, потому что его так часто называют малышом каждую ночь, но никто не может произнести это так, как он.
Никто не может влить в слово столько любви. Никто не может надеяться так, как Мин Юнги.
И так же быстро, как начинается вихрь мыслей, он останавливается, когда Юнги прижимается к нему и прикасается губами к его губам.
Впервые почти за неделю голоса в его голове полностью замолкают.
Чимин целовал многих людей за последние два года.
Языки в его горле, губы на его губах, давление на его рот.
Он ко всему привык.
И все же, когда он с тихим звуком прижимается к губам Юнги, больше от шока, чем от чего-то еще, он понимает, что никогда в жизни его по-настоящему не целовали.
Потому что как кто-то может вложить так много в одно-единственное прикосновение и сделать так, чтобы это ощущалось как чистая любовь, как, как, как?
— Юнги, — шепчет он, затаив дыхание, ему в рот и снова стонет, когда Юнги наклоняет голову и целует его глубже, сильнее, прямо в губы, и он никогда не чувствовал чего-то более интенсивного. — Я…
Перестань говорить, перестань говорить.
— Не говори ничего. — А затем его мягко тянут вперед, вниз и к кровати, и впервые с тех пор, как он начал работать, движение к кровати не вызывает у него приступов ужаса и вины.
Это возбуждает его.
Так не должно быть.
А потом он опускается на колени к Юнги, и все, о чем он думал, вылетает из его головы, остаётся только ощущение губ, кожи и рук, и он не чувствует себя грязным из-за этого.
Только на мгновение.
Чимин тихо стонет в рот Юнги, трясущиеся руки тянутся к воротнику его пальто и толкают его вниз, вниз в его руки, просто вниз вниз вниз, и отчаяние от желания почувствовать Юнги рядом с ним никогда не обжигало так, как сейчас.
И он не чувствует себя грязным из-за этого.
Он этого не заслуживает.
Он не заслуживает уверенных любящих прикосновений и рта Юнги на своем, но он позволяет себе не чувствовать себя грязным из-за этого и, черт возьми, как долго он ждал этого?
Как долго?
Как, черт возьми, долго?
Он издает тихий писк, когда особенно сильно дергает Юнги за рукава пальто, и они оба опрокидываются на кровать поверх кучи пальто, но Юнги даже не вздрагивает, не прерывает поцелуй ни на секунду, просто зарывается бледными руками в рыжие волосы Чимина, чтобы удержать его на месте.
Его шапка как-то пропала.
Ему плевать.
И он удивлен.
Удивлен, что Юнги так же отчаянно в этом нуждается, как и он сам.
Удивлен, что у него может быть кто-то еще в мире, чистый, нормальный, а он здесь, прицепился к нему, как будто ждал всю свою жизнь.
Чимин в ужасе.
Он издает еще один писк, когда Юнги с легкостью переворачивает его, так что на этот раз его собственная спина прижимается к кровати, той самой кровати, на которой он работал так много раз, но на этот раз все по-другому, потому что Юнги нависает над ним и сбрасывает с него пальто, откидывается назад и притягивает нижнюю губу Чимина к своей.
Это та же самая кровать, но это не то же самое.
Ощущения такие хорошие.
Нет.
Они спешат.
Они не могут к этому привыкнуть.
Чимин не может к нему привыкнуть.
— Юнги, — стонет он ему в губы, упирается ногами в бедра Юнги и притягивает его так близко, как может, потому что его бедра голые и холодные, а Юнги такой чертовски теплый и любящий, и он не может привыкнуть к этому. Он протягивает руку, чтобы провести по его красивым, красивым светлым волосам. — Т-тебе нужно уйти.
Пожалуйста, не уходи.
Пожалуйста, сделай так, чтобы было хорошо.
— Тогда отпусти меня, — голос Юнги звучит хрипло, сексуально и заставляет его держаться крепче. Тревога в его голове даже не кажется реальной, потому что это единственное, что сейчас имеет значение, и это тоже не кажется реальным.
Чимин не понимает, сон ли это.
Лихорадочная галлюцинация.
— Пожалуйста, — хнычет он в поцелуй, и его пугает, что он вообще не просит Юнги уйти. Он не знает, о чем просит, и просто тихо вздыхает, когда губы покидают его и вместо этого приземляются на его кожу, челюсть, шею, мочку уха. — Пожалуйста, т-ты…
Юнги просто хмыкает в ответ, обрывает его, поднимает губы за ухо и посасывает.
Это приятно.
Это не должно быть хорошо.
Почему так хорошо?
Чимин обхватывает рукой Юнги, впивается в плечо и держит, не в силах сдержаться, когда его тело полностью выгибается над кроватью, потому что почему это так приятно, почему Юнги делает это, почему Юнги не может просто уйти.
Ему нужно попросить его уйти.
Сейчас же.
— Ты… — пытается он, но прерывается всхлипом, потому что это так приятно. — Я не…
…достаточно хорош для тебя. Достаточно чист для тебя. Сделан не для тебя.
— Блин. — Это все, что Юнги бормочет ему в кожу, оставляя поцелуи повсюду, и это единственное, чего Чимин когда-либо искренне желал, и он даже этого не заслуживает, и они движутся так быстро, а он просто. Не может. — Ты так много говоришь.
Его тон заставляет Чимина забыть.
Тот же скучающий, протяжный тон, который у него был много лет назад в Ларчмонте, когда он относился ко всем вокруг как к помехам, это его суть, это настоящий Юнги.
Это заставляет его забыть, где он, кто он, кто такой Юнги, и всего на секунду он позволяет себе притвориться. Притвориться, что кровать под ним — его собственная, та, которую он не видел уже два года, снова притвориться, что ему шестнадцать, что Юнги никуда не уезжал, и все в порядке, и любить — это нормально.
Нормально — заслуживать это.
Всхлипывает с каким-то смешком и снова притягивает Юнги.
Забывает.
Слишком хорошо забывает, потому что ему шестнадцать, а Юнги восемнадцать, и все в порядке, и его руки под рубашкой Юнги, и они целуются, и они не хотят, чтобы его отец поймал их и…
— Я люблю тебя.
И ничто никогда не казалось более правильным, скользя мимо его губ прямо в чьи-то еще.
Ничто никогда не будет так неправильно.
Юнги резко откидывается назад, как будто в шоке, глаза широко раскрыты. Он никогда не выглядел более красивым, чем сейчас, губы распухли от поцелуев, а глаза только для него.
Он этого не заслуживает.
Но боже, как бы он этого хотел.
И так же легко, как забыл, он вспоминает.
И беспомощность снова накатывает.
— Скажи это еще раз, — выдыхает Юнги, запыхавшись, такой красивый. Чимину хочется протянуть руку и прикоснуться к нему. — Что ты с…
— Я люблю тебя, — тихо бормочет он, отворачивая голову, потому что не заслуживает этого, почему Юнги просто не уходит, почему, почему. Он издает тихий стон, когда Юнги нежно берет его за подбородок и заставляет их взгляды снова встретиться.
Такой красивый.
Такой непринужденно красивый.
Такой не его.
Как всего на одну секунду он ослабил бдительность? Как позволил Юнги просочиться обратно в его кожу после того, как он так старался смыть его и не пускать, потому что он не заслуживает этого и не может любить.
Юнги смеётся, легко и беззаботно, и эхо разносится по комнате. Самый красивый звук, который Чимин слышал за долгое время.
От этого сердце сжимается в груди, потому что почему это не может продолжаться, как он вообще сюда попал?
Он думает о вечеринке внизу и едва сдерживает всхлип, потому что, конечно же, это не продлится долго, как он вообще мог подумать…
Юнги откидывается назад и прижимается губами к его перегретому лбу, и мысли Чимина тут же останавливаются, потому что как он может вложить столько любви и нежности в простое прикосновение?
— Я тоже тебя люблю, — тихо шепчет он ему в волосы, и мир на секунду останавливается.
Чимин любит Юнги.
Юнги любит Чимина.
И они самые болезненные «что если».
— Не надо, — бормочет он в ответ, уже в отчаянии отпуская спину Юнги, за которую он так отчаянно цеплялся, потому что он жаждет этого, жаждет его, но не может. Ему нельзя, и он не может привыкнуть к этому, не может привыкнуть к тому, что работа может ощущаться так хорошо, хочет, чтобы Юнги отступил от него, чтобы он мог уйти с миром. — Пожалуйста, не люби меня.
Пожалуйста, люби меня, пожалуйста, спаси меня.
— Не могу, — Юнги горячо проводит губами к носу, оставляет мягкий поцелуй на его кончике и отталкивается от изголовья кровати. Это одновременно успокаивает и разбивает сердце.
Сердце Чимина замирает, когда он понимает, насколько безопасно он себя чувствовал, как растерянно он себя чувствует, как сильно он не хочет убивать Чонгука за то, что тот подтолкнул его к этому.
И как сильно он этого хочет сейчас, потому что его надежды не оправдались, и он хочет немного умереть.
— Не надо, — тихо повторяет он, садится и трет глаза, потому что они так сильно болят, теперь, когда они остановились, когда уже никак не заткнуть голоса в его голове. — Пожалуйста.
Пожалуйста, считай меня просто отвратительной шлюхой.
— Не могу, — повторяет Юнги тоже с легкой улыбкой на губах, почти дразня. — Извини. Я все еще люблю тебя.
Пожалуйста, не надо.
Чимину хочется завыть, вес этого проклятого листа бумаги где-то на кровати, на которой они сидят, немедленно тянет его вниз, и нет, Юнги все еще любит его и ненавидит себя.
У него миллион вопросов в голове.
Почему Юнги здесь? Как Юнги вообще нашел это место?
Почему Юнги до сих пор в Америке?
Почему Юнги все еще любит его?
Почему Чонгук вмешался?
Почему все так завертелось?
Это лихорадочная галлюцинация?
Миллион вопросов, но он проглатывает их все.
— Сумасшедший, — вместо этого бормочет он, отталкиваясь от кровати, потому что не может к этому привыкнуть, не может, не может… — Просто безумный. Как всегда… — тихо стонет он, спотыкаясь о собственные босые ноги, и думает, почему Юнги не прокомментировал отсутствие у него штанов. Интересно, почему, когда Юнги хватает его за запястье, чтобы не дать ему упасть, по его позвоночнику проносится острая искра.
Интересно, почему Мин Юнги так сильно на него влияет.
— Такой безумный.
Сумасшедший, потому что любишь меня.
— Я сделал из безумия целую книгу, — дразня, говорит Юнги, немного смеясь, но это лишь вырывает рыдание из его усталого тела, потому что его книга — его дурацкая книга, и они никогда не смогут быть вместе. — Эй, почему ты так много плачешь? Всегда плачешь.
У меня нет тебя.
Придурок.
Он высвобождает запястье из бледной руки Юнги, проклиная свой мозг за то, что тот сразу пропустил это.
— Эй, — снова слышится этот мягкий голос. Чимину хочется плакать.
Он должен остановить это, прежде чем один из них снова серьезно пострадает.
Слишком много надежд.
Слишком.
Затем он оборачивается, почти жадно вглядываясь в лицо Юнги, милые кошачьи глаза, взлохмаченные светлые волосы, припухшие от поцелуя губы, все… Потому что он не позволит себе сделать это снова.
Он не может.
Заставляет себя остановиться и чуть ли не всхлипывает, когда это не работает, поэтому просто снова вытирает глаза, пряча их, потому что он такой очевидный.
— Мне надо работать, — выдавливает он, немного спотыкаясь из-за желания заплакать, потому что почему все не может быть просто хорошо. — Работать. Так много работы. — Ложь, ложь, ложь. Я не могу здесь оставаться. Мне надо идти.
— Чонгук сказал, что сегодня никто не работает, — невозмутимо говорит Юнги и мило смеется, когда Чимин беспомощно поворачивается и смотрит на него, потому что пожалуйста, нет, и он убьет Чонгука, как он посмел вмешаться?
— Мне нужно быть на вечеринке, — бормочет он беспомощно и знает, что это ложь, знает, что не может помочь с вечеринкой после того, что только что произошло, но ему нужно убираться. Он должен защитить Юнги. — Уходи.
Наступает тишина, и он использует ее, чтобы быстро подойти к двери, потому что он хочет только остаться, но еще хочет, чтобы ни один из них не попал в беду.
— Хорошо, — единственное, что произносит Юнги, и это больно, чертовски больно, потому что почему Юнги не пытается его остановить?
Почему ему все равно?
Но это хорошо.
Хорошо, что ему все равно.
Так немного проще.
— И было бы неплохо… — Чимин мысленно ругается, когда снова спотыкается о воздух, босые ноги неприятно царапают ковер, а дверная ручка ощущается ледяной под его пальцами. Если он выйдет за эту дверь, то больше никогда не увидит Юнги. Он останавливается, потому что ему нужно защищаться. — Если бы ты не вернулся.
Пожалуйста, не отказывайся от меня.
— Хорошо, — повторяет Юнги немного отстраненно. — Хорошо.
Это больно.
— У меня… — он неуверенно поворачивает дверную ручку, ипо щекам стекают еще слезы. — У тебя … у нас нет места… друг для друга. — Это так больно. — Что бы ни случилось, это не… — Это было прекрасно, пожалуйста, не оставляй меня. — Пожалуйста, не возвращайся.
А затем он рывком открывает дверь и выпрыгивает из нее, пока не наделал глупостей, например, заплакал и стал умолять Юнги остаться.
И он бежит.
Это тот же самый коридор, что и раньше, тускло освещенный и населенный ужасами происходящего здесь, но теперь он другой для Чимина, когда ноги несут его по ковру за угол, дыхание прерывается, глаза обжигает слезами, потому что почему, почему, почему.
Он так хорошо справлялся без Юнги, строя новую жизнь и делая то, к чему был готов, что он заслуживал, а теперь все разрушено. Теперь у него снова появились надежды, надежды, о которых он даже не смел думать за последние два года, мечты и обещания Мин Юнги и то, на что это будет похоже, если он поцелует, обнимет и полюбит его, на что было бы похоже, если бы его работа действительно приносила удовольствие.
У Чимина не может быть надежд и мечтаний в этом месте.
Он не может, он не может, он не может.
Раздевалка пуста, когда он наконец влетает в дверь, и свет выключен, но он даже не может задуматься о том, куда пошел Мик или почему он не последовал за ним и Чонгуком, потому что какая разница, куда пошел Мик, когда Юнги идет дальше по коридору, такой чертовски красивый и влюбленный в него.
— Хватит, — выдыхает он, закрывает дверь и спотыкается в темноте, пока каким-то образом не сваливается на кушетку и, наконец, не позволяет конечностям подогнуться под ним, рухнув в кучу эмоционального истощения, слез и боли. Столько боли, он умрет. — Пожалуйста, хватит.
Все сомкнется на нем, и он умрет.
Он думал, что боль прошлой недели была ужасной, возвращение в депрессию, от которой он так старался оправиться, невыносимая грубая боль от осознания того, что Юнги все еще любит его, но это…
Ничто не сравнится с этим.
Потому что теперь грубая боль сочетается с еще большей, и ощущением губ Юнги на его губах, и тем фактом, что Юнги любит его.
Знает, кто он, знает, что это за место, но все еще любит его.
Чимин сворачивается в клубок и утыкается в спинку дивана, содрогаясь от холода и дрожи в теле, сожаления, боли. Так много боли.
Хрипло рыдает и впервые за долгое время кричит на мир за жизнь, которую ему дали, которую он создал для себя, и это причиняет боль.
Ему больно.
Очень больно.
