12.1
15 февраля 2024 г., 18:00
Декабрь 2015
Среда, 23-е, 18:09
Сеул, Южная Корея
Хосок знает, где-то за пределами самых глубоких, самых эгоистичных уголков своего разума, что не позволяет свободе горчить.
Он никогда не позволяет себе быть свободным, не сейчас и никогда, особенно когда дело доходит до таких вещей, как его тупая, страстная влюбленность в Мин Юнги, которая давно выдохлась, но в то же время нет. Как огонь, вспыхивающий достаточно агрессивно, чтобы сжечь всю его жизнь дотла, но который ему медленно удалось потушить за эти годы.
Достаточно того, что она больше не обжигает его, но все еще горит, и одно неверное движение может сжечь его.
Трудно описать, что чувствует Хосок: может быть, можно сравнить это с огнем — вот почему он весь такой глубокомысленный и без друзей, — но он понимает, что потерял свое право как на Юнги, так и на озлобленность.
Это не его место.
И все же, когда он медленно просыпается от послеобеденного сна, завернувшись в теплые простыни, а тело чувствует себя более вялым, чем было последние месяцы, грубое чувство горечи и правоты захлестывает его волнами.
Даже несмотря на дезориентацию и жесткую смену часовых поясов, глубоко въевшуюся в кости, он знает, что позволил себе это.
Привилегию, которой у него нет.
Но он не может себя остановить; даже если раздражение и очень-очень легкая грусть не оправданны, они все равно растекаются по жилам.
Полуденное солнце, светившее несколько часов назад, когда они прилетели, давно село, и теперь сквозь тонкие занавески в спальне Хосока не пробивается свет, в комнате темно, и воздух наполнен тишиной.
А еще очень тяжелое осознание того, что Юнги здесь нет.
И после того, что случилось, после того, как они заставили его решиться, наверное, уже никогда не будет.
И Чон Хосоку нельзя расстраиваться из-за этого.
Нетушки.
Он ругается себе под нос, раздраженно отбрасывая одеяло с агрессией, которой пытается избавить себя от боли, и сует ноги в любимые розовые домашние тапочки Джина. Они подходят для всех и так знакомы, в чем он сейчас очень нуждается.
И дело в том, что Хосок знает, что эмоционально реагировать на происходящее очень глупо, учитывая, что он сам сказал Намджуну и Сокджину, что Юнги заслуживает шанса на счастье, но когда он вяло спускается по лестнице, засыпая на ходу, и бесится — на самом деле переживает свое разбитое сердце, — он ничего не может с собой поделать.
Он отказался от тоски по Юнги полтора года назад, когда понял, что это не принесет ему ничего, кроме боли и крайнего раздражения, и поклялся никогда больше не надеяться.
Он сдался.
Тогда почему, черт возьми, все еще больно?
Хосок не помнит, что именно выбило из его головы идею о том, что они когда-нибудь преодолеют эту тупую договоренность. Наверно, он просто понял разницу между тем, кто смотрел на него, словно он был прекрасным центром вселенной — хотя, честно говоря, ни для кого он центром не был, особенно для Юнги — и кем-то, кто смотрел на него так, как будто он был мимолетным красивым лицом в мире других, более красивых лиц.
Перестал питать ложные надежды.
И даже если он озлоблен, эгоистичен или что он там чувствовал с тех пор, как сел в самолет домой, он не опустится до обвинений Юнги.
Он искренне пытался забыть. А если не мог, то в этом не было ничьей вины, ни его собственной, ни чьей-либо еще.
Юнги заслуживает счастья.
Счастье Юнги всегда было с Чимином.
Кто такой Хосок, чтобы вмешаться в это уравнение?
Он все это знает, знает, что он взрослый человек, и чувствует себя немного глупо, и все же вот он здесь, сгорбился над кухонной стойкой и сердито подливает молоко в хлопья, эгоистично надеясь, пусть совсем чуть-чуть, что Юнги откажется от их предложения.
Что он будет здесь, с ними, с ним, будет спать из-за смены часовых поясов где-нибудь в спальне наверху.
Но его здесь нет.
И это нормально.
Во всяком случае, лучше бы так и было.
— Ты похож на труп, — сонно сообщает Намджун, растянувшийся на диване в гостиной, закутавшийся в одеяло и выглядящий таким же отупевшим, как и Хосок. Быстрый взгляд в телефон говорит ему, что в Нью-Йорке сейчас четыре часа утра, так что тут некого винить. — Как будто тебя фура сбила.
— Спасибо, — бормочет Хосок, расчетливыми движениями кладя в рот ложку хлопьев, и удивительно, как он вообще может шевелить конечностями. — Хочу сейчас тебя сбить фурой. Беги, — сухо добавляет он, многозначительно перекрывая возгласы отвращения Намджуна, и осторожно опускается на мягкие подушки, позволяет тому уложить ноги себе на бедра хотя бы для того, чтобы на что-то поставить тарелку.
— Я тебе стол, что ли?
— Конечно, — фыркает Хосок, рассеянно потирая висок, потому что он внезапно разрывается от боли, или, может быть, он просто онемение как-то незаметно прошло. Странная неподвижная тишина, повисшая над лофтом, только сильнее звенит в ушах. — Где Джин?
— В магазине, — бормочет Намджун, закрыв глаза рукой и уткнувшись лицом в диван, и не похоже, чтобы его это сильно заботило, и это странно. Еще более странно, что у Сокджина есть силы, чтобы пойти магазин. — Как же я устал.
— Ага, — согласно мычит он, запихивает в рот еще хлопьев и мертвыми глазами смотрит на пустой экран телевизора перед журнальным столиком, надеясь, что у него появится мотивация поискать пульт. — Иди спать.
— Пойду, если ты понесешь меня, — бормочет Намджун, фыркая, когда Хосок поворачивается, чтобы посмотреть на него, как он надеется, с презрением. — Шучу. Я подожду Джинни.
— Вы такие противные. — И так оно и есть.
Любовь зла.
Все так противно.
Он хочет, чтобы Намджун прервал наступившую тишину, потому что, как бы ни страдало его горло, когда он произносит хотя бы слог, он мертв и хочет, чтобы его обняли, и еще, может быть, нож, чтобы он заколоть кого-нибудь. Желательно себя.
Как он мог быть таким глупым, как он мог не заметить, что ходит по кругу, пока не стало слишком поздно?
Чертов Мин Юнги.
Должно быть, это отразилось на его лице, потому что Намджун сонно моргает, глядя на него.
— Что случилось?
— Хм? — Хосок бросает на него взгляд, барабанит пальцами по своей теперь уже пустой тарелке и рассеянно кусает губу. — Что?
Он точно знает, что сказал Намджун, но не готов к разговору.
— Я спросил, — пауза. — Что случилось?
— Ничего не случилось.
— Ты выглядел так, будто хотел спрыгнуть с балкона второго этажа, — пожимает плечами Намджун, лениво потирая рукой бедро Хосока, зажатое под его собственным. — Все нормально?
В его тоне есть что-то, что выдает его, выдает, что он знает.
Или знает, или то, что Хосок все время счастлив, и любое падение настроения или грусть на лице воспринимается так же серьезно, как угроза взрыва в доме.
Он то ли благодарен, то ли раздражен.
— Нормально, — пожимает плечами Хосок, выдавливая из себя улыбку, которая, как он надеется, выглядит искренней, потому что помимо эгоистичной грусти, он чертовски устал и у него джетлаг. — Все нормально.
— Хосок.
— Серьезно, просто немного устал, — может, уже можно просто помолчать? Он почти смеется над иронией: тишина кричит ему в уши, но и тема тоже. — Да ладно тебе.
Намджун как будто хочет сказать что-то еще и практически произносит имя Юнги, прикусывает язык и кивает, к большому облегчению Хосока.
— Ладно.
— Да.
Тишина.
Господи.
— Когда вернется Джин? — бормочет он, наклоняясь над Намджуном, чтобы поставить тарелку на журнальный столик, и удобно откидывается на подушки. Это глупый вопрос, бессмысленный, но тишина действительно сжирает его заживо. — Он не устал?
— Ты же знаешь, какой он, — голос Намджуна сразу же смягчается, становится ласковым, легким и любящим, и Хосок почти ненавидит то, насколько он завидует. — Он хотел, чтобы мы все были сыты. Но он до этого поспал.
К черту любовь.
И немножко к черту Сокджина.
— Да, это хорошо, — и правда. — Что еще случилось?
— Я пролежал на диване часа два? — Намджун смеется, лениво показывает пальцем вокруг себя, и Хосока совсем не задевает сама глупость вопроса. — И у меня ужасный джетлаг.
— У меня тоже, — фыркает он в ответ, смутно желая, чтобы у него было больше хлопьев, чтобы утопить в них свои печали, потому что он хочет лечь спать, но еще даже не семь вечера, а он застрял под неуклюжими конечностями Намджуна.
Слабый.
Вот какой он.
Хосок не уверен, говорит ли он сейчас о смене часовых поясов или о своих эмоциях.
— О, кстати. — Намджун зевает, и кажется, что ему все равно, о чем говорить. Хосок его понимает. — Насчет того, что происходит. Похоже, в соседний дом кто-то заехал.
Хорошо, он действительно понимает.
Ему тоже плевать.
Абсолютно все равно. Лофт по соседству стоял пустым и без жильцов, сколько они себя помнят, может быть, даже задолго до того, как кто-то из них въехал, и маленькая табличка «Продается» послушно стояла и в дождь, и в снег, и в солнце на переднем дворе.
Они и так шутили, подбивая друг друга пойти и сбить ее, потому что взрослые тоже так делают, и то ли потому, что недвижимость была пошло дорогой, то ли потому, что ее преследовали демоны прямо с девятого круга ада, но дом так и не продали.
Ни разу.
Теория Намджуна заключалась в том, что привидением была сама вывеска о продаже, учитывая, что она всегда возвращалась на следующее утро, если кто-то из них пытался ее украсть.
Юнги просто думал, что все это чушь собачья.
Нет.
Ему сейчас не нужно думать о Юнги.
Так-то Хосок мог бы и поддержать тему, если бы так не устал, может, он бы пошутил об этом как-нибудь, но из-за разбитого сердца и боли в голове единственное, что он может выдать, — это раздраженное бормотание.
— Да?
— Да! Джин как-то сказал, что вывеску убрали со двора, но я не знаю, почему он обратил на это внимание, — ласково фыркает Намджун, закрывает глаза, и в груди Хосока снова возникает это раздражающее чувство — зависть. — Может, стоит их проведать потом. Предупредить обо всей этой мистике.
Когда я не буду умирать.
— Что за мистика? — бормочет он, вытягивая руки над головой, и стонет, когда его позвоночник пронзает вспышка боли. В какой-нибудь другой день он будет хихикать и выдумывать демонов, чтобы вместе с Намджуном отпугнуть богатых людей, и мысленно готовиться к тому, что Сокджин накричит на него позже. Но не сейчас.
Прямо сейчас он просто хочет свернуться калачиком в постели и умереть, не думая о светлых волосах и красивых глазах.
Черт возьми.
— Пойду я снова спать, — он убирает ноги Намджуна со своих бедер и медленно встает, жжение в собственных ногах и немного в сердце застает его врасплох. — Я так устал.
— Ага, иди, — машет ему Намджун, свернувшись калачиком и снова зарывшись лицом в диванные подушки, и если он знает или улавливает его тон, то ничего не говорит. — Я подожду Сокджина.
Хосок коротко кивает, смотрит на пустую тарелку из-под хлопьев на кофейном столике, пожимает плечами, оставляет ее там и возвращается наверх, в святилище спальни; он рискует тем, что Сокджин обязательно отчитает его за несоблюдение правил дома и необходимость убирать за собой.
Он не может вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя таким разбитым.
Единственный приходящий на ум случай, когда Хосок страдал, — это когда ему не удалось поступить в танцевальную академию, когда ему было двенадцать. Это ощущение, что он разбит и сваливается в драматическую яму разбитых мечтаний, не посещало его последние девять лет.
Некрасиво вывалившись на балкон, он горько смеется, закутывается в одеяло и сжимает в холодном кулаке смятую пачку сигарет и зажигалку, голова раскалывается от мыслей о разбитом сердце и о том, что это тупо, что он тупой.
Мин Юнги разрушил его.
Может, лучше постараться заснуть, отдохнуть от джетлага, а не заворачиваться в тепло и вертеть зажигалку в холодных пальцах; он неуверенно выхватывает сигарету и игнорирует тот факт, что Сокджин потом обязательно его отчитает.
Но опять же, это знание ему не повредит.
Не то чтобы Хосоку было больно.
Еще один горький смешок. Он неуклюже зажигает сигарету, надкусывая ее зубами, и плотно закутывается в одеяло, потому что, как бы он ни нуждался в облегчении, зимой в Сеуле чертовски холодно.
Хосок далеко не заядлый курильщик. Он достаточно привык, чтобы выкуривать пару пачек, но недостаточно, чтобы полностью привыкнуть к ощущению дыма, наполняющего легкие, тепла, распространяющегося по телу, как лесной пожар, и он вздыхает с облегчением. Может, ему стоит злиться на то, что это никак не облегчает настоящую боль внутри, но опять же, он должен злиться и на себя за то, что в первую очередь это чувствует.
Но он не ребенок.
Он фыркает, выпускает дым в ночной воздух и смотрит на тихую улицу. В некоторых окнах горит свет, но вокруг царит тишина, из-за которой это место похоже на какой-то город-призрак богачей.
Хосоку никогда не нравился их район, ни до, ни после того, как он въехал по просьбе Юнги — гребаного Юнги — потому что для него все было слишком безжизненно, не так, как дома в его городе, где все всех знают и царит суматоха.
Теперь, однако, теперь он рад тишине. Интересно, не сошел ли он с ума.
Хосок никогда не любил молчать. Он самый веселый, самый громкий в их доме ленивых старых пердунов.
Но опять же, он никогда не влюблялся, и не отказывался от любви, и не убеждал себя, что это не будет больно, потому что это действительно больно, черт возьми, это так больно, что он не выдержит.
— Черт, — бормочет он, втягивая больше дыма, чем, нужно, и пытается полагаться на него, чтобы чувствовать себя менее дерьмово. — Да ладно.
И так же быстро, как он желал тишины, она разбилась вдребезги.
Хосок никогда не сможет передохнуть.
Тишину прерывает бормотание, словно ответ из безмолвного воздуха, но достаточно громкий, чтобы он услышал его и растерянно прислушался, но к тому времени вокруг него снова тихо, только тяжелое одеяло холодной тишины.
Что бы он ни чувствовал, он уверен, что сегодня ночью пойдет снег.
Он выпускает еще немного дыма в воздух, вместе с ним вырывается туманное дыхание.
В каком-то смысле это даже поэтично.
Но он совсем не поэт.
— Эй, — глубокий голос на этот раз не бормочет, а звучит немного резко и идет откуда-то справа от него, и он резко поворачивает к голову, сигарета все еще свисает у него изо рта, а бровь приподнята к отросшей челке, потому что за все годы, что он курил на своем балконе и жил здесь, никто ни разу не вмешался в его ночные бдения, ни разу. А их было так много.
Жутковато.
Черт.
Сначала он ничего не видит, только тускло освещенный балкон лофта рядом с их домом, освещенный как будто тусклой лампы в спальне за дверью, и Хосок понимает, что это лофт с привидениями, тот, что с новыми жильцами.
Теперь, когда его голова, забитая дымом, а не мыслями о Юнги, немного прояснилась, ему немного больше любопытно, чем раньше, кто именно снял проклятие Выставления на продажу, которое всегда висело над этим местом, как дурное предзнаменование. Интересно, стоит ли проявить наглость и заговорить с обладателем голоса, сказать ему, что в его доме обитают привидения.
Хорошенько его напугать.
Не стоит.
Обладатель голоса заставляет Хосока первым испугаться.
Свет на балконе немного смещается, за ним следует копошение, и как раз когда он с любопытством приглядывается, чтобы увидеть, кто издает звуки, с пола поднимается парень, невидный раньше, резкий, темный и такой высокий, Хосок почти не стыдится нечеловеческого визга, вырвавшегося из него, потому что какого хрена он делал на полу.
— Ой! — Парень-Скример наклоняет голову, на секунду, когда их взгляды встречаются, его лицо озаряет любопытство, и тени из комнаты позади него падают под правильным углом, делая его похожим на демона из ада. Это немного тревожно, но по-человечески.
Хосок призвал его. Он теперь его будет преследовать. В этом доме много призраков.
— Я напугал тебя?
Да ладно.
— Нет, — врет он, надеясь, что они смогут притвориться, что последних трех с половиной секунд не было, и выпускает еще больше дыма в воздух и поворачивается, чтобы посмотреть на улицу.
— Ах. — У Парня-Скримера хватает наглости казаться удивленным. — Извини, что напугал. Я хотел поговорить, но потом что-то уронил.
Хорошо.
Оправдан.
— Надеюсь, ты нашел, что потерял, — нерешительно говорит Хосок, не удосужившись спросить, о чем именно они собирались говорить, пока его душа не покинула тело, потому что он явно никогда не видел этого парня. Он скашивает взгляд. Сейчас парень опирается на боковые перила своего балкона и выглядит не так устрашающе, как десять секунд назад.
Ему плевать, правда.
Это просто вежливость.
— Да, — в голосе его соседа слышна улыбка, как будто незаинтересованность в ответе ускользнула от него, и Хосок неохотно поворачивается к нему лицом, потому что, как бы дерьмово он себя ни чувствовал, он ненавидит, когда его игнорируют, и он ненавидит, когда на него не обращают внимания, и предполагает, что другие люди чувствуют то же самое.
Парень улыбается, когда получает все внимание, и это одновременно и мило, и раздражает.
— А ты?
Что?
Что?
— Что я?
— Нашел, что потерял? — Как будто вопрос очевиден.
— Я не… — Хосок смотрит на свои ноги, а затем на зажигалку в своей руке с небольшим замешательством. — Я ничего не потерял.
Кроме всей моей жизни разве что.
Парень-Скример весело улыбается, но ничего не говорит.
Он странный.
Ладно.
Они молчат достаточно долго, чтобы Хосок докурил свою сигарету и задавил окурок под ногой, нахмурившись, когда розовый тапочек Джина наступил на него, и душа отреагировала мгновенным обещанием не показывать Джину грязный след.
Тем не менее, парень-Скример не перестает смотреть на него ни на секунду, и это откровенно нервирует.
Ночь становится все прохладнее, и он дрожит от холода, прижимая к себе одеяло, словно броню. Он замечает, что у его соседа на балконе только тонкая футболка и, кажется, боксеры.
Призрак.
Он не может быть человеком, не на таком холоде.
— Тебе не холодно? — тихо бормочет Хосок больше себе, чем парню. Он закуривает еще одну сигарету в качестве предлога, чтобы остаться снаружи еще немного, потому что в его комнате тепло и слишком много воспоминаний, с которыми он не хотел бы сейчас оставаться.
— Я так просто не замерзну, — пожимает плечами парень, но все равно трет голые руки, словно замерзает. — Я родился зимой, понимаешь?
Он не понимает.
— Да, логично, — пожимает плечами Хосок, лениво выпускает дым и смотрит, как из-за угла на их улицу выезжает машина. Машина Джина, замечает он.
Взрыв шума в мертвой, темной тишине улицы.
Но опять же, в этом весь Сокджин.
Еда.
Пожалуй, ему нужно перестать курить, пока его не заметили.
Потому что, если его застукают за курением, Сокджин будет не столько отчитывать его за это, сколько понимать, почему он курит, а Хосоку сейчас совсем не нужна жалость или воодушевляющие разговоры о Юнги.
— Дети, родившиеся зимой, не мерзнут.
— Я родился в феврале, — снова пожимает плечами Хосок, гасит ногой едва начатую сигарету и смс ехдствомне просто ехидством на лице. — Я замерзаю.
— Ты один такой, наверно, — смеется он тогда, у него странное глубокомысленное лицо, которое почему-то согревает его изнутри больше, чем дым. — Я могу ходить голым по снегу, если очень захочу!
— Это замечательно. — Пауза; он перегибается через балкон, чтобы увидеть, как Сокджин выходит из машины с раздражающей грацией балерины, и понимает, что ему нужно убраться к черту с балкона. — Ну, было приятно познакомиться, но мне холодно, поэтому я иду обратно.
— Хорошо, сосед! — Парень-Скример приветственно поднимает руку и слегка улыбается, и почти невозможно не улыбнуться в ответ, потому что его улыбка такая милая и квадратная, с десятью миллионами фунтов энтузиазма, как будто Хосок — лучшее, что он когда-либо видел за весь день. — Я ваш новый сосед! — добавляет он с опозданием, машет полуодетой голой рукой в темноте своего балкона, улыбка ни разу не исчезает с его лица. — Если ты не заметил!
— Я так и надеялся, — Хосок подавляет желание дотянуться до очередной сигареты и с улыбкой отходит от перил, протягивая руку к двери. — Иначе это было бы вторжением в чужую собственность.
Ловко.
— О нет, я здесь уже два месяца, — хихикает парень — хихикает — и поднимает бровь. — А вот тебя здесь не было.
— Ага, — он толкает балконную дверь, и ручка холодит его ладонь. — Я уезжал. Может, поэтому мы и не встречались, — теплый воздух спальни бьет Хосоку в лицо, и он упускает часть о своем туре, не зная, насколько осведомлен этот парень. — Я Хосок.
— Да, я знаю, — он получает в ответ пренебрежительный взмах руки, за которым следует ухмылка. — С ютуба, да? Я думал, что узнал тебя.
Ладно.
Парень в курсе.
— Да, я снимаю танцевальные видео и все такое, — он едва прикусывает язык, чтобы не сказать имя своего канала, потому что это немного нагло даже по его меркам.
Парень-Скример щелкает языком, осознавая это.
— Ага! Я тебя точно знаю! Ты всегда в моих реках, потому что я слушаю Юнги-хёна.
О господи.
Ни минуты покоя.
— Ага, — Хосок стискивает зубы и вежливо кивает, пытаясь не обращать внимания на боль в сердце при произнесении имени, потому что все же шло так хорошо. Он ставит одну ногу на мягкий ковер на полу своей спальни. — А ты?..
Это просто вежливость.
Парень-Скример задумчиво прикусывает губу и расплывается в улыбке, его лицо в тени, так что зубы немного блестят в лунном свете. Внизу Сокджин шумно отпирает входную дверь.
— Не думай, что ты уже что-то сделал, чтобы заслужить мое имя.
Хосок моргает.
— Чего?
— Скажи Юнги-хёну, что я желаю ему хорошей ночи и хорошего тура, — усмехается парень, быстро сменяя тему, как будто только что не сказал одну из самых странных вещей, и убирает руки с перил. Боль, которая пронзает сердце Хосока, определенно не здорова, потому что Юнги даже здесь нет. — И тебе тоже спокойной ночи.
— Спасибо, — бормочет Хосок, едва улавливая мимолетное: — А от сигарет у тебя будет рак легких! — прежде чем он закрывает за собой балконную дверь и оставляет позади холод и надоедливую задницу Юнги.
Замечательно.
Его жизнь прекрасна, спасибо.
