trying to behave (but you know that we never learned how)

      Басы все еще гремят в клубе, когда Юнги, наконец, слезает с кровати и спускается по лестнице, и настроение у него хуже, чем было за последние месяцы, как будто постоянная паническая атака, но он совсем не паникует.       Просто грудь болит. Сильно болит.       — Может, любовь стоит сопроводить справочником, — фыркает он, с трудом спускаясь по лестнице в горячий, шумный воздух бара, потому что понятия не имеет, что вообще делает. Или что сделал.       Потому что что он вообще должен делать, если любовь всей его жизни говорит, что любит его в ответ, но потом просит никогда больше не возвращаться?       Что он вообще должен делать, когда любовь всей его жизни — проститутка.       Он выуживает телефон из кармана пальто, стараясь не думать о том, как Чимин оттолкнул его, и смиряется с тем, что об этом, скорее всего, не написано ни в одном справочнике.       Единственный человек, который ответил на его прерывистые сообщения, — это Намджун, а в групповом чате уже полный бардак.       Группа: придурки       Джун: ЧТО       Джун: ПОДОЖДИ ЧТО ТЫ СКАЗАЛ СЛУЧИЛОСЬ?       Джун: доброе утро кстати       Джун: НО ЧТО?       Джун: И ЧТО ЗА ЧОНГУК       Юнги фыркает, кладет руку на перила и убеждается, что безопасно сошел со ступенек, прежде чем напечатать ответ, потому что он не хотел бы упасть и сломать себе шею прямо сейчас, не тогда, когда его жизнь уже болит.       Вы: коллега Чимина       Вы: уже почти полдень, Джун       Вы: но да. Я позвоню, когда доберусь до отеля, я очень запутался.       Вы: когда успокоюсь? Но типа. я сейчас с ума сойду       Вы: скоро буду       Это ложь.       Юнги уже сходит с ума.       Я тебя люблю.       Пожалуйста, не возвращайся.       — Какого хрена, — бормочет он, осторожно проскальзывая сквозь толпу потных пьяных людей, и прикидывает, не стоит ли ему еще выпить, но отказывается от этого, потому что с него хватит на всю жизнь.       И пива, и сбивающего с ног горя.       Может быть, приходить сюда и оставаться здесь было не такой уж хорошей идеей, размышляет он, тихонько прикусывая щеку изнутри и косясь на вонючее окружение, когда кто-то потно трется о его бок, крича что-то отдаленно похожее на пошлость.       Его жизнь могла бы сложиться намного лучше.       Но уж как есть, и Юнги раздраженно стонет, потому что все это не было хорошей идеей, но Чимин сказал, что любит его, и они поцеловались, и все так быстро и нелепо, что это почти похоже на ситком, если бы все не было так больно.       Чимин любит его.       Это все, чего он когда-либо хотел.       Чимин сказал ему никогда не возвращаться.       Этого он уже не хотел.       Он посреди своего монолога о жалости к себе и спешит к выходу, чтобы свалить к чертям, весь в раздрае, в который теперь превратилась его жизнь — или во что она превратилась менее чем за час… когда из ниоткуда появляется рука и хватается за капюшон его пальто, дергает его назад и успешно пугает до чертиков.       — Хён!       Рука тянет его еще несколько дюймов и останавливается, и Юнги рад, что слышит голос Чонгука и узнает его сквозь неприятную громкую рождественскую музыку, потому что он был готов замахнуться.       Откуда он тут взялся?       — Юнги-хён! — Чонгук снова кричит, перекрывая музыку, и рука в его капюшоне сильно напрягается, пока Юнги не чувствует, как костяшки пальцев впиваются ему в затылок, и, черт возьми, это больно. — Хён-ним!       — Да, — невозмутимо отвечает он, слегка откидывая голову назад, смотрит на Чонгука и не пытается перекричать шум, потому что внутри он мертв, и ему хочется добраться до безопасного гостиничного номера до того, как тяжесть всего случившегося раздавит его, и он рассыплется в прах. Он и не хочет, чтобы его услышали. Он вообще ничего не хочет. — Привет.       — Как все прошло! — Чонгук ревет ему в ухо, и Юнги вздрогнул бы в другой день, когда мог бы испытывать эмоции. — У вас все хорошо?!       У нас?       Кто знает?       Юнги уверен, что нет.       — Все прошло хорошо, — тихо говорит он, поворачиваясь, чтобы на этот раз как следует взглянуть на Чонгука, и с трепетом удивляется, как он вообще заметил его в этом балагане. Волосы у него не яркие, и ничего его не выделяет. Этот парень киборг? С туннельным зрением? — Все прошло хорошо.       Хорошо ли?       Все прошло хорошо?       Чонгук приподнимает бровь, недоверчиво глядя на него, и в тусклом ярком свете бара его черты лица кажутся отчетливыми, а подводка вокруг глаз сильно выделяется.       Юнги решает, что ненавидит подводку для глаз и все, что она значит в этом месте.       — Значит, у вас все хорошо? — кричит он, глядя все еще недоверчиво, отчего выглядит немного забавно. Парень-Крик. — Где Чимин-хён-ним?!       — Не знаю, — бормочет в ответ Юнги, потому что правда понятия не имеет. — Ага.       — Что?! — может, хватит уже кричать. Органы Юнги отказывают. — Ты так тихо говоришь! Я тебя не слышу!       Он знает, что говорит тихо.       Он тоже закричал бы в другой день. Более хороший день.       Но он уже получил свою порцию отчаянных воплей на ночь, с него уже хватит.       Потому что его дни, его сценарии не намного лучше этого.       Но в то же время это отстой.       Чонгук стонет, тянется к нему и снова хватает за капюшон пальто. Юнги почти не возражает, когда в его личное пространство вторгаются, ставят на ноги и снова немного неуклюже тащат сквозь толпу, высокая спина Чонгука — единственное, что он видит, когда они натыкаются на кучу людей на улице.       Его и спросить забыли.       — Не нужно… — хрипит он, отпрянув, когда чья-то рука пихает его прямо в нос, но Чонгук, кажется, не слышит его, просто тащит, пока они не пробираются через самую толчею у входа в бар и не отходят на несколько метров. — Что мы…       — Нужно… — кричит Чонгук, конец его фразы тонет в особенно громких басах, которые эхом разносятся вокруг них, и они, спотыкаясь, продвигаются вперед через еще бó‎льшую толпу и наконец подходят к входной двери.       Ночной воздух вокруг них холоден, дикий шум сводится к слабому стуку внутри стен этого богомерзкого, заброшенного места, и Юнги делает глубокий вдох, радуясь свежему воздуху, который не пахнет сексом и алкоголем.       Как Чимин.       Боже.       — Фух, — беззаботно смеется Чонгук, опуская руку, и снова смеется без причины. В этом нет ничего смешного. — Еле выбрались.       — Да уж, — сухо тянет Юнги, трогая нос, и вздрагивает, потому что немного больно, что чья-то дикая конечность ударила его по лицу. — Как ты меня там увидел?       Он не уверен, почему задает вопросы.       Ему плевать.       Немного.       — О, тебя нетрудно заметить, — пожимает плечами Чонгук, слегка вздрагивая, и Юнги только сейчас замечает, что он почти раздет: на нем только прозрачная красная рубашка и что-то похожее на узкие кожаные штаны. Настоящий праздник. — Я присматривал за тобой, так что… Я видел тебя.       Совсем не стремно.       — Ну да, — Юнги задумчиво кусает губу и почти бьет себя по лицу, когда на него волнами обрушивается воспоминание о поцелуе, когда его губы распухли. Он не заканчивает свою фразу.       — Ага! — Чонгук ликующе кивает, хотя кажется, что воздух замораживает его заживо. — Я хотел поговорить с тобой, но ты такой тихий. Ни хрена не слышно.       — И поэтому ты меня вытащил. — Поцелуй, чертов поцелуй.       — Да, — еще один смешок. На этот раз неловкий. — Извини. Надо было побыстрее. Здесь нельзя попасться.       «Тогда вернись внутрь, — хочет сказать Юнги, — оставь меня в покое».       Но он этого не говорит.       — Что побыстрее? — вместо этого спрашивает он, засовывая руки в карманы пальто, потому что, на улице все же очень холодно, и чувствует, как под ладонью вибрирует телефон, и игнорирует его.       — Точно, — решительно кивает Чонгук, роясь в заднем кармане джинсов и подпрыгивая на одной ноге, когда его рука застревает в тесноте. — Ну так что, как все прошло? — и снова прыгает.       Юнги наблюдает за ним, развлекаясь.       Боже, он чертовски мертв.       — Все прошло хорошо, — пожимает он плечами, уткнувшись подбородком в воротник пальто, потому что ему холодно. — Э-э-э. — Сколько можно рассказать этому парню? Он не знает. — Мы поговорили.       — И? — Чонгук все еще прыгает на обеих ногах и пытается вытолкнуть то, что застряло у него в заднем кармане. — У вас все хорошо?       Хорошо?       — Ну… — Юнги хочет домой, боже. Домой, в Сеул. Он хочет сесть в самолет и сбежать. — Он сказал, что любит меня? Так что, наверно, да.       Чонгук забавно замирает, забыв, что его рука все еще застряла в заднем кармане, челюсть немного отвисает, и он снова становится как никогда похожим на картину «Крик».       — Правда? — он засовывает руку в задний карман, но выражение его лица не меняется. — Ну, он недолго продержался!       Что это вообще…       — Потом он сказал мне никогда не возвращаться, — сухо смеется Юнги, сердце сжимается при воспоминании, и он слегка качает головой. — Ага. Вот так вот. Спасибо за помощь, но…       — О, он говорит всем отвалить по десять раз на дню, — фыркает Чонгук, снова начинает прыгать, и это не совсем та реакция, которую ожидал Юнги, и это сбивает его с толку.       Сочувствие и печаль? Да.       Вот это вот? Нет.       — Он не всерьез. Особенно, если он сказал, что любит тебя. Что было первым?       В смысле что было первым.       — Курица или яйцо? — Юнги тупо моргает, потому что о чем они вообще говорят. Чонгук несет какой-то бред. — Что было первым?       Наступает ошеломленная тишина, и Чонгук медленно моргает, прежде чем его лицо искривляется в ухмылке, милой и невероятно веселой. Наконец он вытаскивает руку из кармана, и в его кулаке что-то есть, что он не разжимает его.       — Я имею в виду, — он как будто вот-вот рассмеется. — Он сначала сказал тебе уйти или что любит тебя?       Оу.       Конечно.       — Ну, он все время говорил мне уйти. — Это не ложь. Он не врет. — Но потом он сказал, что любит меня…       — Вы ведь целовались? — Чонгук невозмутимо перебивает его, но его улыбка не дрогнула ни на секунду, он смеется, когда Юнги смотрит в ответ, немного травмированный, потому что это так очевидно, кто этот парень? — Не смотри на меня так, у тебя губы распухли.       — Какой наблюдательный, — сухо бормочет Юнги, чувствуя, как его телефон снова вибрирует, и ему не терпится проверить его, но он этого не делает. — Но да.       — Окей, отлично. — Почему он все время такой довольный? — В любом случае, я рад, что смог чем-то помочь вашим извращенным отношениям. Вот, — добавляет он, прежде чем успевает получить ответ, протягивая кулак, который он уже разжал и в котором лежит жалко скомканный листок бумаги. — Для тебя.       — Ого, спасибо, — фыркает Юнги, но все равно протягивает руку, почти сразу начиная скучать по теплу кармана. — Подарок.       — Не ерничай, — но Чонгук смеется. — Я потратил минут десять тяжелой работы, чтобы написать это, пока вы вы там сосались.       Ах вот как.       — Десять минут? — спрашивает Юнги с любопытством, останавливается, чтобы развернуть бумагу обеими руками, и жалеет, что у него нет перчаток, потому что зимний воздух разъедает руки. — Для меня?       — Для тебя и Чимина-хён-нима.       — Ты что, консультант по отношениям? — бормочет он полушутя и старается разглядеть что-то, нацарапанное кривым почерком на хангыле на невероятно маленьком клочке бумаги. Мигающая вывеска бара над головой не очень помогает.       Вторник: бар Среда: бар Четверг: квартира Суббота: квартира       А под ним еще более коряво на английском нацарапан адрес.       — Это заняло десять минут? — сухо спрашивает Юнги, пытаясь понять, что к чему и зачем. — Что это?       — Десять минут, чтобы вспомнить, — настаивает Чонгук, быстро оборачиваясь, чтобы посмотреть через плечо. — Это расписание Чимина-хёна!       Оу.       Что.       — У вас есть расписание? — Вопрос тупой, но откуда ему знать, как работают проститутки. — Квартира?       — Да, мы живем в этой все вместе в квартире, — кивает Чонгук, широко раскрыв глаза, и это немного мило. — В этом доме куча квартир и полно таких людей, как… — он не заканчивает.       Юнги этого не хочет.       — Оу. — Оу. — Так вот для чего этот адрес?       Ему нужно научиться быть немного мягче.       — Ага! — Чонгук не замечает сухости в его тоне, просто снова оглядывается через плечо. — Вот тут мы живем. А это… — он небрежно тычет пальцем в бумагу. — Его расписание. Мы работаем отсюда и из квартиры в определенные дни, понимаешь? Так что ты будешь знать, где его найти, если захочешь.       Господи.       Боже.       — Зачем ты это делаешь? — спрашивает Юнги немного ошеломленно, но все равно кладет бумажку в карман, потому что он тупой и влюбленный, и это слишком просто, слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Почему ты такой… — как это вообще сказать. — Полезный. Ты даже не знаешь меня.       Жестко?       Он так не думает.       Чонгук, видимо, тоже.       — Ты меня не знаешь, — тихо поправляет он, чуть широко улыбаясь. — Но я знаю тебя. И ты помог мне пережить трудные времена и радовал меня своими песнями, так что я просто… — говорит он застенчиво и затихает. — Как я и сказал. Чимин-хён показал мне эту книгу, и между вами двумя явно есть что-то, я не знаю. Любовь. И я не думал, что когда-нибудь снова увижу тебя после той истории с магазином, понимаешь?       Он понимает.       Он не отвечает. Его телефон снова вибрирует у ноги.       — Я уже все это сказал, — застенчиво смеется Чонгук, прикрывая рот рукой, и снова оглядывается через плечо, проверяя бог знает что. — Но я видел тебя, и ты пришел сюда из-за Чимина-хён-нима и… Он был так несчастен. И я могу сказать, что ты тоже. Так что вот. Просто в качестве благодарности. За то, что сделал меня счастливым, я помогаю тебе.       — Спасибо, — бормочет Юнги, искренняя улыбка расползается по его лицу, потому что, Господи, что это за ребенок. — Правда.       — Не за что! — Он такой яркий. Счастливый. — Я думал, что буду скучать по твоему отъезду, и я не смогу отдать тебе это, но смотри-ка!       — Да уж, — соглашается Юнги, снова улыбаясь, потому что это все еще больно, но это больше, чем он надеялся, и все благодаря этому пареньку, которого он даже не знает. — Но он сказал мне не возвращаться.       Ага. Все еще больно.       Чонгук машет рукой в воздухе и снова фыркает.       Может ли он прекратить.       — Не слушай его, — говорит он уверенно. Юнги не может сказать, что ему это знакомо. — Он просто убит горем и ненавидит себя, но он любит тебя. Он ведь так сказал? Вы двое уже явно сожалеете о многих вещах, не сожалейте еще и об этом, — он наклоняется и гладит Юнги по волосам, как будто тот ребенок, но не отходит. Чонгук не уважает личное пространство, и он очень быстро этому учится. — Я даю тебе шанс на счастье. У тебя есть его расписание, ты знаешь, где он живет, он любит тебя, ты любишь его, — он считает на пальцах. — Что еще тебе нужно.       — Но… — Юнги на самом деле нужны только оправдания. Его сердце разрывается, но в то же время трепещет. — Это слишком просто и…       — Иногда это слишком просто, — резко отвечает Чонгук, как будто отчитывает его. Как он может быть таким молодым, но при этом таким? — Большинству не так легко, — в этом есть нотка боли. — Любовь. Это благословение, если кто-то, кого ты любишь, любит вас в ответ. Тебе повезло. — Определенно боль. — Не отбрасывай этот шанс только потому, что Чимин-хён облажался и сказал тебе уйти. Он не это имел в виду. Он рыдал, когда ты… когда он думал, что ты уехал обратно в Сеул, — воскликнул он. — Не заставляй его плакать.       Не заставляй его плакать.       — Это просто тяжело. — Звучит слабо. Он понимает это.       — Я знаю. — Похоже, он тоже понимает. — Но я пытаюсь облегчить тебе задачу.       Почему, хочет спросить Юнги, но он уже знает.       Какая-то компенсация. Для чего-то.       — Я знаю, как больно любить. Поверь мне, — Чонгук снова оглядывается через плечо и делает шаг назад к бару. — Вам двоим посчастливилось любить друг друга. Тебе просто нужно пройти через это, и я знаю, что ты сможешь. Эта книга — серьезная вещь.       Юнги смеется.       Эта чертова книга.       — Просто любите друг друга. Не переставай возвращаться. — Пауза. — Не оставляй его здесь. Пожалуйста, спаси его.       Это больно.       Очень больно.       — Ладно, — он тяжело сглатывает, чувствуя, как его телефон снова завибрировал. Несколько раз. — Я постараюсь.       — Вообще, не стоит появляться в квартире, — говорит Чонгук, задумчиво нахмурив брови, как будто только что додумался. Как будто он только что вспомнил что-то важное. А может, у него просто лицо такое. — Это только для личных контактов. У нас будут проблемы.       Юнги понятия не имеет, что это значит.       — Что?       — Просто… — Чонгук стонет, отмахиваясь. — Приходи сюда. В те дни, которые я написал. Работа всегда в начинается в девять, так что ты можешь встретиться с ним снова.       Хотя хочет ли он?       Да, кричит его сердце.       — Тогда никакой квартиры, — медленно повторяет Юнги, понимая, но от этого не становится менее запутанно. Он вздрагивает, когда понимает, что на самом деле серьезно обдумывает это.       — Именно.       — Хорошо. — Хорошо. — Хорошо.       — Сохрани адрес! На всякий случай.       На всякий случай.       — Да, — Таким темпом Чонгук не доживет до завтра. — Хорошо. Сохраню.       — Хорошо! И не смотри на меня так измученно! — Чонгук хихикает, и Юнги не уверен, обиделся он или нет. — Ты ведь ради этого остался, — Чонгук усмехается. Делает еще шаг назад и толкает входную дверь. — Так вперед. Я буду болеть за тебя, если больше никто этого не сделает.       И когда Юнги наблюдает, как он машет рукой и исчезает обратно на вечеринку с обещанием встретиться снова — и что-то вроде я пойду искать Чимина-хёна! — это кажется самым утешительным на свете.       Группа: придурки       Соки: охренеть       Соки: вы реально целовались?       Джун: ОНИ ЦЕЛОВАЛИСЬ       Соки: КАКОГО ВЫ ТАКИЕ БЫСТРЫЕ       Вы: это тот пацан. Его коллега хочет столкнуть нас вместе       Мать Джин: я тот коллега       Джун: у тебя бедра проститутки ;)       Соки: ты можешь заткнуться, ты такой мерзкий, пиздец       Вы: и. Он дал мне егорасписание. И адрес       Вы: отвали джун       Джун: Минни Маус?       Вы: нет, втф. Его коллега пацан       Джун: ааа       Мать Джин: так что же ты будешь делать?       Юнги прерывается, смотрит в окно кабины и видит пролетающие мимо здания.       На улице пошел снег.       Красиво.       Вы: хз. Ты сказал мне попытаться. Я попытаюсь.       Соки: ССОЖГИ ЕГО ДОМ, ДА       Соки: Мне нравится, сколько тут подробностей. Расписания! И квартира! И вся эта фигня! Нет, сынок, ты все еще проститутка, и что с того? американцы! Благослови их бог!       Мать Джин: это поджог       Мать Джин: да Юнги хорошо       Вы: да. Увидим.       Вы: заткнись Хосок.       Он не хочет появляться на работе или в доме Чимина.       Он хочет, чтобы Чимин любил его.       Юнги стонет и откидывает голову на сиденье, выпячивает губы в окно, как будто это поможет ему упорядочить его жизнь, потому что его друзья идиоты, и его малыш любит его в ответ, но его малыш на самом деле не его малыш, а проститутка, и мать этого малыша рассчитывает на него, и что, черт возьми, он делает?       На самом деле это решение за доли секунды.       Может, это холод ошеломил его мозг.       Может, это что-то другое.       Но он проклинает Чон Чонгука и решает вернуться, решает окончательно навредить себе, пока один из них либо не сгорит, либо они не сгорят вместе.       Он ненавидит себя за это.       Джун: Так Минни Маус хорошо целуется или плохо?       Вы: заткнись