trying to behave (but you know that we never learned how)

      Суббота, 26-е, 13:03       Сеул, Южная Корея       В этом мире есть много вещей, которые Хосок ненавидит.       Например, он ненавидит очень маленьких детей. Маленьких вонючих, плаксивых, плачущих гаденышей.       Или кошек. Он им не нравится. Он ненавидит их. Мир развалится из-за кошек.       Или Намджуна и Сокджина, не обращающих внимание ни на кого в доме — например, на его девственную душу — и громкие стоны и отвратительность…       Список длинный, слишком обширный для человека, который все время счастлив, потому что он ужасно ненавидит почти все.       Юнги, конечно же, первый в списке.       Но больше всего он ненавидит любовь.       Нахрен любовь.       — Ух, — стонет он, протыкая яйца за поздним завтраком, и смотрит через стойку на Сокджина, который с удовольствием готовит еду у плиты, а на сковороде перед ним шипят еще яйца. Впрочем, это не так уж и плохо, он просто пытается накормить их всех, как напряженная мать четверых детей.       Троих, напоминает ему его мозг, троих, потому что Юнги знает, где Чимин теперь живет, где он тусуется и трахается, и они сосались, и ему пришлось притвориться, что он рад этому.       Троих.       Он протыкает яйца вилкой и агрессивно жует, воображая, что это кости его врагов, и думает, когда его жизнь стала такой мрачной.       Давно ли он улыбался?       Кто знает.       Так что нет, готовка Сокджина, вероятно, не заслуживает его взглядов и его ненависти, но Намджун, гребаный Намджун, который свисает со спины своего парня, как коала, и кусает его челюсть, Намджун может пойти на хуй.       Миленькое хихиканье Сокджина тоже.       Почему он такой одинокий?       — Знаете, — горько говорит он, щурясь, когда они смотрят на него этими большими счастливыми глазами, и в их взглядах остается игривость. — Если вы не хотите оплодотворить яйца на завтрак, лучше отойдите от еды.       Им нужно время, чтобы понять шутку, но боже, что происходит, когда они понимают.       Выражение лица Сокджина убивает его на месте, и он хотел бы сфотографировать это, потому что с каких это пор он такой злой, такой дерзкий, такой грубый, и с каких это пор ругаться на Намджуна и Сокджина так смешно?       С каких это пор его жизнь превратилась в такое дерьмо?       — Эй, Чон Хосок!       Так что, оглядываясь назад, то, что его выгнлаи из дома со словами «Пока ты не научишься разговаривать со своими хенами!» — это полностью вина Хосока.       И почему все забывают, что Намджун младше него?       Он решает, что это не так уж и важно, потому что он здесь, на морозе, на следующее утро после своего оправдания на Рождество, в одной футболке и тонких пижамных штанах.       Он так себе зад отморозит.       Наверно, смешно, как ключ от дома уютно устроился в кармане его нелегально тонких брюк, слишком тонких, по крайней мере, для зимы, и его вообще не выгнали.       Не совсем.       Но в поэтическом смысле выгнали, потому что они там, и они влюблены, и они могут трахаться, любить, и целоваться, и заниматься чем угодно, а Хосок застрял внутри собственной головы, с сигаретой во рту и разбитым сердцем.       Он умрет в одиночестве, господи.       К черту Юнги.       К черту Чимина.       С таким же успехом он мог бы просто завести кошку и позволить ей убить его.       — Я же говорил тебе, что от них у тебя будет рак легких, — внезапно раздается голос, когда он опускается на переднюю ступеньку и закуривает. Голос невозмутим, звучит откуда-то справа и пугает его до полусмерти.       Почему он все время забывает, что лофт продан, почему, когда же он запомнит?       Хосок кашляет и делает вид, что не подпрыгнул на три фута, потому что голос знаком, и он не в настроении для этого.       — Почему ты все еще куришь? — снова раздается голос, и Хосок бросает взгляд на живую изгородь, разделяющую садовые участки лофтов, и каким-то образом знает, что за ней стоит Парень-Скример, хотя его вообще не видно. — Ты умрешь от этого.       — Этого я и добиваюсь, — тянет Хосок, опираясь на ладони, и выдыхает дым, наблюдая, как он смешивается с холодным паром его собственного дыхания. Красиво.       Парень-Скример фыркает из-за кустов. Звук чего-то щелкающего ненадолго наполняет воздух.       — Тяжко.       — Тяжко.       А потом они затихают.       Хосок снова думает о том, когда он стал искать тишину, потому что он любит людей. Любит шум.       Любит этот район, фальшивые улыбки и тишину.       Чертов Мин Юнги.       — Так почему ты здесь прохлаждаешься? — он когда-нибудь затыкается? — Или ты просто куришь?       Я немного пошло пошутил, и теперь моя мама-хён хочет меня убить.       — Ты тоже здесь, — вместо этого бросает Хосок, немного приподнимается, чтобы лучше видеть соседний двор, но единственное, что видно из-за живой изгороди, — это один-единственный торчащий хвостик, который время от времени немного колышется. Раздаются звуки, как будто кто-то что-то режет. Он замечает, что Парень-Скример присел на корточки. Как обычно. — Что ты тут делаешь?       — Я первый спросил.       — А я второй.       Когда он стал таким занудным?       — Я занимаюсь садоводством, — коротко и просто говорит Парень-Скример и что-то разрезает. Хосок гадает, не сорняки ли это. — Я выращиваю цветы.       — В такую погоду? — с любопытством спрашивает Хосок, выпускает еще дым изо рта и вытягивает шею, пытаясь заглянуть, но это не очень хорошо получается. — Разве земля сейчас не твердая?       Как будто он разбирается в садоводстве.       — Нет, все нормально, — тихо отвечает голос. Все такой же глубокий, как и несколько дней назад, но тише. — Я как бы должен вырастить их сейчас. Не могу дождаться весны.       — Садоводческий дедлайн? — Хосок фыркает, но не вредность ли это? Вероятно. — Нафига?       Снова тишина.       Звуки ножниц.       Парень-Скример немного отклоняется назад, как будто стоит на коленях, и смотрит на Хосока поверх живой изгороди, челка собрана в пучок на макушке с самым неприятным розовым бантом, когда-либо украшавшим Землю.       Он раздражающе милый.       — Да, — поднимает темную бровь, и его глаза немного горят. — Садоводческий дедлайн. Я выращиваю их, чтобы подарить другу.       — Оу? — Хосок бормочет, жует сигарету и затягивается. Наблюдает, как Парень-Скример снова приседает и что-то стрижет. — Если хочешь подарить другу цветы, тут рядом есть цветочный магазин.       Он вредина?       Да.       Парень снова поднимается, и на этот раз взгляд почти вызывающий, как будто он хочет избить Хосока до полусмерти, и он понимает. Просто смотрит в ответ и выпускает дым, удивляясь, когда он начал быть таким. Непривычным.       Интересно, почему ему нравится задевать этого парня.       — Если бы я пойти в цветочный, — он отрезает что-то под живой изгородью, но его взгляд не отрывается. Глаза у него карие. — Я бы не стал сажать цветы в такую погоду, Хосок-хён.       Ой.       Хорошо.       — Значит, ты не можешь пойти в цветочный? — Что за глупый вопрос.       Он отворачивается и смотрит на дом прямо перед собой, потому что он социально неприспособленный.       — Могу. — Раздается какое-то копошение. — Мне просто нужно вырастить цветы для друга. Мы так решили.       Какое ему дело?       Никакого.       Но очень интересно.       — Удачи. — Хосок подталкивает себя, вытирая пыльные ладони о ягодицы и роясь в поисках ключа, потому что на улице холодно, а дети, рожденные в холоде, не простужаются. — Я иду домой.       Ему правда нужно было это говорить?       Возможно, нет.       Парень-Скример поднимает руку в воздух, будто машет, но не поднимается, и Хосок не понимает, почему это его разочаровывает. Он покачивается на пятках, позволяя холодному воздуху содрогаться сквозь него, и думает, почему вернуться домой так трудно, когда любовь — отстой, а он живет с парой.       Хотя он точно знает почему.       Поэтому он сдается и не никуда не идет. Вместо этого он осматривает окрестности, впитывает тишину и покой, а потом зачем-то встает на цыпочки и выглядывает из-за смехотворно низкой изгороди, которая отделяет его от Парня-Скримера. Странно низкой теперь, когда он стоит в полный рост. Смотрит в его садовое крыльцо.       Холодное и пустое.       Судя по всему, садоводство идет не очень хорошо.       — Не везет с цветами? — тянет он небрежно, размышляя, не зажечь ли ему еще одну сигарету. — Все выглядит довольно мертво.       — Я сегодня начал, — коротко бормочет Парень-Скример, и звуки копания продолжаются. — На это нужно время. А еще, — добавляет он, что-то обрезает, и Хосок хотел бы видеть за забором достаточно, чтобы увидеть, что он там делает, но он не может. — Передай от меня привет Юнги-хену, когда пойдешь домой.       О, черт.       А он обязан?       А он обязан?       — Он уехал, — сухо говорит Хосок, плохое настроение стало еще хуже, потому что он же не обязан… — Я скажу ему, когда мы поговорим.       — О, — снова поднимается Парень-Скример, и теперь, когда он стоит, Хосок может видеть его целиком, развевающиеся на ветру волосы, большие глаза, розовые от холода щеки. При хорошем освещении он не выглядит таким странным, как на балконе. — Ладно. Передай всем привет.       — Передам. — А надо? — Ага.       — Хорошо, спасибо. — И он возвращается к своим обычным делам, и никто из них больше не заговаривает.       Хосок хочет, чтобы кто-нибудь заговорил.       Но он любит тишину.       Черт.       — Так как тебя зовут? — сухо спрашивает он, спускаясь со своего крыльца на тротуар, потому что прогуляться по морозу — отличная идея. — Я не запомнил.       Это ложь.       Он не «заслужил», что бы это ни значило.       Хосок не понимает, почему он хочет, чтобы парень забыл об этом.       — Ты не заслужил, — фыркает Парень-Скример, и теперь он может полностью видеть их крыльцо; он раздраженно шипит и наблюдает, как парень отрезает что-то от живой изгороди и копается в холодной земле под ней, стоя на четвереньках в одной майке и шортах.       Бесит.       — Что это вообще значит? — говорит Хосок, не собираясь срываться, но все срывается и понимает, что ему приходится немного повысить голос, чтобы его услышали на расстоянии. — Почему я не могу узнать, как тебя зовут?       Парень-Скример поднимает взгляд от земли, смотрит прямо на него и ухмыляется квадратной улыбкой, прежде чем вернуться к работе.       — Потому что не можешь.       — Ты знаешь, как меня зовут!       — Все знают, — хмыкает он, вырезая что-то еще, и даже не удосуживается повысить голос, потому что он раздражающе гремит и все равно разносится: — Ты знаменит.       Справедливо.       — Но ты — нет, — ноет Хосок — ноет? — и лениво проводит холодным пальцем по почтовому ящику парня. Он красно-синий, как и все остальное в районе, но длинный коричневый кусок ткани, свисающий с одного из его концов и качающийся на холодном ветру, как какой-то флаг, — самая неуместная вещь, которую он когда-либо видел.       Похоже на этого парня.       Может, вся семья такая? Он проводит подушечкой пальца по грязному узлу, где ткань привязана к холодному металлу, и чувствует, что тоже ведет себя странно.       Он отводит руку.       — Так что?       — Не твое дело, — радостно смеется Парень-Скример, отклоняясь и копая землю руками, и Хосок не понимает, почему его это так бесит. Он говорит себе, что это потому, что просто странно не иметь имени, которое можно прикрепить к чьему-то лицу.       Да.       Вот и все.       — Да ладно, — ноет Хосок, и почему он ноет, слегка сверкая глазами, когда парень весело смотрит на него в ответ. Хосок хочет оторвать его хвостик, ох уж этот самодовольный засранец. — Это ненормально.       — Ты милый, — это все, что он слышит, а потом парень поднимается на ноги. Он долговязый и выглядит так, будто вот-вот споткнется, хотя он даже ничего не сделал. Просто выглядит неуклюже. — Иди домой, хен? Ты выглядишь так, будто умираешь.       Я и правда умираю.       — Эй, почему ты такой вредный? — бормочет Хосок, проводя рукой по рукавам, потому что ему холодно, но сейчас в его доме счастливые люди. Он с отвращением наблюдает, как Парень-Скример радостно отряхивается и показывает ему знак мира.       — Я домой, хен!       Вот засранец.       А затем он пинком открывает входную дверь и исчезает.       Оставляет Хосока на морозе.       Ладно.       Он закуривает еще одну сигарету.       Вдыхает дым и вместо этого делает вид, что поджигает себя.       Он в порядке.