14.3
14 марта 2024 г., 18:00
Верный своему слову Юнги здесь, когда Чимин пробирается через пустой бар и выходит на холодный нью-йоркский воздух, стоит, закутавшись в пальто, с восхитительно красным носом. Похоже, ему плохо, потому что он никогда не переносил холод, и это заставляет Чимина влюбиться еще сильнее.
— Ты забыл заплатить мне, придурок, — бормочет он, но позволяет Юнги наклониться и поцеловать его в нос. — Пришлось сказать, что у меня не было клиентов, и я заснул.
— Я заплачу тебе сейчас, — улыбается Юнги этой милой ленивой улыбкой, и Чимин снова понимает, как сильно он этого не заслуживает, но они здесь, друг перед другом. Вместе. Хорошо. — Надо?
— Слишком поздно, — он отмахивается и фыркает, но все же позволяет Юнги засунуть руку в карман его пальто и переплести их пальцы в едва заметном тепле. — Давай пройдем вокруг, потому что фургон будет на стоянке.
Что они делают?
— Посмотри на себя, — восклицает Юнги, но их ноги все равно двигаются в сторону переулка, который проходит за заведением. — Какой мятежный.
— Это не моя вина, — дуется Чимин, стараясь не слишком зацикливаться на том, как их руки переплетаются в его кармане, потому что это паршиво, и они оба в жопе. — Ты плохо на меня влияешь.
— Похоже на то. — Ему даже не стыдно. Гравий под их кроссовками громко хрустит в неподвижном утреннем воздухе, и вау, они правда… — Честно говоря, я даже не знаю, что делаю, — весело говорит он. — Я просто знаю, что не могу снова тебя потерять. К черту тебя и твою эмоциональную привязанность.
— Что, если тебе придется уйти? — Чимин решительно смаргивает слезы, потому что не хочет так много плакать в одно и то же утро; не знает, то ли это печаль, то ли холодный воздух на его лице. — Что тогда?
Он ненавидит это.
Как он это допустил?
— Разберемся с проблемами по мере поступления, — напоминает ему Юнги, крепче сжимая его руку. Они уже на другом краю главной дороги, и машины, пролетающие мимо, направляют к ним еще более холодные потоки воздуха. — Так какой план?
— Я должен вернуться к половине девятого. — Чимин чувствует легкое головокружение, потому что он уже много лет нигде не был так свободно. Это странно, и их затея кажется ему лучшей из всех. — У меня сегодня работа в баре.
Почему.
— А? — Юнги поворачивается, чтобы посмотреть на него, и какое-то время они просто стоят и смотрят друг на друга. Видит Бог, это было слишком долго. — Могу я сегодня вечером снова купить твое время?
— Ты забыл заплатить мне, — тихо напоминает ему Чимин, и его сердце болит, потому что он не клиент, и так будет всегда. — Но давай.
— Я заплачу! — настаивает Юнги, таща его вперед, когда машины останавливаются на красный свет, а затем они торопливо переходят дорогу, все еще сцепив руки в кармане, и в воздухе между ними витают нереальные обещания. — Я заплачу. В любом случае, это продлевает наше свидание!
Свидание.
— И правда. — Сердце Чимина трепещет и разрывается. — Впрочем, сегодня вечером мне придется вернуться в квартиру. На ночном фургоне. Так что…
— Как же у вас все организовано, — фыркает Юнги, и он знает, что с чужой точки зрения это звучит немного не так. — И это торговля людьми.
— Они слишком серьезно относятся к себе, — тихо соглашается он и смеется, потому что, конечно, это звучит ужасно смешно, и это все смешно, и его жизнь смешна, и им сейчас, стоящим посреди тротуара и хихикающим, смешно.
Как будто все возможно.
— Я отношусь к тебе серьезно, — Юнги мило улыбается ему и сжимает его руку, и это очень глупо. — Очень серьезно.
— Ой да ладно, — бормочет Чимин, но все еще хихикает. Так вот что значит быть свободным? — Это не обязательно.
— Но правда же! — настаивает Юнги, ведя его по улице, и они уже в квартале от бара. Вдали от фургона. — Я поцеловал тебя с утренним дыханием. Это серьезно, Пак Чимин.
Это серьезно.
— Так говоришь, как будто ты больше так не будешь. — И это легко. Так легко. И он смеется. — Но я даже не почувствовал твоего дыхания. Ты что, какой-то бог?
— В основном меня называют Мин Юнги. — Юнги драматично вздергивает нос, и это самая милая вещь на свете. — Но да. Мы оба такие противные.
Мы влюбленные.
— Наверное, стоит почистить зубы, — подыгрывает Чимин и почему-то не может перестать смеяться. Вспоминает, что его зубная щетка вернулась в квартиру, и фыркает. — Но я не могу.
— А, точно, — пожимает плечами Юнги, как будто все понимает, и в этом нет ничего такого, и снова сжимает его руку. Они не знают, куда идут, но это главная улица, и его жизнь кажется такой далекой. — Может, купить тебе щетку. Ну, знаешь, надо поддерживать отношения.
Отношения.
Это выглядит таким реальным.
— Купить мне зубную щетку? — Чимин смеется, но его мысли все еще застревают на слове на букву «о». — Что это за свидание?
— Фирменное свидание от Юнги, — мудро кивает Юнги, и они идут дальше по улице без всякой вразумительной причины, просто так. Двигаются. Это как-то даже поэтично, трогательно. Но на улице минус два, и оба мерзнут. — Твоя же уехала в дом?
Какой дом?
— Ага, — он притирается к боку Юнги, все еще сцепив руки, и теперь они согрелись. — Может, купить мне щетку. — Он вспоминает, что кредитка и наличные тоже в квартире, вот почему он всегда кого-то обременяет? — Я бы купил, но…
— Подожди, мы серьезно насчет зубной щетки, — невозмутимо говорит Юнги, а затем мило смеется, и все так просто. — Нет, сегодня я плачу. Я взял с собой пятьсот баксов.
— Пятьсот? — Чимин чуть не задыхается, но не знает почему — он ведь легко может заработать столько за ночь. Это просто странно. — Зачем ты…
— Чонгук точно не сказал мне, сколько ты берешь, поэтому я решил подстраховаться, — Юнги похлопывает по одному из карманов своего пальто, и это так глупо и так по-своему. — Знаешь, на случай, если ты меня вышвырнешь или попытаешься заставить, ну знаешь…
— Если честно, я все еще хочу, чтобы ты ушел, — тихо признается он, и под легкостью и счастьем он все еще опасается, что что-то пойдет не так. Он этого не заслужил, почему он… — Но я слаб.
Еще одно тихое признание.
Он счастлив, но хочет умереть.
— Оставайся слабым, спасибо, — фыркает Юнги, снова сжимая его руку, они держатся за руки, и кажется, что все в порядке. — Дай мне купить тебе гребаную зубную щетку, Чимин.
Гребаная зубная щетка.
Почему-то это имеет смысл.
В круглосуточном магазине тихо, и на секунду Чимину кажется, что они могут быть там единственными людьми, которых привел сюда поиск зубных щеток. Никто из них не вспоминает о том, что их руки все еще переплетены внутри кармана, хотя там стало тепло и влажно.
Как спасательный круг.
— Думаешь, у них есть парные зубные щетки? — рассеянно бормочет Юнги, тыкая в пластиковую упаковку обычной белой щетки. — В Корее такие бывают.
Парные зубные щетки.
— Не знаю, — признается Чимин сквозь трепет в сердце, потому что он уже так привык к этому, а не должен. Одно свидание. Только одно. — Я просто хочу зубную щетку, вот и все.
Ложь.
Ему плевать на зубные щетки, даже если во рту у него немного противно.
Он просто хочет Юнги.
— Терпение, не вредничай, — Юнги берет с полки ярко-розовую щетку и вертит ее в руках. — Тебе нравится розовый? Мне нравится.
— Ага, — дуется Чимин, но пожимает плечами, потому что ему всё равно. — Я возьму все, что ты мне купишь. — Может, это немного напористо, немного… странно, но то, как смягчается лицо Юнги, делает немного лучше. — Ладно.
— Если честно, я хочу купить тебе луну, — тихо смеется Юнги. — Но давай пока остановимся на этой американской щетке. Луна может подождать до второго свидания. — И он бросает щетку в маленькую корзину, висящую в свободной руке, ту, которой нет у Чимина. — Теперь ты гордый обладатель зубной щетки.
— Розовой, — тупо повторяет он, мысленно застряв на втором свидании, потому что говорили только об одном. Но он даже не может пожаловаться. Он так многого хочет, он так этого ждал. Внезапно он понимает Юнги, и ему на все наплевать, к черту реализм. — Розовой
— Я возьму голубую, — говорит Юнги, снимая с полки такую же и бросая туда же. — Вау, мы будем таким натуралами.
— Гендерные роли, — со смехом соглашается Чимин, поднимая бровь, когда Юнги оборачивается, чтобы посмотреть на зубные пасты. — Почему ты так много покупаешь?
— Мои вещи снова в отеле, — рассеянно бормочет он, изучая Колгейт, приподняв бровь и прищурившись. — Во рту противно.
У него тоже.
Что это за свидание такое.
— Ты ходил на свидания в Сеуле? — осмеливается спросить он, когда они возвращаются к кассе с вещами и бутербродами с тунцом и банановым молоком, небрежно брошенными в корзину. Объяснением было «помираю с голоду». — С кем?
Чимин не уверен, хочет ли знать.
Мазохист.
— На одно разве что, — отвечает Юнги, пожимая плечами, мимоходом бросая батончик Марс, и его сердце не должно так сжиматься. Не то чтобы он был чем-то обязан, почему он спросил? — Ты знаешь моего друга Хосока? В моих видео? Мы как-то попробовали. — Ох. Его талантливый друг-танцор с Ютюба. — Но мой мозг так зациклился на тебе…
Ох…
— Мой тоже, — Чимин закусывает губу, крепче сжимает руку и думает, не вынуть ли их из кармана, потому что там сейчас так жарко, а их свободные руки мерзнут. — Но это было… Нереально…
— Ну, разве мы не вместе сейчас? — Юнги легко смеется, хлопает корзиной о полосу кассы самообслуживания и приподнимает бровь. — Они разрешают тебе ходить по магазинам, говоришь?
— Да. — Почему вспоминать больно? — За новыми вещами, с кураторами. Мы познакомились в Том Форде, помнишь? — Он берет автомат в свои руки, когда Юнги смотрит на него так, будто он оскорбляет его мать. — Никогда не делал этого раньше?
— Неа, — настаивает он, но отходит и прислоняется к перилам. — Меня просто легко сбить с толку. И, — быстро добавляет он, когда Чимин смеется. — Все в порядке, но не слишком ли они удушающие?
Удушающие.
— Это незаконно, — при этом Чимин понижает голос, как всегда осторожно. — Кто знает, кто мог бы узнать?
— Кто-нибудь обращался в полицию? — Юнги кажется любопытным, когда щурится на автомат, подсчитывающий деньги. — Это вообще возможно?
— Не совсем, — он не хочет об этом говорить. — Мы не можем. Телефоны отслеживаются, прогулки под присмотром и все такое, понимаешь? — Почему это звучит глупо? — Если мы позвоним, нас пристрелят до того, как приедет полиция, и в этом нет смысла, — автомат выкашливает сдачу, и он хватает ее и протягивает Юнги. — И почти никто не убегает и не успевает. Так что мы застряли. И напуганы.
В ответ — только неловкая тишина, и Юнги тихонько кладет сдачу в карман, но от этого не выглядит менее смущенным.
— Только ты мог застрять в самой странной квартире в мире, Чиминни. — А затем он смеется.
Почему это звучит так легко?
— Вот почему мы не можем быть вместе, вот о чем я говорил, — кивает Чимин и улыбается, когда Юнги на этот раз засовывает их руки в карман своего пальто. — Но все же мы здесь.
— Это не так уж плохо. Хорошее свидание, — соглашается Юнги, и они снова идут пешком. — Давай почистим зубы.
Оу.
Чимин решает, что у Юнги странные представления о свиданиях.
Он решает, что у него лучшие представления о свиданиях.
---
— Мы такие странные, — бормочет Юнги по-корейски, сгорбившись над раковинами общественного туалета в магазине, лениво выплевывая зубную пасту в раковину и набирая воды в руку. — Очень странные. — Идеальные отношения, — тихо и застенчиво бормочет Чимин, держа свою зубную щетку, потому безумно странно чистить зубы в общественном месте, но это лучшее, что он делал. От этого он чувствует, что как будто стирает свои грехи. — Это точно, — фыркает Юнги. В каком-то смысле это идеально, даже если отражение в зеркале напугало его до чертиков, учитывая, что его подводка была весело размазана вокруг глаз, и никто не сказал ему об этом. («По крайней мере, она не стекала по лицу! Смой ее и не трогай!») — Почему американская еда такая уродская? — бормочет Юнги с ртом, набитым сэндвичем с тунцом, запивает его молоком, и Чимин почти говорит ему, чтобы он как следует прожевал, но опять же, это чертовски мило; это напоминает ему об их школьных обедах. Более легкая жизнь. Но и это легко. — Почему Америка такая уродливая, Чимин? — Я американец, — отмечает тот и кусает свою вредную еду. И чувствует себя свободным. Довольно уродливо. — Блин. — Он тянется через стол, чтобы щелкнуть его по лбу, и Чимин с визгом отклоняется назад, потому что что это за буллинг… — Не будь таким. Ты знаешь, что ты красивый. Очень красивый. — Оу, — бормочет Чимин с набитым ртом, слегка краснея, потому что косметика стерта, и он чувствует себя странно голым, и при этом он все еще внешне красив. — Спасибо. — Всегда очень красивый. — Юнги поднимает бровь и улыбается, нежно глядя на него. Как будто он самая драгоценная звезда на небе. — Я так по тебе скучал. Его сердце замирает. — Я сильнее скучал, — бормочет он, не в силах сдержать легкую улыбку, которая расползается по его губам, потому что, господи, как это рискованно, но в то же время это самое прекрасное, самое легкое и такое. Их, больше не похожее на «что если». — Всегда скучал. — И вот я здесь. — И вот ты здесь, — улыбка Чимина теперь ослепляет, он никогда не улыбался так сильно. Он улыбается так сильно, что его жизнь не имеет значения, его ошибки не имеют значения, ничто не имеет значения, кроме того, как они смотрят друг на друга. Будь со мной. Хорошо. — И что теперь? — Юнги потягивается, их руки снова сцеплены в кармане его пальто; он засовывает свободную руку в другой карман и проверяет телефон. — Сейчас 11:15. У нас еще девять часов. Девять. Девять. Чимин немного ошеломлен тем, что ему приходится тратить все это время с ним впустую после многих лет желаний этого. Это не кажется реальным. Но это реальность. Больше похоже на привилегию. — Я не знаю, — пожимает он плечами, и он честен. — Я не был на свидании много лет и… — Не думай о Райли, не надо, не надо. — И я никогда не… Юнги успокаивающе сжимает его руку, и он тут же затыкается. Легко. — Давай пока прогуляемся, ладно? Я тоже ужасен в этом. — И смеется. Этот прекрасный смех Чимину хочется запомнить навсегда. — Просто прогуляемся. — Хорошо. Быть вместе, как выясняется, не так уж сложно, как только они преодолевают мучительную тревогу из-за того, что их поймают и застигнут обстоятельства. — Давай сыграем в веселую игру, — решительно говорит Юнги после того, как они молча прошли две улицы, но им не нужно разговаривать, им и так комфортно. Их руки в его кармане теплые и все это так глупо. Так удобно. Так правильно. — Я люблю игры, — пожимает плечами Чимин, прижимаясь ближе к его боку, когда какой-то мужчина в спешке сталкивается с ними, но не отстраняется, потому что тепло. Чувствует себя как дома. — Что за игра? — Игра в поцелуи! — с энтузиазмом отвечает Юнги, смеясь над тем, как Чимин краснеет, который жалеет, что краснеет так легко. — Господи, Минни, ты прям как помидор, успокойся. Господи. — Извини, — бормочет он, но уверен, что ему не нужно было извиняться, судя по тому, как Юнги ласково смотрит на него. — Игра. — Да, игра. — Игра, — кивает Чимин. Что они делают? — Ну что, давай сделаем как игру с выпивкой? — Юнги слегка сжимает его руку, когда они поворачивают, чтобы перейти улицу, но куда, они понятия не имеют. Куда угодно. — Каждый раз, когда мы видим кого-то в шапке, я тебя целую. Ой. — О, хорошо. — Чимин почти говорит ему, что он может поцеловать его в любое время, когда захочет, но застенчиво замолкает. — Все в порядке. Более чем в порядке. А потом: — Подожди, сейчас же зима. Юнги ухмыляется, дьявольски и мягко одновременно, и сердце Чимина замирает, когда мимо них проходит девушка в шапочке, защищающей от декабрьского холода. — Именно. И он притягивает Чимина к себе. И все кажется правильным.---
— Не очень-то я этому доверяю, — бормочет Юнги сквозь Биг Мак, лицо у него в соусе, а глаза щурятся вдаль. Чимин с любопытством смотрит на него, отвлекаясь от собственных наггетсов и решает, что это самое грязное свидание в мире, и он не хочет, чтобы оно заканчивалось. — Не доверяешь чему? — Ну, знаешь. — Юнги указывает между ними и останавливается, когда соус из его бургера падает на стол. Смеется. — Мы так долго не были вместе. Потом мы встретились? И сейчас все как будто хорошо. Я не доверяю этому. Мне это нравится, — добавляет он, откусывая еще кусок. — Но я не доверяю этому чувству. Это не приносит облегчение Чимину. Но почему-то ему становится легко. Он не единственный жутко напуган. Хорошо. — Я тоже, — кивает он, слегка пожимая плечами. — Это слишком просто, но я не знаю. — Ну да, — Юнги слегка улыбается ему. — Но мне это нравится. Небольшая передышка от наших страданий. Мне это нравится. Чимин макает наггетс в соус и прикусывает губу. Думает об этом. Как долго он ждал этого? Слишком долго. Поэтому он не спорит, потому что спорить не о чем. Просто улыбается и желает, чтобы жизнь оставалась такой. — Что теперь? — спрашивает Юнги примерно в третий раз за день, когда они стоят возле Макдональдса, руки уже сцеплены между собой, но к этому моменту в обоих карманах уже слишком жарко. — У нас еще полно времени. Чимин не знает. Он старается не чувствовать себя обузой, ведь они растягивают время, не скучно ли ему? — Ты можешь вызвать мне такси до квартиры, если хочешь? — говорит он тихим голосом, молясь, чтобы Юнги сказал «нет», но все равно говорит, потому что у него в жизни бардак из-за страха быть обузой, а он не хочет этого. — Если ничего… — Эй. — Юнги толкает его плечом, сильно, и это немного удивляет. — Перестань пытаться заставить меня уйти. Никогда. Чимин слегка улыбается, может быть, это недоверие или, может быть, потому, что он любит этого парня так сильно, что это почти так же незаконно, как и бизнес, которым он занимается, но он улыбается, и в данный момент легко не чувствовать себя совершенно бесполезным. — Я не уйду, — бормочет Юнги, встряхивая пластиковый пакет, висящий у него в руке. — Я купил тебе зубную щетку. И я ждал встречи с тобой лет девять, так что смирись с этим. — Юнги… — …и, конечно, делать нечего, но это весело, Чиминни, зачем ты это делаешь… — Шапка, — бормочет Чимин, несмотря на то, что шапок нигде нет, обрывает свою скандальную речь и почти не дает времени на реакцию, прежде чем слегка приподняться на цыпочках и прижаться губами к губам Юнги. Они холодные и немного потрескавшиеся, и на вкус он как Биг Мак и жир, но самые идеальные на свете. Самый смелый поступок, который он когда-либо совершал. — Там была шапка, — отстранившись, пытается оправдаться Чимин, уже заливаясь румянцем, и Юнги смотрит на него сверху вниз, слегка ошеломленный, с взъерошенными ветром волосами и широко раскрытыми глазами. Он в шоке. — Я видел шапку. Ответа нет добрых пять секунд, и он чувствует, что сделал что-то не так, но затем Юнги улыбается своей ленивой улыбкой, которая освещает все лицо и зажигает душу Чимина. — Вот же задрот. — Это все, что он говорит, а затем они снова целуются, как будто игра в шапки не была идеей Юнги Целоваться с Юнги легко. Как будто он делал это всю свою жизнь. И это страшно. Но это легко. — Пойдем в мой отель, — бормочет Юнги, и Чимин тихонько мычит в ответ, проводя рукой по светлым локонам, потому что может… Может быть, это не лучшая идея — сидеть посреди детского парка уже двадцать минут, когда они оба без слов отмораживают свои яйца. Но он чувствует себя хорошо. — Здесь холодно. — Ты забронировал номер? — спрашивает Чимин отвлекаясь на детей, играющих на качелях. Они выглядят смехотворно свободными, и ему хочется немного посмеяться, но опять же, он чувствует то же самое. Только сейчас. — Выбрасываешь деньги на ветер, чтобы остаться здесь, блин. — Для тебя, — Юнги ерзает, укладывая голову на бедро Чимина, чтобы посмотреть на детей. — Все для тебя. Все для тебя. — Ты слишком добр, — пожимает плечами Чимин и смеется, когда Юнги щиплет его за бедро. — Эй, не будь злым. — Не добр. Люблю тебя слишком сильно. — И это правда, и это заставляет его сердце биться чаще. — Слишком. Сильно. — Я тоже тебя люблю. — И это тоже правда. Может быть, именно поэтому риск того стоит. Любовь. Вероятно. — Скажи мне, — говорит Чимин, когда уверен, что Юнги засыпает на его ноге, и кивает на ворчание, которое получает в ответ. — Ты так и не сказал, как нашел меня. Тишина. Больше тишины. — Юнги, не спит. — Не сплю, — он звучит как полусонный. — Я не сплю. — Блин, — Чимин слегка тянет его за волосы и фыркает, когда Юнги ноет. — Тебе все еще лет пять. — И ты все еще раздражаешь. — И они оба смеются. Он почти забыл, о чем был вопрос, пока Чимин снова не дернул его за волосы. — Все же ответь на вопрос. — Блин, серьезно, — Юнги переминается, находит удобное место на бедрах Чимина и неловко кашляет. — Хорошо. Впрочем, это долгая история. — У нас есть часов пять. — Слишком много времени. И одновременно его не хватает. — Говори. Как ты меня нашел? — Это что, из «Заложницы»? — Юнни. — Ладно, ладно. — Он немного ворочается, а потом они оба молчат еще несколько секунд. — Гм. Не знаю, как ты это воспримешь, если честно. Чимин не боится. Ладно, он боится. — Все плохо? — Мозг Чимина со скоростью миля в минуту пытается придумать все возможные сценарии того, как, почему он не воспримет это хорошо в каком-то контексте, Юнги снова появился в его жизни из ниоткуда. Как лихорадочный сон. — Поговори со мной. Поговори со мной. Может быть, им это нужно. — Ну, — Юнги откашливается и стонет, когда рука Чимина оставляет его волосы; он хватает руку и снова кладет ее на голову. — Ладно, хорошо. Я вернулся в Ларчмонт. — Оу. — Чимин сглатывает, рефлекторно шевеля пальцами в светлых локонах, но его мозг все еще кипит, потому что он уже много лет не думал о Ларчмонте. И уж точно не говорил о нем. — Продолжай. — Ну вот. Я узнал, что ты получил мою книгу, от дамы, которая живет в моем старом доме. Она сказала мне, что дала тебе мою книгу, — поправляется Юнги, и кажется, что он сбит с толку. Он никогда не был хорошим рассказчиком. — Она сказала, что отдала ее мальчику, который жил в твоем доме, а это ты. — Я думал, Чонгук сказал тебе, — Чимин чувствует себя немного глупо. — О книге. Ларчмонт. — Он и сказал, — пожимает плечами Юнги, переворачивается на спину, чтобы теперь посмотреть на Чимина, голова по-прежнему лежит на его бедре, и кажется, что время уходит. — Но я уже знал. — Ох. — Почему он чувствует себя таким глупым? Поводов вроде нет. — Но как же ты меня нашел? Он уже догадывается. Юнги протягивает бледную руку, хлопает его по обветренной щеке и слегка улыбается. — Я пошел тебя искать. К тебе домой. Его дом. О нет. — Ох, — снова говорит Чимин, потому что больше ничего не приходит ему в голову. — Ко мне домой? — Ага, — Юнги, судя по голосу, тоже некомфортно; он снова хлопает его по щеке, как будто это утешает, и так оно и есть. — Очевидно, тебя там не было. — Ага, — соглашается он с тихим мычанием, но его сердце сжимается, и он чувствует, что его вот-вот вырвет. — Не было. — Твои родители говорили всем, что ты учишься в колледже. Но они не умеют врать. Было совершенно очевидно, что что-то не так. И я, можно сказать… провел расследование? Типа того. В колледже. Он гребаный неудачник. Черт. — И? — он чувствует пустоту. Он не пытается думать о жизни, которую упустил. Больно. Больно. Он жалеет, что спросил. — Да, они закрыли твою комнату. Оставили нетронутой. — Чимин думает, что Юнги расплачется, как и он сам. Они все еще ненавидят его. — Я, конечно, насел на твою маму. Спрашивал о тебе. Он расплачется. — И она… Рассказала мне все. О том, как ты исчез. Она все еще беспокоится о тебе, Чиминни. Нет. Он все еще обуза. — Я не хотел никого б-беспокоить, — Чимин моргает и вздрагивает, когда случайная слеза падает прямо на лоб Юнги, заставляя его немного приподняться. — Я не… — Чиминни, — выдыхает Юнги, на этот раз правильно садясь, чтобы они смотрели друг на друга. — Все в порядке. — Юнги, — всхлипывает он прежде, чем успевает сдержаться, и вздыхает с облегчением, когда его обнимают, очень неловко, но обнимают почти сразу. — Поговори со мной. Ему нравится думать, что он немного мазохист. — Нам не нужно… — Как ты меня нашел? — Чимин настаивает, и теперь он плачет, они сидят в парке, так что, может быть, они не должны себя так вести, но он ничего не может с собой поделать. — Рассказывай. — Ладно, — неуверенно говорит Юнги. — Она дала мне твой номер. Тот, который у тебя был, когда ты… Сказала найти тебя. Она не… — Пожалуйста, нет. — бросила себя? Наверное. — О, — он не знает, что сказать. Странно, почему он вообще спросил. Он пытается не думать о том факте, что он заблокировал и удалил эту женщину навсегда, ради ее же безопасности. — И ты нашел меня? — Сначала даже не собирался, — смеется Юнги ему в плечо, и от этого больно. — Я слишком труслив для этого. С разбитым сердцем и все такое. — Я понимаю, — и Чимин понимает. — Но ты нашел. — Ты знаешь Намджуна? — Они все еще обнимаются. Неловко, но это объятия и общение приятны. Он знает Намджуна. — Это он позвонил по твоему номеру и устроил нам… — он не заканчивает. — Он был довольно смущен. Я тоже. И я встретил тебя там вот так, и да. Он помнит тот телефонный звонок. Думает, что знает, как звучит голос Намджуна после многих лет прослушивания. Определенно знает. — А потом мы продолжали встречаться. — Да. Мои друзья подумали, что это знак, — Юнги слегка притягивает его к себе на колени, и это комфортно. — И вот они убедили меня остаться и завоевать твое расположение. Проявить инициативу и все такое. И ну… Я думаю, что вроде у меня получилось. Он сделал даже больше. — О, — Чимин чувствует себя хорошо. Расслабленно. — Хорошо. — Вот так вот, — Юнги целует рыжую макушку и хихикает в нее, и это мило. — И я рад, что остался здесь. — Что, если тебе придется уехать? — он, наверно, не должен повторять это снова и снова, учитывая, как сильно его сердце болит каждый раз, когда он это говорит, но он повторяет, и реализм еще не совсем умер. Юнги ненадолго замирает, но объятия не прерываются, и он знает, что они оба рады. — Разберемся с проблемами по мере поступления, — вот что он наконец выдыхает ему в ухо, и это ответ, но этого недостаточно. — Расскажи мне о своей музыке, — Чимин крепче прижимает его к себе, думая, не смотрят ли на них, но на самом деле ему все равно. — А еще, — добавляет он, предчувствие медленно булькает под поверхностью этого странного, ложного чувства безопасности; он чувствует, как Юнги делает паузу в начале предложения. Музыка. Так мило. — Было бы лучше, если бы ты не говорил моей матери, что нашел меня. Хватит, больно. — Я не могу рисковать безопасностью других людей из-за своей жизни и… — настаивает он, когда ответа нет, и он определенно не собирается снова плакать. — Лучше, чтобы они не знали, где я. Чертова шлюха. — Ладно, — медленно говорит Юнги. — Не буду. Облегчение. — Хорошо, — кивает он ему в плечо. Ну что за свидание. — А теперь расскажи мне о своей музыке. Поговори со мной о Сеуле. — Что ты хочешь узнать? — Юнги слегка улыбается, и вот так снова становится комфортно. Чимин замолкает. Что он хочет знать? Он пожимает плечами. — Все. Теперь, когда у Чимина есть время и близость, которыми можно насладиться, многие вещи делают Юнги красивым. Разговоры о его музыке заставляют его улыбаться, дикий блеск в глазах, когда он болтает о своих контрактах на альбом и процессах написания песен и о том, сколько песен он написал с Чимином, который был его источником вдохновения. Хихиканье, когда Чимин возражает, что они очень депрессивные, заставляет его лицо светиться, появляется эта улыбка, и Чимин не может не поцеловать его прямо в нее, напористо и решительно, потому что они могут быть недолговечными, но все прекрасно и легко. Целует его прямо в губы, потому что может. Пока он может. Когда они возвращаются в бар после того, съев еще больше нездоровой пищи на ужин, то, как Юнги крепко держит руку в кармане, прекрасно. Интимно. Не очень удобно, учитывая, что там быстро становится влажно, но Чимину это нравится. Ему все тут нравится. Настолько, что он почти забывает, что рано или поздно он должен вернуться к своей жизни. Но не сегодня. Сегодня вечером Юнги снова будет там, и я не забуду заплатить сегодня, Чиминни, обещаю. Ночной воздух и свет уличных фонарей придают Юнги неземной вид, и вдруг в мире больше не остается ничего плохого. Не его работа, не его жизнь, не риск. Ничто больше не кажется плохим. Но, может быть, только может быть, любимая версия Юнги у Чимина — это та, которая появляется, когда они вместе и одни, прижимаются его к матрасу, а его рот прижимается ко рту Юнги, и все красиво и комфортно, и он может любить, не слишком стыдясь этого. Затянувшаяся мысль все еще здесь, когда он обхватывает ногами его талию и позволяет Юнги целовать его, затаив дыхание и думая, что его трахали в этой постели несколько раз, он позволял прикасаться к нему людям, кроме Мин Юнги, но, как ни странно, это сейчас неважно. Неважно, что они снова в баре, а телефон Чимина снова на тумбочке, благодаря Трэ. Неважно, что он провернул это сегодня, что риск не кажется таким уж большим. Неважно, что Юнги уже дал ему двести баксов на случай, если потом он забудет. Неважно, что он должен вернуться в квартиру примерно через три часа, вернуться к своей прежней жизни, и свидание не затянулось, хотя у них было много времени Это неважно Юнги любит Чимина. А Чимин любит Юнги. И это все, что важно. — Я очень хочу спать, — бормочет Юнги, уткнувшись в кожу, посасывая еще одну отметину прямо на плече, и Чимин чуть не дает ему пощечину сквозь дрожь, которая проходит через него, потому что близость… — Тебе понравилось свидание? — Ты еще погоду обсуди, Юнги, — бормочет он, позволяя ему лениво облизать рот, и как давно они не возвращались, как давно они вот так лежат друг на друге? — Прекрати это… — Так что, понравилось? — Но он не против. — Я… — Чимин проглатывает очередную дрожь, когда Юнги целует его как раз вовремя, и, возможно, им стоит перестать говорить друг другу в губы. — Очень понравилось. И здорово, что ему не нужно врать. — Лучший день, что у меня был за последние годы, — продолжает он, хмыкая, когда Юнги кусает его за горло. — Спасибо. — Я люблю тебя, малыш, — бормочет в ответ Юнги, в последний раз облизывая его шею, прежде чем успокоиться и лечь поверх Чимина. — Мне тоже понравилось. — Не засыпай на мне, — нерешительно предупреждает Чимин, уже собираясь пригладить рукой белокурые растрепанные волосы, которые щекочут его подбородок, и он испытывает странное чувство гордости за то, что сделал это. — Юнги. — У нас есть время, — сонно настаивает он, и он не ошибается. Ночной фургон приезжает забрать их в полночь. Сейчас едва ли десять. — Нам нужно отдохнуть. Отдыхать хорошо. Какого хрена. Это, наверно, талант — как они переходят от жадного прикосновения друг к другу к объятиям и сну, сильной тревоге в телефоне Юнги и тихому невысказанному обещанию, что это не конец их совместной жизни. Что свидание точно не было первым и последним. И Чимин закрывает глаза, прижимается к плечу Юнги и впервые за много лет улыбается и засыпает. Юнги прекрасен и тогда, когда его будят. — Дерьмо, — бормочет он, сонно следуя за Чимином вниз по лестнице в клуб, басы все еще неумолимо бухают, и вокруг слишком много людей для позднего вечера среды. — Почему полночь? Ты кто, Золушка? — Да, — зевает Чимин, благодарный, когда Юнги берет теплую руку в свою и проводит их обоих через надоедливую потную толпу. — Иди в обход, хорошо? Не показывайся. — Я мог бы быть просто клиентом, — немного протестует Юнги, но не спорит дальше, подавляя очередной зевок свободной рукой. — Хорошо. Слава богу. — Спасибо, — бормочет он, но громкая музыка заглушает его, и он не пытается повторить это снова, потому что уверен, что Юнги уже знает. — Правда. Целоваться тайком в дальнем переулке бара тоже красиво. Может быть, этот список никуда не денется, потому что все прекрасно, пока Юнги с ним. — Я буду скучать по тебе, — тихо шепчет он ему в рот, вздыхая с облегчением, когда Юнги снова целует его. И снова. И это немного смущает. — Ты вернешься? — Черт, — бормочет Юнги, прижимая нижнюю губу Чимина к своей, и немного посмеивается. — Что случилось «уходи и не возвращайся»? — Оу, — говорит он, слегка моргая, и ему хочется убивать, когда он плачет, потому что он не собирается возвращаться? Глупый, глупый, глупый. — О, если ты не… — Я хочу провести с тобой каждую минуту, без обид, — фыркает Юнги, тут же перебивая его, и Чимин чувствует облегчение. Злился, что позволил себе к этому привыкнуть. Рад, что они продолжают это; не осознавал, как сильно он ненавидел грустить. Если это вкус счастья, то он, черт возьми, хочет всего этого. — Я снова работаю во вторник, — мягко и застенчиво напоминает ему Чимин, и Юнги кивает, как будто он уже знал и, конечно же, он знал. — П-приходи ко мне? — Конечно, малыш. — И снова мягкий поцелуй, и все становится теплым. — О, кстати, — добавляет Юнги как бы запоздало. — Хочешь мой номер? Только на всякий случай? Его номер. Как давно у Чимина был его номер? — Да, — отвечает он, но колеблется и знает почему. — Но телефон отслеживается, и они ведут учет, и я… я не могу ни написать, ни позвонить, ни еще что… — На всякий случай, — настаивает Юнги, как будто он понимает, и Чимин застенчиво кивает, потому что перспектива снова быть на связи почему-то волнует. Даже если он этого не заслуживает. Даже если это рискованно. Даже если его жизнь отстой. — Я позвоню тебе со своего телефона, и ты сохранишь его, хорошо? — Хорошо, — Чимин прикусывает щеку изнутри и наклоняется для еще одного поцелуя, мягкого и нежного. Он почти спрашивает, откуда Юнги взял его номер, прежде чем он вспоминает его маму. — Сейчас я должен идти. Грустно. Так грустно. — Сохрани мой номер, — кивает Юнги, слегка улыбаясь, а и они отстраняются. — Увидимся во вторник, хорошо? В барную ночь. Это почти через неделю. Чимин хочет возмутиться. Но проглатывает это и улыбается. Как жизнь до этого докатилась?
