2.2
20 ноября 2023 г., 18:00
Декабрь 2006
Юнги превращает это в привычку.
— Черт, Юнги, — выдыхает Чимин, стиснув зубы и обрабатывая антисептиком глубокую рану на лбу лениво ухмыляющегося Юнги, в упор глядящего на Чимина с остатками дикого огня в глазах. — Мне же одиннадцать, не надо мне… вот этой вот херни…
— За языком следи, болван, — тянет он, и Чимин смотрит в ответ.
— Только попробуй как-нибудь еще обозвать меня, я тебя сейчас буквально лечу, господи боже, что скажет твоя мама…
— Тс-с, — говорит Юнги, и Чимин сразу затыкается. — Болтаешь много.
Чимин кивает с кислой рожей и обматывает бинтом голову Юнги.
— Пора уже прекращать это.
— Этого-то они и ждут, особенно этот Эван, черт его…
— Юнги. — Чимин, закрыв глаза, трет переносицу, чтобы собраться с мыслями, и Юнги чуть ли не смеется. — Ты себя убить хочешь, что ли?
Тот хмыкает и хватает Чимина за запястья около перевязанного окровавленного лба. Чимин ожидает дурацких извинений и уверенных восклицаний. Чего он не ждет, так это того, что Юнги вдруг начнет смущающе громко исполнять Бон Джови:
— Я бы у-у-умер за тебя-а-а-а.
— Господи, — смеется Чимин, и Юнги улыбается, раскидывая руки.
— Я бы пла-а-акал по тебе-е-е-е.
— Прекрати, всех соседей разбудишь!..
— Я бы сделал все-е-е-е.
— Ладно, ладно, — хихикает Чимин, ударяя Юнги по плечу, и захлопывает аптечку. — Ты такой идиот, не нужно.
— Но я хочу, — искренне говорит Юнги, обвивая руки вокруг талии Чимина, сидящего на кровати. — Я любого убью, кто к тебе пристает, а потом воскрешу, чтобы снова убить.
— Воу-воу, — мягко говорит Чимин, пропуская сквозь пальцы его мягкие каштановые волосы, будто не его лучший друг только что собрался убить кучу людей. — Давай ты не будешь становиться серийным убийцей из-за меня.
Юнги в ответ ворчит, потираясь носом о толстовку Чимина.
— Можно я у тебя останусь? Не хочу домой красться.
Чимин вздыхает и трет глаза.
— Да-да, конечно, можешь остаться. Черт тебя подери, — бормочет он, запирая дверь спальни.
— Эй, коротышка, ты чего это так осмелел, — шипит Юнги, бесцеремонно падая на Чиминову кровать, и ерзает, освобождая место для Чимина.
— Ну-ну, пообзывайся мне тут, — бормочет Чимин, прижавшись к Юнги. — Ты мне вообще за такое платить должен.
Юнги хмыкает и засыпает еще до того, как Чимин успевает что-то сказать.
---
Отношения Чимина и Юнги странные и дико прекрасные. Их родители уверены, что за шесть лет они ни разу не ссорились. Ни разу. Это одновременно забавно, удивительно и страшно. Юнги любит Чимина. Чимин любит Юнги. Они действительно неразлучны.---
Теперь, став старше, Чимин сильнее ощущает, насколько сильно его отец ненавидит их близость. И точно так же четко видит, как его отстойные одноклассники достают их и зовут педиками и гомиками, будто понимают, о чем говорят. Если честно, Чимин и сам еще не понимает. Он понимает, почему они так говорят, понимает, что значит быть геем или гетеро, он просто не понимает, почему все так злятся из-за этого. (И конечно, под «достают их» имеется в виду «достают Чимина». Опять). Растущий Юнги превращается в высокого угрожающе выглядящего тринадцатилетку с сатанинской ухмылкой и таким же взглядом. Он (все еще) старше всех в параллели, так что никто не рискует с ним связываться. Он подросток, неизученный вид. Только Чимин знает, какой на самом деле Юнги дурашка. Потенциальный убийца-дурашка, но все же. Но к сожалению (или к счастью, потому что Юнги считает это безумно милым), Чимин вырастает в невысокого пухленького одиннадцатилетку с оленьими глазами и смущающей людей наивностью. В сочетании с тем, что пятый класс просто убивает, просто удивительно, откуда берется весь этот буллинг. Единственное, что изменилось с начальной школы, — это то, что Юнги превратился в бесстрашного засранца. Чимина почти никогда не задирают, когда рядом Юнги, но даже если это и случается, в присутствии Юнги или нет, бедному человеку, связавшемуся с Чимином, можно будет только посочувствовать. Юнги никогда не выслеживает их в школе, о нет. Он делает все после школы, глубокой ночью (Чимин понятия не имеет, как), вдали от территории школы, чтобы его не застукали. Не то чтобы кто-то пытался. Юнги вообще по жизни очень устрашающий.---
— В любви и на войне все средства хороши, Пак Чиминни, — однажды сказал он, а Чимин только фыркнул. — Учитывая, что это ни то, ни другое, остановись, пожалуйста. (Следующие десять минут Юнги обижался за то, что Чимин его ненавидит).---
Ускользание по ночам на миссии по убийству ради Чимина обычно заканчиваются тем, что Юнги прокрадывается в спальню Чимина, и иногда, забираясь на его балкон, он выглядит слишком избитым и уставшим после особенно яростной драки. Так что он просто вскрывает хлипкий замок на окне — слава богу, что это первый этаж — и пихается, пока Чимин не сдается и не заменяет ему доктора. А еще плюшевого медведя, которого можно обнимать, если Юнги решит, что слишком разбит, чтобы идти домой.---
Мама Юнги беспокоится из-за этой его склонности к насилию и из-за того, что он постоянно весь в синяках и ссадинах, но тот решает, что готов на все ради Чимина. Что такое пара десяти-одиннадцатилеток в масштабах вселенной?---
— Куда мы идем? — ноет Чимин. — Четыре утра, Юнги. — Ради Великого Замысла я требую, чтобы ты поднял свою отпадную задницу с кровати и пошел со мной. Чимин скептически смотрит на него. Тот залез в окно где-то в 3:55 в большом кигуруми кумамона, лохматый и с дикой улыбкой. И вот он требует, чтобы Чимин вылез из теплой удобной кроватки и пошел куда-то в декабрьский холод. — Завтра же Новый год, Юнги-я. — И что это должно значить? Чимин практически фыркает, видя озадаченность Юнги. — Ух, ладно, я согласен, если ты меня понесешь, — самодовольно заявляет он, и лицо Юнги освещается.---
И вот так Чимин, закутанный в шарф и плотный джемпер, дрожащий от холода, оказывается на спине Юнги. — Ненавижу тебя, — напоминает ему Чимин, на что Юнги усмехается. — И это после всего, что я для тебя сделал, эй, Пак Чимин, ты невыносим, — отвечает он по-корейски, и Чимин хихикает, ударяясь в его затылок. — Куда мы вообще идем? — он кладет подбородок на плечо Юнги. — Ты же не хочешь увести меня в лес и убить там, нет ведь? — Эй, где я, по-твоему, найду лес рядом с Нью-Йорком? Я скорее думал о канаве, — поддразнивает Юнги и улыбается, когда Чимин фыркает. — Ну конечно. На них опускается уютная тишина: Юнги проходит с ним на руках одну улицу, вторую, третью, и Чимин чуть не падает, когда тот внезапно поворачивает голову и целует его в щеку. — Эй! — Ты такой милый, — говорит Юнги с улыбкой. — Милашек надо целовать. Это научно доказано. — Ты невыносим, — дуется Чимин, все равно прижимаясь к нему: на улице же холодно.---
Он уже почти спит, когда они добираются туда, куда хотел Юнги. — Мы пришли, — оповещает он, но поставить на землю Чимина не пытается. Тот лениво осматривается: они стоят у старого многоквартирного дома. — Мы кого-то грабить будем? — с любопытством спрашивает он, и Юнги поворачивается, чтобы уставиться на него. — Я, по-твоему, преступник, Пак Чимин? Чимин притворяется, что пристально смотрит на лоб, где под повязкой все еще заживает порез от драки. — Ну, не знаю… — Эй, чего так осмелел-то? Хочешь, чтобы я тебя здесь оставил? Чимин закатывает глаза: Юнги бы так никогда не сделал. Но он все равно не отвечает, только улыбается нахально. Они входят в небольшой вестибюль, и Чимин удивляется, потому что вокруг никого. — Знаю, охрана отстой, — опережая вопросы, говорит Юнги слишком радостно. — Но мы здесь не за этим. Убийство. Наверняка они пришли, чтобы убить кого-нибудь, Чимин уверен.---
Он ошибается. По какой-то необъяснимой причине Юнги тащит его по лестнице вверх пять этажей, настаивая, чтобы Чимин прекратил пытаться слезть, и говоря, что он узнает, куда они идут, когда они будут на месте. Чимин послушно замолкает и молчит, пока их не встречает холодный ночной воздух. — Это же… почему мы на крыше? — осторожно спрашивает Чимин, когда Юнги выходит огражденную крышу. — Здесь я вздрючиваю твоих хейтеров, — честно отвечает Юнги, и Чимин стонет. — Юнги. — Но мы здесь не для этого! — быстро говорит Юнги, опуская Чимина, и подбегает к краю крыши. — Прошу! Чимин осторожно подходит к Юнги, молясь, чтобы это не оказалось какой-нибудь очередной безумной идеей, потому что он себе нравится целым и невредимым. Он выглядывает за край ограждения и задыхается. Отсюда видно практически все. Огни ночного города в сочетании с новогодними гирляндами делают город мерцающим и прекрасным, словно обертка от новогодних подарков. Юнги улыбается до ушей, когда Чимин изумленно смотрит на эту красоту. — Как… как ты вообще нашел… — Хотел вот тебе показать, — тихо говорит Юнги, и Чимин поворачивается к нему. — Это просто прекрасно! — восклицает он, снова выглядывая за ограждение. Юнги улыбается, и Чимин улыбается в ответ. ㅤㅤㅤㅤ И тут в его мозгу щелкает переключатель. ㅤㅤㅤㅤ Юнги чуть не спотыкается, когда на него обрушиваются сильные эмоции. Чимин встревоженно тянется к нему. — Юнги-я, все в порядке? Он медленно моргает, один раз, второй, пытаясь понять, что изменилось: он чувствует себя так, словно погребен под тяжестью мира. Все тот же воздух, все та же крыша, все тот же Чимин. Юнги еще раз смотрит на него, чтобы удостовериться. Это же просто Чимин. Маленький, милый, большеглазый Чимин с самыми мягкими губами, которые Юнги когда-либо видел, и с самыми пушистыми на свете волосами. Чимин в огромном зеленом кардигане и с сонными глазами. Сердце Юнги бешено колотится в груди, а рука становится липкой, когда Чимин с вопросительным взглядом хватается за нее. — Юнги, тебе плохо? Он открывает рот, но потом закрывает. Кажется, будто его сейчас стошнит. — Юнги? — Я в порядке. Все в порядке, просто… Он не смотрит на Чимина, вместо этого глядя на их переплетенные пальцы, и не может понять. Он решается взглянуть в лицо встревоженному Чимину, и у него пересыхает во рту. Чимин — самое прекрасное, что он видел в своей жизни. Он в ужасе. — Нам надо… надо идти, — торопливо говорит он, таща Чимина за собой, и в панике бросает: — Эй, заткнись, Пак Чимин, — когда тот протестует. Он понимает, что ведет себя странно, но это все из-за сердца. Это сердце болит.---
Он не останавливается, пока они не оказываются у дома, и Чимин немного задыхается. — Что это было? — спрашивает он, хрипя, и Юнги проводит рукой по лицу, стирая пот. Он потеет зимой. — Стало немного нехорошо, — и это не совсем ложь. Ему и правда охренеть как нехорошо. — Ты заболел? Не болей на Рождество, — надувается Чимин, и Юнги подавляет всхлип. Чимин так прекрасен. — Не заболел я. Просто не выспался. Иди спать, Чимини. Завтра увидимся. — Он взъерошивает Чимину волосы, стараясь не смотреть в глаза. — Ладно, — осторожно говорит Чимин, гладя Юнги по щеке. — Выздоравливай. Юнги кивает и отворачивается, чувствуя себя так, будто упадет, если простоит с Чимином еще хоть пять минут. Стоило сказать что-нибудь язвительное, чтобы Чимин не подумал, что он вроде как умирает, но он едва ли может говорить. Внезапно Чимин стал таким красивым, и Юнги оказался не в состоянии с этим справиться.---
Обратно в комнату он не крадется. Он проносится через главный вход и не останавливается, пока не оказывается у дверей родительской спальни. — У меня проблема, — хрипит он, щелкая выключателем. Он потеет и задыхается, и его родители спросонья смотря на него, как на сумасшедшего. — Мин Юнги, что… — Кажется, мне нравится Чимин, — выпаливает он и закашливается. Его мама усаживается в кровати и с любопытством смотрит на него. — Ты был на улице? — говорит она, и Юнги смотрит на нее, как будто это она тут с ума сходит. — Мы правда сейчас об этом будем говорить, я же сказал, что мне, наверно, нравится Чимин… — Тебе всегда нравился Чимин, так чего ты стонешь и плачешь? Так ты был на улице? — добавляет мама, тряся почти уснувшего мужа, и Юнги дико смотрит на них, сбитый с толку. — Сэхен-а, он же и впрямь был на улице, да? Из-под одеяла слышится кряхтение. Юнги чуть с ума не сходит. — Да! Господи, ДА, я был на улице, я сбежал, чтобы показать Чимину вид с крыши, который я нашел, когда сбегал раньше, и он тогда посмотрел на меня и вдруг превратился из Пак Чимина в… черт, я хочу поцеловать Чимина, господи, меня чуть не стошнило, — говорит он, и мама смотрит на него с веселой улыбкой на лице. — О? — Ага, и пока мы говорим об этом, я оставляю входную дверь открытой на случай, если не захочу карабкаться на балкон, ну посадите меня под домашний арест, пофигу, господи, мне нравится Чимин… — Ну вот тебя и поймали. — Юнги давится воздухом от небрежного маминого ответа. — После Рождества под домашним арестом, а теперь иди спать. Юнги не знает, что делать, поэтому просто стоит, глядя на своих родителей, снова укладывающихся спать, будто он не распсиховался в пять утра из-за вероятности того, что он гей и влюблен в лучшего друга детства. А потом он просто идет в кровать, потому что что еще он может сделать, а сердце колотится в груди. — Мне нравится Чимин? — бормочет он в потолок, и ему почти стыдно за глупую улыбку, расползающуюся по лицу. Кажется, он влип.---
Март 2007 Прошло два месяца и еще несколько дней с тех пор, как Юнги сдался перед напором судьбы и признал свои чувства к Чимину: это было непросто, особенно с тех пор как Юнги начал замечать все, что делает Чимини, и все это так мило, что Юнги буквально проклят этим.---
На четырнадцатый день рождения Юнги они вместе с родителями идут на каток, и Юнги пытается не умереть, как в прямом, так и в переносном смысле. Он ни разу не катался на коньках, так что четыре раза он опасно поскальзывается — если бы не руки Чимина в перчатках, он бы наверняка сломал позвоночник. И это вторая проблема. Юнги держит ноги вместе, изо всех сил цепляясь за Чимина. Тот ярко и громко смеется. — Ты такой ребенок, — дразнит он, покачивая Юнги, который взвизгивает, прощаясь с остатками гордости. — Я сейчас умру, Пак Чимин. — Ой, да ладно, не умрешь ты, — фыркает Чимин, возя его туда-сюда по льду. Юнги хочет спросить, как он это вообще делает, не поскользнувшись и не покалечившись. Но не спрашивает. Конечно, не спрашивает, он еще не всю гордость растерял. И это же его день рождения, в конце-то концов. — Ты мило выглядишь, когда лажаешь, — смеется Чимин, и Юнги прикусывает язык, не успев сказать что-нибудь глупое, типа: «Ты всегда мило выглядишь».---
Юнги благодарит всех богов, когда они наконец выходят с катка: за то, что выжил, и за то, что Чимин все еще держит его за руку. Они едят мороженое в маленьком кафе неподалеку, их родители говорят о чем-то, что Юнги вообще не волнует. Его вообще ничего не волнует, когда к нему прикасается Чимин. — Эй, Пак Чимин, ну что за грязнуля, — цыкает он, вытирая тому уголок рта, измазанный шоколадом. Чимин в ответ стонет, но все же позволяет вытереть рот, когда Юнги убирает руку, ему приходится силой оторвать взгляд от губ Чимина. Нет уж. Он неловко откашливается, заедает это мороженым и отстраненно хочет ударить отца Чимина по лицу и покончить с этим. Тот уж слишком много пялится на них, даже сейчас Юнги чувствует на себе пронизывающий взгляд и пытается найти вежливый способ сказать этому тридцатилетнему мужчине, чтобы он отвалил уже. Но опять же, Юнги тоже пялится на Чимина. Но по совершенно другой причине. Он украдкой бросает взгляд на Чимина, который все еще держит его за руку и ярко улыбается тому, что там ему говорит мама. Юнги не может сдержать огромную улыбку, расползающуюся по лицу: Чимин просто невыносимо красивый. Момент разрушается, когда справа от него вспыхивает яркая вспышка, он резко наклоняется к маме, которая держит камеру прямо перед его лицом, застенчиво улыбаясь. — Простите, просто вы такие милые, — говорит она, слишком уж запыхавшись для того, кто все это время сидел на месте, и Юнги стонет. Чимин мило хихикает, и Юнги стонет громче.---
Апрель 2007 Юнги, прищурившись, держит перед лицом проявленную фотографию. На ней они вдвоем с неловко попавшей в кадр рукой Чиминовой мамы. Чимин ярко улыбается чему-то слева (своей маме, наверно), а Юнги улыбается, глядя на него. Это так тупо, но у него на лице все равно расплывается глупая улыбка. — Когда-нибудь я скажу тебе, — шепчет он на корейском фотографии Чимина. — Скажу тебе, что чувствую, и ты будешь так потрясен, я тебя заставлю меня оппой называть. Он замолкает, еще более глупо хихикает, а затем, вопреки здравому смыслу, целует фотографию. Кровь приливает к лицу, и он стонет с огромной улыбкой. — Ты невыносим, — шепчет он, глядя на фото, и кладет его на тумбочку, а потом выключает светильник. Он лежит, пока глаза не привыкают к темноте, а затем поворачивается к тумбочке и улыбается ей, хоть и не видит ни черта. — Спокойной ночи, Пак Чимин, — шепчет он, а затем закутывается в одеяло и с улыбкой засыпает.
