5.2
18 декабря 2023 г., 18:00
Как только все начинает налаживаться, все рушится.
---
День начинается обычно: по столу у кассы разбросаны распечатки по английскому, а Юнги уже час как уткнулся в заданную для чтения книгу (на которую ему плевать). Понедельники тянутся медленно, и как бы он ни ненавидел делать сэндвичи, он хочет, чтобы кто-нибудь пришел и спас его от «Убить пересмешника», потому что его уже задолбало. Через пять минут кто-то и правда приходит, и он почти стонет от облегчения, слыша дверной колокольчик, отбрасывает книгу и случайно перекидывает ее через прилавок — прямо к ногам Чимина. — Эй. — Тот переводит взгляд от своих кроссовок на Юнги, который все еще стоит с протянутой рукой и смотрит на него. — Это что за фигня? — Эм. — Юнги сглатывает, временно ослепнув от красоты Чимина: на нем пушистый свитер, в котором он как будто тонет. — Я не люблю читать? Чимин громко и красиво смеётся и мило прикрывает рот рукой. Юнги на грани смерти. — Я хотел сделать тебе сюрприз на работе, но меня удивил ты. — Похоже на то, — усмехается Юнги, потирая затылок и удивляясь отсутствию колющей бок вины. — Хочешь есть? — Вообще-то да, — Чимин смеётся и показывает язык. — Но ты начал кидаться в меня вещами. — Эй, — стонет Юнги. — Не моя вина, что ты вдруг вошёл. — На двери есть колокольчик. — Блин, как же с тобой трудно, Пак Чимин. — Но Юнги улыбается.---
Юнги не понимает и, наверно, никогда не поймет, почему Чимин так восхищается тем, что он делает отстойные сэндвичи, но от постоянных восторгов у него по всему телу порхают бабочки, и он на секунду отдаленно осмеливается поверить матери. — У тебя так хорошо получается, — искренне говорит Чимин, распахнув глаза, и Юнги почти фыркает от той искренности, что он излучает, и затыкает свой мозг, в котором мать снова и снова кричит: «Уверена, он чувствует то же самое по отношению тебе». — Они вообще-то ужасные. — Он выдавливает полуулыбку, когда Чимин выглядит обиженным таким отношением. — У тебя лучшие сэндвичи, молчи. И Юнги замолкает, погружаясь в приготовление лучшего — на самом деле, нет — сэндвича с индейкой в истории сэндвичей с индейкой, только немного разочаровывается, когда слегка переваривает его, но Чимин этого не замечает, так что Юнги решает, что все в порядке. — Не надо, — он пожимает плечами, когда Чимин пытается заплатить, и машет рукой в протесте. — Ты и так сюда нечасто приходишь, все в порядке. — Но у тебя не будет проблем? — Да не. — Юнги кусает палец и слегка улыбается. — Бери просто так. — Никогда раньше не получал бесплатную еду, — говорит Чимин, с восторгом глядя на пластиковый пакет. — Так круто. Способность Чимина радоваться самым странным вещам всегда нравилась Юнги: он удивляется, что влюбляется все больше, но не чувствует себя виноватым. Тем вечером он идёт домой с глупой улыбкой на лице и больше не ненавидит себя за это.---
Что-то не так. Сердце Юнги ухает в пятки, как только он заходит в дом, тихий и пустой, как будто тут никого нет. Но этого не может быть: уже почти девять. Ещё даже не время ужина. — Эм, — произносит он, скидывая обувь и гадая, остались ли его родители работать сверхурочно и не предупредили его. Он включает свет в коридоре, чтобы успокоиться. — Кто-нибудь есть дома? Из кухни доносится лёгкий стук, но в остальном тишина затягивается. Окей. Значит, дома все же кто-то есть. Юнги думает, не грабят ли их. Он осторожно идёт по коридору на звук, наверно, слишком резко реагируя, но винит в этом мамину генетику. Он сжимает руку в кулак, который не боится пустить в ход, хоть и не дрался с четырнадцати лет. Кухня погружена в темноту, как и весь дом, но в свете уличных фонарей он может разглядеть силуэт за столом. Он осторожно включает свет и чувствует себя одновременно раздраженным и встревоженным. — Пап? — тупо спрашивает он, когда его отец подпрыгивает от внезапного света, забившего комнату. — Почему ты сидишь в темноте? Отец устало смотрит на него, и Юнги понимает, что из его налитых кровью глаз текут слезы, и у него тут же происходит короткое замыкание: он никогда не видел отца плачущим, он даже не знает, как реагировать на счастливого отца, на нейтрального, на любого вообще. — Почему… ты плачешь? — говорит он, как он надеется, успокаивающим тоном, когда отец не отвечает, и делает неуверенный шаг к столу, где замечает разбросанные бумаги и бутылку виски, крепко зажатую в кулаке отца, который только тяжело дышит. Вот теперь Юнги встревожен, ведь отец не пьет. — Твоя… — он ещё раз нервно вздыхает, и Юнги сразу предполагает худшее. — Твоя бабушка умерла. Юнги моргает раз, второй и думает, не сошел ли отец с ума. — Отец. Аппа, — добавляет он на всякий случай и касается его плеча, осторожно похлопывая. — Бабушка умерла много лет назад. — Нет, — громко рыдает отец, и Юнги почти отшатывается назад и думает позвонить маме, потому что он почти в ужасе от того, что обнаружил дома. — Нет, она была жива, она… — отец вздыхает, крепко сжимая его руку. — Юнги-я. — Эм, — Юнги поскорее садится, осторожно высвобождая руку из папиной хватки и отталкивая бутылку виски к дальнему краю стола. — Кажется, тебе не очень хорошо. — Нет, нет, она не умерла, не умерла, я скрывал ее от тебя и… — Папа, — быстро говорит Юнги, засовывая руку в карман, чтобы позвонить маме, или Чимину, или еще кому-нибудь, кто не похож на его оказывается-только-что-умершую-бабушку. — Пап, давай… — Юнги, — говорит отец, немного отчаянно пытаясь схватить его за руку. — Юнги, я не разговаривал с ней двадцать один год, Юнги. — Ну-ну, папа, — неловко бормочет Юнги, мимоходом думая, не розыгрыш ли это, но все же его отец не из таких. — Я уверен, что с ней все в порядке. Он тут же вздрагивает: бабушка, видимо, только что умерла. К счастью, его отец, кажется, этого не замечает, потому что впадает в приступ агрессии и плача, и Юнги пользуется возможностью, чтобы отправить короткое сообщение маме, что-то вроде «папа сошел с ума, пожалуйста, приходи домой, я всего лишь маленький азиатский ребенок, я не заслуживаю такого обострения». — Когда я женился на твоей матери, — отец резко икает, и Юнги смотри на него с легкой тревогой. — Она хотела, чтобы я… не женился на твоей матери, а остался и возглавил компанию. У них была компания? У его мертвой бабушки была компания? — Но потом я поругался с ней, боже, — всхлипывает отец, и Юнги кажется, что он в какой-то мелодраме. Другого объяснения этому просто быть не может. — И я переехал в Тэгу и… — Мы не из Тэгу? — Юнги моргает, но его игнорируют. — …у нас появился ты, и я никогда не оглядывался назад, а потом мы переехали сюда, и я скрывал ее от тебя, а она вот так умерла и… — Папа, — он медленно гладит отца по плечу, мозг взрывается от информации, которую ему скармливают. — Папа, остановись. — Надо было рассказать тебе о ней, — отец хлюпает носом и кладет голову на руки. — Надо было познакомить ее с тобой… Юнги абсолютно не знает, что сказать, поэтому обращает внимание на бумаги перед собой, потому что это невероятно неловко, и он не хочет в этом участвовать. — Сегодня прислали ее завещание. — Отец вытирает щеки и дрожащей рукой указывает на таблицу, которую Юнги поднял, чтобы разглядеть. — Она оставила мне компанию. — Она оставила тебе компанию? — Мы не разговаривали двадцать лет, и я так неуважительно с ней обращался, а она оставила… — Отец захвачен эмоциями, граничащими с возбуждением, которое Юнги игнорирует, читая рукописный хангыль. Продовольственная компания в Сеуле стоимостью 2307990000 вон. У него мозг болит. — Она и тебе кое-что оставила. — Отец подталкивает вторую пачку бумаг к Юнги, у которого голова идет кругом. — Что? — Я не разрешал вам встретиться, а она… она оставила тебе дом. Юнги тяжело сглатывает, просматривая почерк. Лофт в Сеуле, стоящий слишком много цифр для осознания, завещан на имя Мин Юнги. Он медленно кладет бумаги и зажимает переносицу, громко вздыхая. Женщина, о существовании которой он не знал, оставила ему дорогой дом в Корее, и ему надо это принять. — Эм, — это все, что он может сказать, так что он кусает губы: это слишком после целого вечера готовки сэндвичей для белых. — Ладно. — Я знаю, что это сбивает с толку, это я виноват, — всхлипывает отец, и Юнги не понимает, надо ли его утешать. — Я так злился на нее за то, что она пыталась распоряжаться моей жизнью за меня, и я скрывал ее от тебя, и сказал тебе, что она умерла… — Все в порядке, — говорит Юнги. — Я все понимаю… Нет, он не понимает. — Прости меня, Юнги, — плачет отец немного драматично, и Юнги вздрагивает от легкого беспокойства. — Все в порядке, правда, я в порядке, — выпаливает он, рукой печатая очередное безумное сообщение матери с просьбой о помощи.---
Оказывается, его отец еще не совсем сошел с ума, а у Юнги действительно была бабушка, о которой он не знал, и теперь по какой-то непонятной причине у него есть дом в Сеуле, по словам его столь же возбужденной мамы, которая, вернувшись домой, тоже теряется в рыданиях.---
— Чего? — фыркает Чимин, и Юнги смотрит на него с надутыми губами через позабытый школьный обед, который больше похож на межгалактические какашки, чем на картошку. — Это сюжет какого-то сериала? — Да уж, — говорит Юнги, разводя руками. — Прихожу я домой, а он там рыдает из-за моей мертвой бабушки, которая не была мертвой и оставила нам кучу всего. В темноте. — Эй, так ты же теперь богатый? — говорит Чимин игриво, поправляя свою шапку и заставляя бабочек в животе Юнги разлететься до кончиков пальцев. Тот пожимает плечами, с отвращением ковыряясь в еде. — Не знаю, наверно. У нее там, похоже, огромная компания, так что… — Значит, ты богат, — серьезно кивает Чимин, и Юнги фыркает, глядя на его уверенное выражение лица. — Теперь ты можешь покупать мне всякое. — Ты идиот, — Юнги качает головой. — Я работаю в Сабвэе. — Да, но ты же богат! Юнги смеется громче, чем планировал и, глядя на улыбку Чимина, заставляет себя свободно любить его.---
Ноги Юнги подкашиваются, когда его сменяет коллега Мэнди, и он наконец выходит на холодный весенний воздух. Его желудок внезапно ухает к пяткам, и у него появляется плохое предчувствие, которого не было пять минут назад. Каждая клетка в мозге кричит ему не возвращаться домой, и это удачно сбивает его с толку, он быстро отправляет Чимину сообщение: «Хочешь потусить? Не хочу идти домой», — и прислоняется к стене, ожидая ответа: выигрывает себе время по какой-то глупой причине. Прости, не могу, свидание с Райли)): может позже??? — вот что он получает после десяти минут отмораживания яиц, и Юнги стонет, каким-то образом в десятый раз за неделю забыв о существовании Райли. Он отвечает: «Окей, не парься», — и, дуясь, идет в противоположном направлении от своего дома, давая себе время подумать о том, почему ему вдруг стало так страшно и стремно всего за пять секунд. И Юнги думает. Обо всем, начиная от его неожиданно обнаружившейся бабушки до его дома где-то в Сеуле, от Чимина до Райли, от ничего до всего. Он мельком задумывается, почему уже бог знает сколько не говорит Чимину, что Райли ему изменяет: он ведь больше не боится, не чувствует вину, он сказал Райли, что ему теперь все равно, расскажет ли тот Чимину о его чувствах, так почему он так ничего и не рассказал? Он понимает, что мозг начинает болеть, а нос немеет. Оказывается, последние пять минут он пялится на витрину сувенирного магазина, потому что в конце концов к нему выходит владелица, чтобы спросить, не нужна ли ему помощь. — Ох, — Юнги сглатывает, зачесывая волосы и поворачиваясь, чтобы посмотреть на то, на что он пялился: это маленький белый плюшевый мишка с огромными глазами, до смешного напоминающий ему Чимина. — Я просто задумался, извините. — Все в порядке, — тепло улыбается женщина и собирается вернуться внутрь, когда его рот открывается без разрешения: — А сколько это стоит? — Что именно? — с любопытством спрашивает она, следуя за его взглядом к мишке. — Этот? Этот стоит два пятьдесят. — Я его возьму, — говорит Юнги, его голова в огне, потому что он еще не догнал остальную часть мозга. — Кого-то мне он напоминает.---
Он держит мишку в вытянутой руке, пока идет к своему дому, решив, что на улице слишком холодно. Большие глаза смотрят на него, и он нежно улыбается. — Ты прям как маленький Чимин, — говорит Юнги, на пробу двигая его и гладя маленькую головку свободной ладонью. — Похож. Будешь Чимином-младшим. Он глупо улыбается и почти забывает о тревожном ощущении в животе, когда вытаскивает телефон, чтобы написать Чимину. Купил тебе кое-что. Потому что я теперь богатый ;))---
В доме не так темно, как вчера, но прихожая забита дюжиной беспорядочно расставленных картонных коробок, и Юнги смотрит на это немного ошеломленно. Где-то внутри дома раздается треск, и он быстро пересекает весь бардак, чтобы заглянуть в гостиную, которая завалена еще бóльшим количеством коробок. — Это что еще такое? — бормочет он, прижимая к груди Чимина-младшего, и заглядывает на кухню, чтобы понять, какой картонный торнадо обрушился на дом в его отсутствие. Его отец сгорбился над кухонным столом, как и прошлой ночью, но на этот раз он что-то пишет, а свет включен. Он не пьет. И не плачет. — Эм, привет, пап, — неловко говорит Юнги, пряча мишку за спиной, когда отец приветствует его легкой улыбкой. — Заечм тут все эти коробки? — Вещи собираю, — просто отвечает он, возвращаясь к документам. Юнги моргает. — Вещи? Ты куда-то уезжаешь? Отец пожимает плечам и улыбается. — Я уезжаю домой. Юнги совсем немножко встревожен. — Пап, — его сердце пропускает удар. — Пап, мы и так дома. — Я хочу вернуться в Сеул, — вздыхает отец и откладывает ручку. — Я провел двадцать лет, убегая, и вчера понял, что мне это никогда не было нужно. Так что я хочу домой. Я подписал контракт с компанией, — добавляет он, указывая на бумагу, которую он подписал. — Хватит с меня неповиновения матери. Юнги сглатывает пересохшим горлом, чувствуя себя внезапно немного липким. Он же это не серьезно. — Ты не можешь просто… ты не можешь просто встать и уйти, — говорит он, немного поскуливая. — У нас же здесь жизнь. — Мы можем построить еще одну. Там есть дом, есть компания, которой я нужен. И памяти моей матери я нужен. А больше ничего и не надо. Я готов перестать убегать. Юнги крепче сжимает Чимина-младшего за спиной, и «мы» медленно проникает в самый его скелет. — Пап, ты не можешь просто сорвать нас отсюда, — почти умоляет он, потому что он устал, и ему это не нужно. — Это так неожиданно, я… у нас же… Много всего здесь… — «У меня здесь Чимин». Отец смотрит на него и указывает на пустой стул рядом с собой. — Сядь, Юнги. Юнги тяжело сглатывает, но неуверенно садится, а в ушах звенит от ненужной спешки. В последний момент он прижимает Чимина-младшего к груди и смотрит отцу прямо в глаза, хотя сердце будто в пятки упало. Сняв очки, отец медленно барабанит пальцами по столу, вздыхая с легкой улыбкой, к счастью, не комментируя мягкую игрушку, которую Юнги сжимает как спасательный круг. — Юнги, ты любишь эту семью? Тот закрывает глаза и качает головой, чувствуя надвигающийся эмоциональный шантаж. — Я… — он вздыхает, почесывая затылок, потому что это, кажется, похоже на вопрос с подвохом, и открывает глаза. — Конечно, люблю, но… — А я не мог, — перебивает его отец, протирая глаза и выглядя усталым. Я не мог полюбить свою семью, а теперь уже слишком поздно, и я хочу исправить ситуацию. У меня есть шанс. Я хочу покаяться. — Я понимаю, — говорит Юнги, все еще немного омертвевший из-за внезапного развития событий, ворвавшихся в его жизнь. Слова отца имеют смысл, просто очень уж драматический. — Но до вчерашнего дня я даже не знал, что эта женщина вообще существует, а теперь она оставила мне наследство, а ты просто… Пытаешься вырвать нас из этой жизни и говоришь, что хочешь домой, но ты не подумал спросить кого-то еще, хотят ли они этого. Получается быстрее, чем он рассчитывал, но так всегда и бывает. Он не знает, стоит ли извиняться. Отец коротко усмехается и поднимает руки, сдаваясь. — Я понимаю. Очевидно, это неудобно… — он замолкает. — И не разумно, а у меня еще и билетов-то даже нет, и это в первую очередь моя вина, что мы построили жизнь здесь. — Еще одна пауза, и Юнги отводит взгляд, в котором разрастается гнев. Он же это не серьезно? — Но теперь мне принадлежит компания, и она не воздаст должного памяти твоей бабушки, если я не возьму ее в свои руки. Я всегда был плохим сыном, и мне уже слишком поздно, но… понимаешь, о чем я? Юнги понимает. Ему просто это не нравится. Но они все равно кивает. — Конечно, я не могу заставить тебя ехать с нами. — Юнги медленно поднимает взгляд на отца, который немного грустно улыбается. — Тебе девятнадцать, у тебя есть работа, через несколько лет ты сможешь себя обеспечивать. Это было бы несправедливо по отношению к тебе, ты еще только заканчиваешь школу, но если это не слишком много… — наступает тяжелая пауза, и Юнги почему-то задерживает дыхание. — Я бы хотел начать новую жизнь со всей семьей, чтобы показать ту часть твоей бабушки, которую я от тебя скрывал. «Часть», — с горечью думает Юнги. Отец пододвигает к нему стопку бумаг, на которые Юнги отказывается смотреть. Он отказывается смотреть даже на отца. — Здесь ты не заработаешь достаточно для арены приличного жилья. Но в Сеуле у тебя есть собственный дом. — Еще одна пауза, и Юнги уже просто ждет, когда все это закончится. — Учитывая все обстоятельства, я не могу заставить тебя делать то, чего ты не хочешь. Я знаю, и, думаю, ты тоже знаешь, что если ты останешься, то тебе будет тяжело, и я предпочел бы, чтобы ты поехал с нами, но теперь ты мужчина. Я верю, что ты примешь правильное решение. Юнги кивает, впиваясь пальцами в бедро и пытаясь найти успокоение в мягкой шерсти Чимина-младшего, которого он чуть ли не душит. — Но должен сказать, — слегка грустно усмехается отец. — Я бы хотел, чтобы ты поехал. Мне нужен мой сын. И именно так Юнги и поступает.
