5.1
14 декабря 2023 г., 18:00
Март 2012
Юнги признает, что впал в депрессию или что-то похожее на нее, через неделю и два дня после неудачи с Райли.
В груди все время болит, глаза редко высыхают, и он не может смотреть на Чимина, не испытывая желания кричать и плакать. И извиняться, извиняться, извиняться, пока в горле не пересохнет.
Но он не может, не может так обременять Чимина, держит это в себе и делает вид, что его сердце не разрушается с каждой секундой.
Юнги видит, что Чимин беспокоится о нем, и это только добавляет вины, о которой он даже не подозревал раньше. Никто не виноват в том, что он пятно на теле человечества.
Поэтому вместо этого Юнги избегает его, насколько это возможно, вне школы, в которой избегать не получается, поддерживает, как он надеется, убедительный фасад и пытается контролировать сердце каждый раз, когда Чимин хоть немного улыбается ему. И ненавидит себя, когда не может сдержаться.
Юнги понимает, что разрушает себя, и не делает абсолютно ничего, чтобы это прекратить.
— Ты это заслужил, — хрипит он своему отражению, на лбу от пота спуталась челка. Руки трясутся, а только что приснившийся кошмар снова и снова крутится в голове, пока виски не начинают гореть.
Юнги хочет кричать, кричать до изнеможения, но сейчас четыре утра, и в доме тихо и темно — полная противоположность бушующим внутри него эмоциям.
— Ты, блядь… — он давится всхлипом, хватаясь за раковину перед собой так сильно, что костяшки пальцев белеют. — Ты это заслужил.
Его должно пугать то, что он всерьез верит себе, но почему-то не пугает.
Его мозг кричит все, что сказал ему Райли, и даже больше, и он затыкает уши и засовывает в рот рукав, задушенно крича в него.
Ты пользуешься его любовью и добротой, он тебя возненавидит, он тебя, блядь, возненавидит, почему недостаточно быть его другом, почему ты так ведешь себя, он же гребаный ребенок, почему ты стал потенциальной угрозой счастью Чимина, почему ты не лучше Райли, почему, почему, почему.
Юнги рыдает сильнее, когда понимает, что голос в его голове принадлежит не Райли.
Это его собственный голос.
---
— Эй, — шипит Чимин, пиная Юнги по ноге под столом со всей грацией пингвиненка. — Что с тобой такое? Юнги медленно переводит взгляд с нетронутого обеда на него, выцветшие серебристые волосы висят на глазах занавеской. Острая боль пронзает его сердце, и он закашливается. — Все в порядке. Чимин щурится и снова пинает его, широко распахнув глаза от удивления, когда Юнги не огрызается в ответ. — Эй, я серьезно. Что с тобой такое? Я не могу тебя любить. Прости, но я люблю тебя. — Ничего, — Юнги качает головой, сглатывая болезненный ком в горле. — Просто плохо спал ночью. — Не мог уснуть? — Ага. — Юнги пожимает плечами, лениво ковыряясь в макаронах. Это даже не полностью неправда. — Заболел? — с любопытством спрашивает Чимин, снова пиная его, когда Юнги не поднимает глаз. — Серьезно, так не только сегодня, ты такой с прошлой недели, что случилось? Юнги снова пожимает плечами, отчего мышцы болят, и, вздохнув, опускает вилку. — Не знаю. Просто ощущение, будто я снова в этой колее. Чимин хмурится, наклонив голову, а затем протягивает руку через стол и накрывает бледную руку Юнги. Тот напрягается, но не отстраняется, предпочитая мельком взглянуть на Чимина, а потом снова опустить глаза. — Поэтому ты не развлекаешься? Юнги хочет переплести их пальцы. И ненавидит себя за это. — Ага. Как-то мотивации нет, наверное. Чимин понимающе мычит, потирая большим пальцем костяшки его пальцев. — Понимаю. Все нормально, не торопись. Ты придешь в себя. Юнги кивает, хочет ему верить, но отказывается. Как он может прийти в себя, если из него вырывают душу?---
Райли приходит к нему на работу, и он уверен, что хуже день просто не может быть. Вторник течет медленно, Юнги сидит над домашкой по английскому уже полчаса без посетителей, когда звонит дверной колокольчик. Он осторожно соскакивает со своего маленького табурета, одновременно хватая перчатки, и замирает, видя, кто это. — Привет! — радостно говорит Райли, слишком сильно смеясь, когда кровь отличает от лица Юнги. — Выглядишь так, будто призрака увидел. — Вали из моего магазина, — сухо отвечает Юнги и возвращается к домашке, надеясь, что Райли просто поймет намек и уйдет. Тот только неодобрительно фыркает. — Это не твой магазин, знаешь ли. Это свободная страна, я хочу есть, ты готовишь. И побыстрее. — Он даже имеет наглость щелкнуть пальцами. — Я сказал тебе валить, — говорит Юнги через кассу. — Ой, — дуется Райли и со вздохом проводит рукой по волосам. — Думаю, раз ты так настаиваешь, придется уйти. — Пожалуйста, — бормочет Юнги, выглядя крайне измученно. У него уже не осталось сил для ругани. Райли доходит до самой двери, а затем внезапно оборачивается с ослепительной улыбкой на лице, по которой Юнги бы сразу врезал, будь он в лучшем расположении духа. — Пойду тогда к Чимину. Сердце Юнги сжимается, но он ничего не говорит, отведя взгляд на свои тетради. — Интересно, с чего же мне начать историю о том, как его лучший друг влюбился в него и пользуется им… — Сердце Юнги падает через желудок, и он вскидывает голову, чтобы посмотреть на Райли, который задумчиво потирает подбородок. — Есть идеи, Юнги? — Серьезно? — говорит Юнги совершенно ошеломленно, и это самая яркая эмоция, что он испытал за неделю, потому что как можно быть таким отвратительным. — Ты серьезно? — Абсолютно, — серьезно кивает, подходя к прилавку. — Прими мой заказ, ну же. Юнги сглатывает сквозь пересохшее горло и натягивает перчатки. — Ты, блядь, шантажируешь меня сэндвичем? — Все развлекаются по-своему, — подмигивает Райли, доставая бумажник. — А я люблю играть с тобой, разве не здорово? Юнги не отвечает: не знает, что ответить. Не говорит ни слова, пока не убеждается, что Райли ушел, а потом бросается к двери и меняет Открыто на Закрыто, запирается в туалете для сотрудников и плачет, пока не перестает дышать.---
Через пять дней и три отмененных плана с Чимином Юнги исполняется девятнадцать, но он забывает о своем дне рождения.---
Он просыпается в 13:32, каким-то образом проспав большую часть учебного дня, и очень, очень рад — и на грани замешательства, — что его никто его не разбудил, потому что тело кажется умершим, а под глазами залегли нелепо фиолетовые синяки. Тупо минуту глядя на себя в зеркало ванной, он понимает, что ненавидит себя. — Как я до такого докатился, — бормочет Юнги, зубная щётка свободно свисает изо рта, а руками он проводит по волосам. — Что я делаю? Что он делает? — Пытаюсь не любить Чимина, чтобы он не сбежал, — отвечает он себе в зеркало, когда не получается ответа. — Понял. И теперь ему снова грустно. Хотя сложно вспомнить, когда ему последний раз грустно не было.---
Следующий час Юнги проводит, жалко валяясь на диване, радуясь, что он дома один и может спокойно хандрить, и слушает рэп в наушниках для своего ютюба: у него уже почти сто тысяч подписчиков, и это одна из немногих вещей, делающих его счастливым. И все благодаря Чимину. Он глубоко вздыхает и садится, пока его не вырвало.---
Юнги убеждает себя не бросать думать о Чимине и лениво считает часы до прихода родителей, которые вторгнутся в его пузырек спокойствия, когда противно громко звучит дверной звонок. — Да господи боже, — бормочет он, протирая глаза и отбрасывая телефон с иррациональном раздражении. Он не хочет сейчас никого видеть и почти фыркает на себя, когда все равно тащится к двери. (Если это кто-то из родителей вернулся домой раньше и забыл ключи, он будет до конца жизни слушать нотации, так что лучше не рисковать). Это не родители. Это Чимин. Чимин в блестящей праздничной шляпе, с пластиковым пакетом, перекинутым через руку и с уморительно плохим тортом с едва не отваливающейся глазурью. Юнги моргает и игнорирует забившееся сердце, когда Чимин зубасто ему улыбается. — С днём рождения! Ох. — Ох, — отвечает Юнги с, как ему кажется, глупым выражением на лице. — Уже март? Чимин медленно моргает. — Уже девять дней как, Юнги-я. — Ох, — Юнги останавливается. — С днем рождения меня. — Эй, ты последнее время невыносим, — Чимин пожимает плечами, протискиваясь мимо него в дом, неуверенно балансируя с тортом в руках. — Я приходил сегодня утром, но твоя мама сказала, что ты в полной жопе, и она не хочет тебя будить. Юнги сглатывает и, несмотря на то, как дерьмово он себя чувствует внутри, улыбается самой искренней за последнее время улыбкой. — Так ты уже приходил? — Ага, — Чимин отмахивается от него и резко кидает торт на кофейный столик. — Встал пораньше, чтобы сделать вот это. Сердце Юнги разрывается от любви. — Ты же не умеешь печь, Пак Чимин. — Я знаю! — стонет Чимин, выпрямляя рухнувшие глазурные бока. — Когда я его сделал, все было в порядке, поэтому я засунул его в холодильник, пока ты спал. А когда пришел со школы, он умер. Юнги фыркает и трет грудь с легкой тревогой, когда ему становится легче. — Спасибо, — искренне говорит он, неловко улыбаясь и потирая затылок. — Большое спасибо. Чимин улыбается и притягивает Юнги в крепкие объятия, не обращая никакого внимания, когда тот немного напрягается. — Я думал, это поможет, — Чимин улыбается ему в шею. — С колеей и всем таким. Хотел сделать тебя счастливее. Ты счастлив? Юнги берет паузу, проводя руками по спине Чимина, и решает, что так оно и есть. — Я счастлив, — подтверждает он. — Я очень счастлив. Какое-то время он верит себе.---
— Зачем мы это делаем? — стонет Юнги, когда Чимин втирает вонючую краску в корни его волос. — Разве сегодня не мой день рождения? — Да блин. — Чимин бьет его рукой по шее, игнорируя возмущенные протесты. — Тебе нужно хорошо выглядеть. — Эй, Пак Чимин, ты на что намекаешь? — Я намекаю на то, чтобы ты заткнулся и позволил мне вытащить тебя из этой депрессии, в которой ты увяз, — просто отвечает Чимин, проводят по сетке кисточкой, пропитанной краской. Юнги сглатывает, растерянно глядя себе под ноги, потому что на какое-то короткое время он забыл, что ему было грустно. Он ненавидит тот эффект, который на него оказывает Пак Чимин.---
Его мама, придя домой, застаёт сияющего Чимина и ярко-рыжего Юнги. — Почему ты выглядишь как пожарная машина? — бесцеремонно комментирует она, любезно улыбаясь Чимину, пока Юнги стонет на фоне. — Здравствуй, Чиминни. — Привет! Как вам его волосы? — О, так это ты сделал? — она поворачивается и, прищурившись, рассматривает Юнги. — Он выглядит как светофор. — Мам.---
Чимин достает из своего ужасного пакета целых девятнадцать свечек и вставляет их в — шоколадный с лимонной глазурью! — торт, на который они забили, и теперь он валяется на большом подносе. Юнги пристально смотрит на него, пока тот зажигает свечки, сияние красиво падает на его щеки. Он сглатывает и ловит себя на том, что улыбается, когда Чимин улыбается, и на секунду забывает, что не должен его любить. — Окей, а теперь задуй их и загадай желание! — требует Чимин, закончив, а Юнги и его родители одеты в одинаковые блестящие праздничные шляпы. — Я обожаю дни рождения. Юнги фыркает и наклоняется, делает паузу, чтобы подумать, и тепло огня слегка касается его лица. Он не знает, сбываются ли желания на день рождения, и понимает, что ему много не надо, но когда он втягивает воздух и дует на свечи, в голове совершенно пусто, за исключением двух слов, которые он осмеливается произнести про себя. Пак Чимин.---
— Торт вообще-то неплох, — дуется Чимин, когда они впиваются в удивительно съедобный торт, сидя на диване, и Юнги согласно хмыкает. У него нет сил говорить, большую часть времени он пытается не чувствовать вину за свои эмоции. Подарок на день рождения от него себе самому. Он крепко сжимает тарелку, когда Чимин кладет голову ему на плечо с ложкой для торта во рту. — Я все правильно сделал? Юнги поворачивается, чтобы посмотреть на него сверху вниз, и сухо сглатывает, когда Чимин смотрит в ответ большими глазами. — Ты сделал более чем правильно, — говорит Юнги после паузы. — Я сейчас счастливее всего за последние дни. Он настолько счастлив, что ему даже не надо врать об этом.---
— Мам? — зовет Юнги, тихо стучась в дверь кухни, где она моет посуду после их небольшой вечеринки. — Можно с тобой поговорить? Она поворачивается к нему с улыбкой и коротко вздыхает, прижимая руку к сердцу. — Я все время забываю, что ты выглядишь как дорожный знак. — С чем еще ты меня сравнишь? — бурчит Юнги немного обиженно, и мама посмеивается, вопросительно глядя на него, когда он садится за стойку. — Что ты делаешь? — Хочу поговорить с тобой, — повторяет он, проводя рукой по волосам. Оглядываясь назад, понятно, что это было плохой идеей, но теперь, когда Чимин ушел домой, начинает медленно возвращаться чувство вины, а его мать — самый близкий человек, которому хоть чуть-чуть не наплевать. Она благосклонно кивает. — Окей, давай. Юнги покусывает палец, глядя на груду грязных тарелок, а затем на свои ногти, думая, с чего начать. — Парень Чимина знает, что я его люблю. Мама молчит, все еще держа в руках губку, и поворачивается, чтобы посмотреть на сына. Он кривится в ответ. — Окей. И что? Юнги неловко кашляет и решает пока оставить тему «Он изменяет Чимину». — Он… сказал, что знает, и что если я скажу Чимину, он больше никогда не заговорит со мной, и что я… — Он делает паузу, чтобы перевести дух, грудь сжимается от боли. — …что я пользуюсь его дружбой, и я чувствую себя виноватым. Я чувствую себя виноватым за то, что люблю Чимина. — В кухне повисает долгая тишина, и он торопливо добавляет: — И он шантажировал меня на работе, чтобы я сделал ему сэндвич, иначе он расскажет Чимину. Тишина растягивается. Его мама выглядит немного сбитой с толку. Юнги медленно поднимает руки в жесте та-да. — Что за чушь, Мин Юнги, — наконец говорит она. Он моргает. — Что? Она зажимает переносицу и испускает самый глубокий вздох, который Юнги когда-либо слышал от человека. — Господи боже, какой ты тупой. — Эй, — стонет он, раздраженно качая ногой. — Я и так в депрессии из-за этого, не преуменьшай масштабы. Мама наконец сдвигает с места, садится за стол и продолжает драматично смотреть в пространство. Юнги с опаской следует за ее взглядом с сторону микроволновки и подпрыгивает, когда она поворачивается, чтобы посмотреть на него. — Надеюсь, ты осознаешь тупость всего этого, а если нет, то говорю тебе: это очень тупо. — Ладно, — он сглатывает и кивает, немного отступая к столешнице из соображений безопасности, потому что мама смотрит на него так, будто не понимает, что вырастила, и он с ней в этом согласен. — И надеюсь, ты понимаешь, что логика этого Райлана — чушь собачья, и он просто играет с тобой, как с цирковой обезьянкой. — Райли, — кашляет он, обиженно заливая румянцем. — Юнги, — невозмутимо говорит она. — Мне плевать на Рональда. Так вот, — добавляет она, обрывая смешок Юнги. — Ты пытаешься сказать мне, что этот белый мужчина сказал тебе, что ты пользуешься Чимином, испытывая чувства, которые не можешь контролировать? И ты ему поверил? — Когда ты так говоришь, это звучит странно, но… — Юнги, надувшись, протирает глаза. — Это в любом случае звучит странно, — активно кивает мама. — Ты знаешь Чимина намного дольше, чем Рино… — Рино. — Ты знаешь, что ему нравится, что ему не нравится, и человек, появившийся в твоей жизни двадцать минут назад, не может указывать тебе, что ты чувствуешь, — ее голос смягчается, и она нежно улыбается сыну. — И я видела, как Чимин смотрит на тебя. Сама мысль, что он никогда не захочет тебя видеть, если узнает, что ты чувствуешь, — полная чушь, потому что я уверена, что он чувствует то же самое по отношению к тебе. Юнги обдумывает это и удивляется, когда боль в груди немного утихает. — Окей, — кивает он, проводя рукой по волосам и желая, чтобы чувство вины ушло. — Но я все еще чувствую себя виноватым за то, что люблю его. И даже не знаю почему. — Он почти готов к тому, что мама прервет его, но она этого не делает и просто пристально смотрит на него, так что он неуверенно продолжает: у него плохо получается говорить о себе. — Это точно как-то связано с тем, что сказал мне Райли. А может, и нет? О том, что я хочу большего от Чимина, как будто мне недостаточно быть его другом. И я это понимаю, и я не хочу его обременять, — он замолкает смаргивая слезы и глядя на маму в поисках каких-то объяснений. Выражение на ее лице необычно мягкое. — Юнги, — ее голос такой же нежный, когда она говорит и вздыхает. — Если и есть что-то, за что ты не должен чувствовать себя виноватым, так это за любовь к кому-то. Ты не можешь это контролировать, поэтому глупо об этом сожалеть. Не то чтобы ты причинял ему боль. — Я мог бы, — выпаливает Юнги и вздрагивает от того, как быстро это выходит. — Я мог бы обременять, а он бы чувствовал себя преданным. Еще одна пауза, немного короче предыдущей, а затем: — Ты мне сейчас не нравишься. — Окей? — Юнги наклоняет голову. — Я смотрела на тебя и Чимина с тех пор, как вы были маленькими, — с напором начинает она, и он стонет, слушая эту речь в десятитысячный раз. — Я видела, как сильно вы друг друга любите, и какой-то белый мужчина, который заставляет подростков делать ему сэндвичи… — Это моя работа, мам. — …не может это изменить. Он не видел, как ты рос, как это видела я, так что перестань быть святошей и поставь себя на первое место хоть раз, черт побери, — она драматично бьет руками по столу, и Юнги подпрыгивает. — Скажи Чиминни, что ты чувствуешь, и возвращайся ко мне, если он хоть немного на тебя разозлится, я ему зад надеру. Юнги смотрит на нее ошеломленно и качает головой. — А теперь-то что? — Пусть ты в чем-то и права, — он барабанит пальцами по бедру. — Я не могу сказать ему, что чувствую. У него как минимум есть парень, а у меня есть совесть, и я не хочу смущать его. Не хочу обременять его. — Мужчины, — драматично стонет мама, вскинув руки в воздух, а затем фыркает, когда Юнги протестует. — Ладно. Но хотя бы постарайся на мучить себя из-за своих чувств, потому что тебе не за что себя винить. — Постараюсь, — искренне отвечает он, кивнув, и спрыгивает со столешницы. — Спасибо, мам. — Что бы ты без меня делал, — мило говорит она, и Юнги улыбается, чувствуя облегчение. Она права. Он уже почти выходит из комнаты, чтобы пойти спать, а мама снова моет посуду, она снова заговаривает: — Эй, Мин Юнги, ты знаешь, что может заставить тебя почувствовать себя лучше? Он осторожно оборачивается, его нервы напрягаются от улыбочки на ее лице. — Позвони ему, — произносит она это, словно заклинание, тыча в Юнги лопаткой. — Позвони ему. — Омма, — стонет он, забывая английской, чтобы она хоть немного его пощадила. — Пожалуйста. — Я не собираюсь смотреть, как тебя шантажируют белые мужчины, заставляя ложиться под них. Позвони ему. Юнги фыркает и дуется, но его пальцы уже ищут контакт Райли. — Хороший мальчик, — сияет мама, ударяя его лопаткой и игнорируя протестующие возгласы. — Скажи ему, что ты ему не принадлежишь. — Ладно, ладно, притормози немного. — Понятия не имею, о чем ты, — пожимает плечами она, прижимая лопатку ужаса к его щеке. — Он ответил? Юнги качает головой и чуть не падает с дивана, когда на другом конце раздается радостный голос Райли: — Юнги! — Эм. Привет, — Юнги сглатывает, раздраженный тем, что желудок сжимается при звуке его голоса. Он берет себя в руки и пытается игнорировать лопатку, приглаживающую его шею. — Я хотел тебе кое-что сказать… — Окей? — говорит Райли, как будто на что-то отвлекся. — Черт, ты же знаешь, я обожаю с тобой говорить. Юнги вздыхает и чувствует, как его мама резко отодвигается от него. Он вздыхает с облегчением — Эм. Я просто хочу сказать, что я тебя не боюсь. Он морщится от того, как мелко это прозвучало, и поворачивается к маме, которая держит перед ним лист, на котором накарябано 2 карандашом, отчего он почти смеётся в телефон. Она его оценивает. — Юнги, ты хорошо себя чувствуешь? — издевательски смеется Райли, и нервы Юнги внезапно сходят с ума, все дни разочарования разом вырываются наружу. (Может, это связано с тем, что на заднем плане его мама выполняет роль группы поддержки). — Я прекрасно себя чувствую, — выдыхает он, чтобы успокоиться, и игнорирует маму, которая все ещё пытается его подбадривать. — Но ты меня задолбал, и надеюсь, что ты знаешь, что твоя логика — полнейшая чушь собачья. Он поднимает взгляд. — Ну надо же. — Юнги удовлетворённо улыбается, когда Райли звучит растерянно. Он даже не верит тому, что говорит, но надо же откуда-то начинать. — Ты уверен, что в порядке? — Чимин не будет игнорировать или ненавидеть меня, если я скажу ему, что люблю его, — продолжает он, игнорируя беспокойство Райли по поводу его ментального здоровья. — Ты не знаешь его так, как я знаю. Если бы ты знал, ты бы ценил его больше, чем сейчас. 9! Юнги легкомысленно улыбается, а на другом конце тишина, достаточно долгая для того, чтобы он снова начал говорить — он сейчас как бы в ударе: — И если честно, я не собираюсь говорить ему. Знаешь почему! Потому что у меня есть совесть, и я достаточно люблю его, чтобы не обременять его и не сбивать с толку своими чувствами, пока у него есть парень. И я не боюсь его любить, так что если хочешь ему рассказать, вперёд, но всё будет зависеть от тебя, а не от меня. Потому что это даст мне возможность сказать ему, какой ты мудак. Он даже не смотрит на мать, которая в странном танце изображает цыпленка. Райли молчит еще несколько секунд, потом смеется. Юнги просто в бешенстве. — Я тут не шутки шучу, — говорит он, прорываясь через снисходительный смех. — Ты не сможешь меня этим шантажировать, потому что мне насрать. Делай, что хочешь, и не забывай, что у меня тоже есть компромат на тебя. — Ну надо же, — присвистывает Райли пораженно. — Ты и правда оттачиваешь навыки. — Не знаю, что ты там несешь, — говорит Юнги, щипая себя за кончик носа. — Но не собираюсь чувствовать вину на то, что мне нравится Чимин. Я не пользуюсь им, любовь так не работает, моя любовь намного чище этого. Наступает тишина, а потом: — Хорошо, — просто говорит Райли. Юнги наклоняет голову, тщательно обдумывая его слова, потому что чувствует возвращение неуверенности и хочет наслаждаться этим адреналином как можно дольше. — Можешь забирать его, раз ты его воспринимаешь как дурацкий трофей. Но ты не можешь указывать мне не любить его. На это у тебя нет права. — Хорошо, — как будто скучающе повторяет Райли. Юнги чешет в затылке, растерянный из-за внезапной смены тона, а потом вдруг паникует и сбрасывает звонок, тяжело дыша, как будто пробежал марафон. — Теперь лучше? — кричит мама, игнорируя его выражение лица, ошарашенного от того, что он только что сделал. И правда лучше. — Лучше, — подтверждает Юнги, слабо улыбаясь. — Это автоматически не исцелит меня, но теперь я в порядке. — Ну конечно, — она искренне улыбается. — Но тебе нужна была фора, а ты слишком глупый, чтобы получить ее самостоятельно. — Эй!---
Юнги работает над этим. Это срабатывает не сразу: он все еще настороженно смотрит на Чимина, но в конце концов его извинения, вертящиеся на языке, исчезают, и к концу недели он окончательно перестает избегать Чимина. В животе все еще сидит болезненное чувство вины, но оно слабое, и Юнги чувствует себя новым человеком без постоянно страха перед Райли. Ему становится лучше. Медленно, но все же. Он думает, стоило ли сказать об матери и избежать бессонных ночей. После того, что длилось, кажется, целую жизнь, дела Юнги, наконец, налаживаются, чему он рад.
