6.2
1 января 2024 г., 18:00
Он не спит.
Чимин не знает, как долго лежит на застеленном покрывале, тупо глядя в потолок и позволяя весу того, что он сделал, пропитать его внутренности.
Он ранил Юнги. Он выбрал Райли. Райли явно изменяет ему. Юнги уезжает навсегда.
Чимин качает головой, и снова всхлипывает, и почему-то так сильно себя ненавидит, что удивляется тому, что не самоуничтожается прямо сию же секунду.
Хотя вообще-то так и происходит, понимает он, когда осмеливается бросить последний взгляд на Юнги утром перед уходом и ловит взгляд его красных глаз.
И он не знает, насколько все плохо.
---
Июнь 2012 Вторник, 19-е, 16:25 Чимин безучастно смотрит повтор любого ситкома, который показывают по телевизору, завернувшись в самое пушистое одеяло, которое только смог найти, и вздыхает каждые пять секунд, даже несмотря на то, что закадровый смех говорит ему смеяться вместо того, чтобы хотеть убить себя. Но он не хочет смеяться. Он не хочет ничего делать, и это, наверно, должно его беспокоить. Он, если говорить честно, чувствует себя опустошенным. Он просто очень, очень опустошен. Но он не честен, потому что если бы он был честным, то ему пришлось бы признать, что прямо в центре его души есть большая дыра в форме Юнги, и он пытается правильно разозлиться на него. На себя. — Эй, — ноет он, выключая звук телевизора и поворачиваясь боком в своем буррито из одеяла к Чимину-младшему, который сидит в своем собственном маленьком буррито и пристально смотрит в экран телевизора. — Что я творю? Понятно, что ответа нет, но Чимин все равно дуется, поворачивает Чимина-младшего лицом к себе, как будто медвежонок может что-то сказать. — Я умираю, помоги мне, не смотри на меня просто так. Тяжелая тишина. Он тяжело вздыхает, думая, не сошел ли с ума, раз разговаривает с мягкой игрушкой в поисках ответов. — Да, — бормочет себе под нос Чимин, проводя рукой по лицу и постанывая. — Я сошел с ума.---
Может, он и сошел с ума. А может, и нет, он не знает. Но что он знает, так это то, что все просто… странно. В последние три месяца все было странно. Самое большее, когда он раньше не разговаривал с Юнги, была неделя, и это было, когда тот заболел малярией почти десять лет назад, и его пришлось держать в изоляции. Это был ад, и они поклялись никогда больше так не делать. Но если бы кто-то лет восемь назад сказал ему, что он окажется посреди продолжительной статичной тишины — три гребаных месяца — с Юнги из всех людей, Чимин рассмеялся бы им в лицо. Но теперь он даже не может рассмеяться над собой, и он странно злится на то, что на него так давят, учитывая, что это он во всем виноват. — Он даже не позвонил мне, когда приехал туда, — протестует он — стонет — и решает притвориться, что Чимин-младший слушает, и ему не все равно. — Типа, я знаю, что это случилось по моей вине, я этого и хотел, но какого хрена я должен лезть на его Ютюб, чтобы знать, жив ли он вообще? Что это за чушь? Чимин-младший смотрит на него. — Ну типа, — вздыхает Чимин и закутывается в одеяло, будто это какой-то защитный кокон, думая о том, что уже потерял. — Я не знаю, к чему все это идет, и я не знаю, почему я говорю с тобой об этом. Он снова вздыхает, сожалея, что не завел других настоящих друзей. И снова тишина, растягивающаяся еще дольше, когда он не пытается ее заполнить, и Чимину хочется, чтобы он не был дома один в такое время, когда он все время чувствует себя не в своей тарелке. То, что он не полностью завалил годовые экзамены, — настоящее чудо, так как с марта в его голове была взрывоопасная неразбериха. Когда еще была школа, игнорировать это было проще. Он должен был учиться, учиться, учиться, пока его мозг не взорвался, но он был рад этому. Но теперь, когда ему нечего делать целых три месяца — гребаное лето — и его родители уехали на свадьбу аж на неделю на Лонг-Айленд, всё, что Чимин может делать, — это думать о Юнги и винить себя за то, что он такой слабый. — Я скучаю по нему, — впервые с тех пор, как Юнги ушел, он осмеливается пробормотать Чимину-младшему, потому что он скучает, и ложь самому себе несколько месяцев подряд никак не помогает и не дает ему никаких ответов. — Я не могу не скучать по нему, понимаешь? В его голове Чимин-младший торжественно кивает. Чимин уверен, что сошел с ума. — И жалею, — еще тише говорит он, замыкаясь в себе. — Я сожалею, что поступил так с ним. Чимин-младший снова кивает. — Но я просто… — Чимин смаргивает раздражающую влагу в глазах и яростно дуется. — Он собирался уехать, и не то чтобы я ему не верил. То есть, это Юнги, я ему, конечно, поверил, но просто… он уезжал, — громко ноет он, как будто это все оправдывает. — Мне уже было так одиноко, если бы я поверил ему на слово и бросил Райли, у меня бы никого не осталось. Его напыщенная речь переходит в едва слышный шепот, он трет глаза и вздыхает. — И я тоже обращал внимание на Райли. Просто чтобы убедиться, что Юнги был прав, но знаешь что, Чимин-младший? Чимин-младший внимательно слушает. — Никаких звоночков! — настаивает Чимин, драматично разводя руками и погружаясь в одеяло. — Он обращается со мной как с настоящим принцем, и в доме у него нет никаких признаков того, что в его доме есть девушки, и он любит меня. Он любит меня, никто меня так не любит. — Он замолкает, вспоминая умоляющие признания Юнги и насильно выбрасывает их из головы. — И он мне нужен. Мне нравится, когда меня хотят, а он такой милый и внимательный, как он мог так поступить со мной? Чимин-младший торжественно соглашается. — Хорошо, — вздыхает Чимин, пока убежденный, но полностью осознавающий, что примерно через десять минут у него будет точно такой же разговор. — Хорошо, это хорошо. Райли хороший.---
Он минут пять сидит на диване, глядя на Чимина-младшего, пока его решимость не лопается, и он дергается, чтобы схватить телефон, валяющийся на кофейном столике перед ним, с опаской щурясь на него, как будто он весит тонну. Делает глубокий вдох. Разблокирует его. Он делает это около двадцати раз в день. — Я еще не писал ему, — бормочет Чимин, глядя на контакт, сохраненный как «Юнги-хён~х». Он чуть не выпрыгнул из кожи вон, когда всплыло уведомление с новым сеульским номером Юнги, спустя добрых три месяца после того, как они не сказали друг другу ни слова, и удовлетворение от первого непрямого контакта было так велико, что Чимин расплакался за обеденным столом. — Прошло тринадцать дней, — сообщает он Чимину-младшему, который, очевидно, грустно цокает языком. — Я хочу сказать что-то очень плохое, но я был таким придурком, и я больше не хочу ничего слышать о Райли. Мишка понимает безоговорочно. — Я ждал, когда он позвонит мне, когда приедет, хотя я все испортил, — грустно вздыхает Чимин, бездумно прокручивая экран контактов вверх и вниз, читая все, что там сохранено: номер лофта, номер в Нью-Йорке, номер в Корее, и ему не хватает смелости позвонить ни по одному из них. — Но я понимаю. — Еще один вздох, и он совсем не понимает. — Я ждал, что он что-нибудь скажет, понимаешь? Он поворачивается, чтобы посмотреть на Чимина-младшего в поисках одобрения и украдкой вытаскивает руку из-под одеяла, быстро кивнув головой мягкой игрушки. — Но потом он написал, — Чимин убирает руку и стонет, грустно глядя на свой телефон. — А теперь я слишком боюсь что-то сказать. Что я вообще скажу? — Он делает паузу и думает. — Эй, прости, что сломал тебя, и прости, что сделал вид, что мне плевать на твои чувства, мнение и все такое, но ты ушел, а я полный придурок и не хочу верить тебе насчет измены, чтобы мне не пришлось быть одному, пока тебя не было, потому что закрывать глаза легче, чем смотреть правде в глаза, потому что тогда я буду ужасно одинок, а Райли целует меня и балует меня, а я настоящий трус. Чимин-младший сидит в ошеломленной тишине, а Чимин-старший почти скулит, потому что даже для него самого это не имеет никакого смысла. — Но не похоже, что Райли мне изменяет, — бормочет он, чуть не взорвавшись от беспокойства, когда возвращается к своему маленькому монологу, который закончил чуть меньше пятнадцати минут назад. Он думает, как далеко зайдет, прежде чем окончательно сойдет с ума. — Так что, возможно, Юнги был неправ. Но Юнги не лжец? И Юнги здесь нет, так чего мне волноваться? Черт. Расстроенный до безумия, он замолкает, потирая лицо и дергая себя за волосы слишком сильно. — Я напишу ему. Черт, вот возьму и напишу ему, я скучаю по нему, — ноет Чимин, решительно кивает и открывает экран iMessage, тяжело сглатывая. Окно сообщения, кажется, насмехается над ним, и он почти отступает, но собирается с силами, фактически потея, когда начинает печатать: «привет, Юнги», — единственную оригинальную мысль, пришедшую ему в голову. Может, это разочаровывает, учитывая, что в последний раз они виделись недолго, а до этого плакали, и прошло уже тринадцать гребаных дней с тех пор, как он вообще слышал что-то Юнги, но Чимин фыркает и вдавливает пальцы в клавиатуру, чувствуя себя очень храбрым и полностью осознавая, что он, наверно, упадет в обморок без движения часов на шесть после того, как сделает это. Если он пройдет через это. Он почти доходит до середины предложения. Почти. Чимин чуть не роняет телефон, когда тот оживает из-за раздражающе громкого рингтона, и на экране мигает имя Райли. — Какого… — вздыхает Чимин, беспомощно глядя на Чимина-младшего, но всё равно берёт трубку, обещая отправить Юнги сообщение, как только он закончит с этим. Он знает, что лжет самому себе, но это неважно. — Привет, детка, — голос Райли мягок и ласков, и Чимин тут же растекается в лужицу, широкая дурацкая улыбка расползается по его лицу. На мгновение он полностью забывает обо всех своих сомнениях, потому что как этот человек может делать то, о чем говорил Юнги. — Привет, — застенчиво отвечает Чимин, играя со ниткой, торчащей из одеяла, и полностью игнорирует Чимина-младшего, который, кажется, оценивает его переворот в настроении. Ну и пофиг, Райли делает его счастливым, когда у него нет приступа тревоги из-за него. Засудите его. — Что ты делаешь, пирожочек? — О, да просто сижу. Делать нечего, — хихикает Чимин, сам не зная почему. Вроде хочет спросить, звонит ли он, только чтобы спросить, что он делает в пустом доме, но не спрашивает. — Совсем один, да? — поддразнивает Райли и громко смеется, прежде чем его голос опускается на две октавы ниже, почти горячо. — Знаешь, я мог бы приехать и как-нибудь занять тебя, если хочешь. Чимин неосознанно краснеет до пят при косвенном намеке и немного кашляет. Райли намекает на это уже какое-то время — примерно с тех пор, как Юнги уехал — и Чимин каждый раз застенчиво отказывал, по причине, ну, психического состояния. Это не странно, настаивает он про себя, потому что у есть не так много людей, с которыми он может поговорить. Они встречаются уже шесть месяцев, а Чимину шестнадцать, абсолютно не странно, что его парень хочет заняться с ним сексом. (Немного незаконно. Но не странно). — Да, я один, — тихо смеется он, сжимая одеяло в кулаке, и лицо становится красным, как помидор. — Родители уехали на свадьбу, помнишь? — Помню, — хмыкает Райли немного рассеянно, прежде чем снова вернуться к разговору. — Еще раз, почему ты не поехал? — Не знаю этих людей, — говорит Чимин, откинувшись на спинку дивана и снова кутаясь. Это мило, думает он. Непринужденные разговоры приятны. Они поддерживают его. — Ах да, — снова мычит Райли и после короткой паузы снова начинает говорить. Чимин гадает, что он делает, но не видит необходимости спрашивать. — На неделю? — Ага, еще два дня. — Значит, я могу приехать? — игриво спрашивает Райли, и Чимин пищит, дергая ногами. — Ты никогда не был здесь раньше. «Это слишком рискованно», — вот что он на самом деле хочет сказать, совершенно игнорируя тот факт, что в доме никого нет. А еще он игнорирует тот факт, что он по какой-то причине сейчас не хочет оставаться наедине с Райли в уединенном месте, потому что это очень странно. — Я никогда не задумывался, что ты всегда приходил ко мне. Немного странно, правда? — Райли смеется, и Чимин неуверенно смеется в ответ, хотя приход Райли к нему, пока его родители дома, — это полное самоубийство, и они оба это знают. — Думаю, да, — соглашается он, потому что это проще и требует меньше слов, не говоря это потому что мой отец убьет меня, это почти вылетает из его рта. — Так что? — низким голосом спрашивает Райли, и это звучит так, будто он почти смеет смелость отказать. — Я приду? Посмотрим фильм или еще что-нибудь придумаем. Чимин почти говорит «нет», беспомощно смотрит на Чимина-младшего и снова пинает его ногами, задумчиво нахмурив брови. Он сделал это. Он выбрал это. Он знает, что они, вероятно, ничего они смотреть не будут, если судить по постоянному флирту и прикосновениям Райли за последние три месяца. Но он действительно ужасно одинок, и пустой дом разъедает его душу. — Конечно, — пожимает плечами Чимин, борясь со всеми сиренами в своей голове, почти разрывая одеяло, его лицо горит.---
Первое, что он делает, когда кладет трубку с обещанием увидеться с Райли в восемь, — это выходит из iMessage — ему стыдно — и, покраснев, гуглит точные слова, как сделать так, чтобы первый гей-секс не был болезненным, и быстрым движением выбрасывает свое достоинство в окно, позволяя Чимину-младшему раздавить его своей пушистой ногой. (Юнги бы за это отметелил его, — смутно думает Чимин. А еще Юнги здесь нет, он решительно держит себя в руках. Он смиряется с тем, что выбрал, и ложится обратно на диван и в яму, которую сам выкопал).---
Февраль 2015 Юнги захлопывает входную дверь, мокрый от кончиков сиреневых волос до кроссовок и чертовски злой. — Вот нафига было дождю идти? Какого хрена, — рычит он, распахивая шкаф для обуви и выкрикивая проклятия, когда на него обрушивается куча конверсов Намджуна. — Ким Намджун! Ответа нет, и он с опозданием понимает, что у Намджуна фанмитинг, поэтому он решает убить его позже и надеется, что его встреча будет отменена. — Господи боже, — рявкает он, сунув ноги в ярко-розовые тапочки, на которых Сокджин настоял в качестве залога братства на пятничной распродаже на прошлой неделе. Мысленно обещает убить и его тоже. Он агрессивно захлопывает шкаф и на всякий случай пинает его, морщась и подпрыгивая на одной ноге, когда палец на ноге жалит, и это только ухудшает его настроение. — Господи, — яростно бормочет Юнги, прыгая по коридору и стягивая мокрую куртку, и бесцеремонно вваливается в гостиную гостиной. — Господи боже. Он взбешен, весь замерз, но голова неестественно горячая, как будто мозг закипает, и с каждой минутой он теряет способность ясно мыслить. Как иначе, когда у него был самый дерьмовый день, какой только можно себе представить? Как он может жить? И на него к тому же пошел дождь. Мир хочет его доканать, он в этом уверен. Хосок. Намджун. Сокджин. Придурки.---
Юнги полностью отпускает себя, чтобы действовать на автопилоте, пока на самом деле кого-нибудь не убил, и немного радуется, что Сокджина, кажется, нет дома, потому что у него сейчас нет умственных и физических способностей для убийства. Он не совсем уверен, куда ведут его ноги, несмотря на то, насколько затуманен его разум — он все равно не собирается мешать им топать по лестнице — пока его ладони не упираются в мягкое дерево и не хлопают дверью в комнату Хосока с такой силой, что она отскакивает от стены. Хосок смотрит на него немного встревоженно, сидя в постели с книгой в руке и взлохмаченными на лбу черными волосами. Юнги щурится, впиваясь взглядом в голый торс Хосока, и почти кричит от облегчения. Наконец-то. — Эм, — Хосок осторожно кладет книгу на столик и смотрит на Юнги, склонив голову. — Привет? — Я хочу сдохнуть, — рычит Юнги в ответ, замечает, что одна рука болезненно сжимает волосы, и немного ослабляет хватку, потирая кожу головы. Еще он замечает, что каким-то образом оставил свою мокрую рубашку где-то в доме по пути к Хосоку, господи, какое облегчение, бледная грудь вздымается от разочарования. Он с трудом вспоминает, что надо разобраться с уборкой по заданию Сокджина. — Клянусь, я сдохну. — Ты в порядке? — Хосок поднимает брови, обращая все внимание на Юнги, который двигается в комнату и прямо к нему, сиреневые волосы неуютно падают в глаза, но разум целеустремлен. Затуманен. Направлен. — Молчи, — невозмутимо произносит он, каким-то чудом добравшись до края кровати, не споткнувшись, и стягивает одеяло с нижней половины Хосока, который протестующе пищит. — Я не хочу говорить. — Эй. — Хосок смотрит на него большими глазами, снова пища, хотя и немного болезненно, когда Юнги наполовину стягивает его с кровати за лодыжки и падает прямо на него, издав жалобный стон и уткнувшись лицом в шею Хосока. — Хён? Почему ты мокрый? — Заткнись. — Ладно, — бормочет Хосок, звуча немного скептически, но все равно извивается, пока не обнимает бледное тело Юнги. — Можно тебя обнять? — запоздало спрашивает он, и Юнги рычит, потому что какого хрена он сейчас делает, Чон, блядь, Хосок. — Дерьмовый день. Молчи. — Ладно, — пожимает плечами Хосок, на этот раз выпутывая правую ногу, зажатую почти всем весом Юнги. Он медленно натягивает ногой все, что может, из сплющенного одеяла на них двоих. Юнги мычит, целуя его в плечо в знак благодарности, и усаживается поудобнее, несмотря на то, что Хосок ужасно костлявый, а его ключицы в данный момент — ад на земле. — Если хочешь поспать, спи, — говорит он, медленно поглаживая волосы Юнги, но голос звучит далеко, а Юнги так измучен. — Ты спишь, да? Можно мне хотя бы подушку? — Какого хрена? — тихо рычит Юнги, совершенно ошеломленный способностью Хосока не заткнуться ни на мгновение. Тот фыркает и слегка дергает себя за волосы, немного приноравливаясь, чтобы стащить подушку туда, где они лежат, подложив ее себе под голову, и Юнги чуть не скулит, потому что слишком много гребаных движений. — Хватит, — бормочет он, уткнувшись лицом в шею Хосока и позволяя дремоте, которую он ждал всю свою жизнь, медленно захватить его. Он благодарен, когда Хосок затихает, и его глаза закрываются, а с губ срывается тихий вздох.---
Юнги просыпается от того, что кто-то укладывает его на настоящие подушки, у которых нет острых углов Хосока, а затем начинает возиться ногами, сбрасывая с них что-то одно за другим. Его слипперы, он смутно понимает. Он так их и не снял. Гребаный Сокджин. — Эй, прости, хён, — тихо говорит Хосок где-то справа от него, и Юнги даже не открывает глаза, думая, откуда тот вообще знает, что он проснулся. — Не хотел тебя будить. — Куда пошел? — тихо бормочет он, уткнувшись лицом в подушку и прижимаясь к теплому одеялу. — Танцевальная практика, помнишь? Для видео, которое я делаю. Юнги мычит, не пытаясь вспомнить, действительно ли он помнит, о чем, черт возьми, говорит Хосок. — Я вернусь через несколько часов. Кстати, Джин на тебя зол, — добавляет он, слегка фыркая. — Твоя одежда была повсюду. — Джин может отсосать мне, — бормочет Юнги, натягивая одеяло на голову и издавая легкий фальшивый храп, чтобы Хосок уже ушел к черту, потому что разговоры не приносят ему буквально никакой пользы, и он не хочет слышать о Сокджине. — Эй, ты такой драматичный, — со смешком размышляет Хосок и нежно трет рукой об одеяло, прежде чем его шаги тихо удаляются по комнате и выходят за дверь, и Юнги благодарит небеса за тишину, гадая, почему он подумал, что выбрать такого раздражающе громкого лучшего-дружбана-с-привилегиями было хорошей идеей.---
Он наслаждается тишиной все тридцать секунд сладкого покоя, когда фанатки не толпятся перед ним у автобуса, и его день наконец-то налаживается, а потом Сокджин визжит откуда-то снизу, и он всерьез подумывает выгнать своих соседей по дому. Или убить их. Возможно.
