6.3
4 января 2024 г., 18:00
Июнь 2012
Вторник, 19-е, 17:15
Губы на его шее, руки в волосах — и Чимин убежден, что умрет.
— Расслабься, — смеется Райли ему в ключицу, и Чимин краснеет, задаваясь вопросом, так ли заметна его скованность. — Мы ведь уже делали это раньше.
Чимин смотрит в потолок гостиной, его лицо краснеет от смущения, потому что да, он уже бывал под Райли, уже сбился со счета сколько раз и сколько раз на его шее были губы, а в волосах были руки, но ни разу он не задумывался, к чему все ведет или как далеко зайдет, и он немного боится.
(Много. Он сильно боится. Он настолько боится, что не хочет этого, но этого не может сказать. Конечно, не может).
— Прости, — шепчет он, всхлипывая, когда Райли оставляет языком широкую полосу на его плече, откуда сползла рубашка. — Я не знаю, я на грани, извини.
— Все в порядке, тебе не о чем беспокоиться. — Райли откидывается на локти, чтобы подмигнуть, и на секунду Чимин улыбается в ответ, гадая, будет ли этого достаточно, чтобы остановиться без того, чтобы ему действительно пришлось говорить это, потому что это по-детски и смущает.
Этого недостаточно, понимает он с запоздалой тревогой, потому что почему-то это побуждает Райли прижаться всей своей промежностью прямо к Чимину и ухмыльнуться, когда тот удивленно пищит.
Чимин так сильно смущен, потому что он должен получать удовольствие, раньше это было приятно, почему он сейчас так напуган?
— Может, нам стоит поговорить об этом, — торопливо бросает он, издавая гортанный стон, когда Райли только смеется и снова трется об него, болезненно сильно всасывая его шею. — Мы определенно должны сначала поговорить об этом.
— О чем тут говорить? — смеется Райли, и у Чимина, возможно галлюцинации, но это звучит немного насмешливо, как будто он ребенок, а он и правда ребенок. — Прошло полгода.
— Я знаю! — выпаливает Чимин, кусая губу, потому что портит все, как испортил все с Юнги, а это, черт возьми, его парень. — Я знаю, я просто чувствую, что у нас еще есть время, остановись, — добавляет он шепотом, когда Райли снова начинает давить, делает решительный шаг. — Я не могу, мне сейчас не хочется. Пожалуйста остановись.
Наступает тяжелая пауза, и Чимин чуть не плачет, потому что не хочет прекращать, но и делать это тоже не хочет. Райли оценивающе смотрит на него сверху вниз, и Чимин почти просит его отстраниться, потому что он чуть не задыхается.
— Тогда когда? — спрашивает Райли, снова притираясь к нему, и Чимин отчаянно мотает головой.
— Я не знаю. Потом. Обещаю. — Он не позволяет мозгу задерживаться на том факте, что умоляет своего парня отстать от него.
— Когда потом? Когда твои родители вернутся домой?
Тон Райли резкий, бранящий, и Чимин прикусывает внутреннюю сторону щеки, чувствуя себя смущенным и виноватым, потому что он не так представлял себе этот вечер.
(С другой стороны, он и представить себе не мог, что Райли запихнет его прямо на диван и начнет целоваться с ним, как только приоткроет входную дверь. Но ладно. Технически).
— Сейчас лето, — напоминает ему Чимин, широко раскрыв глаза и надув губы. — Я мог бы приехать как-нибудь. Я хочу дать это тебе, обещаю, просто…
— Я тоже хочу тебя всего, — говорит Райли, улыбаясь ему и снова впиваясь в его шею, не обращая внимания на протестующие возгласы Чимина. — Ты прекрасен.
Чимин краснеет и немного хихикает, несмотря на то, как ему неудобно, потому что комплименты заставляют его чувствовать себя тепло и мягко, и он почти забывает попросить Райли остановиться, когда тот снова впивается в него.
«Он манипулирует», — голос Юнги кричит ему в ухо, и внезапно его мир отключается.
Нет.
Не сейчас, убирайся из моей головы.
— Я хочу тебя всего здесь, пока здесь нет твоего папаши, который будет заставлять тебя не быть собой, — говорит Райли ему на ухо, чувственно трется о Чимина, который извивается и думает, не будет ли это неловким его выгнать, потому что его так сильно игнорируют, что он может вообще не говорить.
— Райли…
— Все в порядке, — шепчет Райли, проводя холодными руками вверх и вниз по бокам Чимина. — Просто расслабься, будет хорошо, я заставлю тебя кричать.
Он не знает, что делает дальше и почему он это делает.
(Он точно знает, почему он это делает; неуверенность и ужас, которые внезапно захлестнули его вены, — достаточное доказательство того, что он определенно это знает, но это, вероятно, не лучшая идея).
Чимин в панике дергает ногой, попав Райли прямо в колено, и чувствует небольшое облегчение, когда тот почти сразу же спрыгивает с него.
— Прости, — торопливо хрипит Чимин, садясь на диван и натягивая через плечо слезшую рубашку. — Извини, я запаниковал, прости.
— Ты запаниковал? — ровным голосом спрашивает Райли, глаза все еще прищурены, он возвышается над Чимином, и тот чувствует себя маленьким ничтожеством. — Я пытаюсь любить тебя, а ты запаниковал? И пнул меня?
— Прости, — бормочет Чимин, качая головой и всхлипывая, не в силах поднять взгляд на более Райли. — Прости, я запаниковал, я бы не стал делать этого специально, я тоже тебя люблю.
— Неужели хотеть заняться сексом со своим парнем — это так плохо? — рычит Райли, пятясь и недоверчиво смеясь. — Ты серьезно, блядь, пнул меня.
— Прости! — кричит Чимин, затыкая уши, и мельком в поисках помощи умоляюще смотрит на Чимина-младшего, который сидит на кофейном столике мордой вниз, чтобы защитить свои девственные глаза от ужасов, которые вот-вот должны были произойти на родительском диване. — Я же сказал остановиться, сказал же! Я не могу сейчас!
Он мельком замечает, как слезы текут по щекам, но Райли слишком взбешен, чтобы это заметить, он расхаживает по комнате, и Чимин хочет умереть прямо здесь, потому что его потенциальный первый раз должен был пройти не так.
— Прости, — пытается он снова, плача в руки и желая, чтобы его просто обняли и сказали, что все в порядке, что он не ребенок, и тогда они могут обняться и на самом деле включить этот чертов фильм, который ему обещали. — Думаю, я не готов, п-прости.
— Тогда зачем ты вообще разрешил мне прийти? — почти рычит Райли, и Чимин в шоке вздрагивает, глядя на своего парня широко открытыми, полными слез глазами, потому что такого определенно никогда не случалось раньше. — Ты знал, что, черт возьми, должно было случиться.
— Ты сказал, что мы можем посмотреть фильм! — восклицает он, морщась от наивности, которой пронизана эта фраза, чувствуя себя ребенком. — Я просто хотел провести с тобой немного времени…
— Шесть месяцев, Чимин. — Райли поднимает ладонь, и гнев на его лице искренне пугает Чимина до такой степени, что ему хочется сбежать от него далеко-далеко. — Прошло шесть месяцев, это преступление — хотеть тебя трахнуть?
— Нет, — беспомощно бормочет Чимин, глядя на Чимина-младшего в надежде на помощь, как на последнюю попытку. — Я рад, что ты хочешь меня. Я просто, кажется, не готов. Прости, прости.
— Что, ты мне не доверяешь или что? — рявкает Райли, и Чимин ненавидит себя за то, что всерьез рассматривает такую возможность, качает головой, врет, ужасно врет, потому что это все, что он делает в последнее время.
— Н-нет, я просто чувствую. Я просто чувствую, что не готов, пожалуйста, пойми.
Наступает тишина, и Чимин надеется, что немного успокоил Райли, глядя на свои ноги в носках и удивляясь, как, черт возьми, ему удается испортить все свои отношения, удивляясь, почему он начинает слабо, слабо верить Юнги.
Сейчас не время думать об этом, но Райли всегда был так внимателен и нежен, так добр к нему. Это не он. Это не он, что-то не так.
Тишина длится еще десять секунд, граничащих с блаженством, а потом Райли поворачивается к нему, и Чимин смотрит на него с тревогой, потому что он выглядит таким сердитым, как будто собирается убить его.
— Я так много для тебя сделал, и ты думаешь, что тебе сойдет с рук просто сказать, что ты не готов? — рычит он, широкими шагами возвращаясь к дивану и наклоняясь к Чимину, который тут же вжимается в подушки, оглядываясь в поисках пути для возможного побега, потому что это не тот человек, ради которого он разрушил Юнги. Это не его парень, он не знает его. — Черт, посмотри на меня.
Чимин взвизгивает, глядя в голубые глаза, пронзающие насквозь, и Райли выглядит таким безумным, что он почти не может сдержать хныканье, сорвавшееся с губ.
— Прости, — шепчет он, новые слезы катятся по его лицу. — Прости, я просто хотел обниматься сегодня, я люблю тебя, — торопливо добавляет он. — Я просто не хочу прямо сейчас, прости и…
— Каков засранец, — фыркает более Райли, садясь, чтобы резко оседлать бедра Чимина, и откидывает голову назад, чтобы всосаться в его шею, и Чимин убежден, что умрет от ужаса, потому что Райли никогда не разговаривал с ним. — Серьезно. Прошло полгода. Когда ты собираешься вырасти, черт возьми? Я заслуживаю этого в обмен на все, что я сделал, ты так не думаешь?
— Я не могу, — выдавливает Чимин, лихорадочно осматривая комнату влажными глазами через плечо Райли, потому что он не может двигаться и не может дышать. — Пожалуйста, не надо, мы можем сделать это позже, я обещаю. Отстань от меня, пожалуйста, пожалуйста.
— Я хочу тебя. — Это все, что рычат ему в шею, рука резко лезет ему в штаны, и Чимин вскрикивает, потому что это больно, а Райли никогда раньше не игнорировал его. Ему это не нравится, и Юнги был чертовски прав, и он хочет покончить с собой. — Я хочу тебя уже несколько месяцев. Я люблю тебя, знаешь?
«Не похоже», — хочет закричать Чимин, но все, что он делает, — это снова вскрикивает, бесполезно толкая Райли, который просто прижимает его руки к дивану, как будто это незначительное раздражение.
— Я люблю тебя, Чимин. Почему ты просто не дашь мне показать, как сильно я тебя люблю? Почему ты так себя ведешь? — тихо бормочет Райли в его кожу, полностью контрастируя с ужасающе рычащим Райли, в которого он превратился несколько секунд назад, и Чимин почти всхлипывает от недоверия, понимая, что именно Юнги видел, понимая, что он был чертовски прав.
Он манипулирует.
Он манипулирует.
Он контролирует и манипулирует.
— Не хочу! — визжит Чимин смелее, чем чувствует, выдыхая короткими вздохами. — Отвали от меня!
На мгновение все замирает, и Чимин задерживает дыхание, прижимая одно запястье к груди, защищаясь, когда Райли резко и слишком спокойно отпускает его. Они глядят друг на друга, и кажется, что Райли пытается высосать из него душу всей напряженностью ситуации. Чимин закрывает глаза, не желая видеть изменения в лице своего парня, когда тот неизбежно снова сорвется.
Но он не срывается.
— Я так сильно тебя люблю, — вместо этого говорит он успокаивающим тоном, мягко проводя большим пальцем по мокрой щеке Чимина, и это заставляет его открыть глаза, потому что не этого он ждал. Он ждал, что его ударят или накричат. — Ты ведь хочешь этого? Ты хочешь, чтобы я любил тебя?
Чимин всхлипывает, отчаянно тряся головой и пытаясь вырваться, изо всех сил ударяя Райли в грудь свободной рукой, потому что он выглядит спокойным и любящим, а Чимин не хочет этого ложного чувства безопасности. Не хочет ничего из этого.
— Хочешь ведь, — мягко говорит Райли. — Ты хочешь быть любимым и желанным, и я хочу тебя.
— Спасибо, — вырывается у Чимина, прежде чем он успевает остановиться. Он удивляется, какого хрена он говорит это, когда он может думать только о том, чтобы уйти. Не понимает, как легко он не злится так, хотя должен был бы, удивляется, насколько на самом деле этот человек ужасен. — Спасибо, что хочешь меня. Но я не могу. Я боюсь. Прости.
Наступает тишина, достаточно долгая, чтобы Чимин неохотно позволил себе подумать, что он победил, потому что в глазах Райли любовь и привязанность, как будто он только что сказал что-то, что ему понравилось.
— Я люблю тебя, — запоздало хрипит Чимин, как будто машет белым флагом, потому что от веса на бедрах становится больно, и мягкий он или нет, но он хочет, чтобы Райли ушел.
— Я знаю, я тоже тебя люблю, — улыбается Райли, слегка целует его в губы и слезает с него, чтобы встать над ним. — Ты такой драгоценный.
— Спасибо, — рефлекторно шепчет Чимин, не слыша своих слов, агрессивно потирая мокрые щеки и концентрируясь на глубоких вдохах.
Он напуган. Он в ужасе. Он хочет, чтобы Райли ушел. Он стыдится полутвердости в своих штанах. С него хватит.
Он хочет Юнги.
Чимин хочет Юнги.
— Я думаю, будет лучше, если ты сейчас уйдешь, — хнычет он, потирая грудь, потому что она болит, а он предан, и так сильно сбит с толку.
— Но я хочу остаться, — грустно говорит Райли, и Чимин отчаянно качает головой, протягивая трясущуюся руку. Он не понимает, почему не может заставить себя посмотреть на своего парня.
— Пожалуйста. Я не могу сейчас, мне нужно время, чтобы прийти в себя.
Молчание, которое служит ответом, продолжается достаточно долго, чтобы он снова испугался, испугался, что Райли разозлится на него, но когда он говорит, его голос кажется спокойным. Похоже, ему все равно.
— Хорошо. Прости, детка. — Он пожимает плечами, взъерошивает волосы, и даже Чимин может сказать, что извинения не искренние, и обычно он чертовски туп, когда дело доходит до вещей. — Мне не следовало так далеко заходить.
Да что ты говоришь.
— Все в порядке, ты… — Чимин выдыхает через нос и тихонько всхлипывает, одновременно благодарный и преданный, когда Райли не пытается его утешить. — Ты прав, я просто веду себя как ребенок. Я справлюсь с этим и позвоню тебе.
(«Я боюсь тебя и не хочу звонить, потому что не понимаю твоих перепадов настроения, такого раньше не было. Ты не можешь за две секунды перейти от принуждения к пониманию, и у меня травма, и я не хочу верить Юнги», — вот что он на самом деле хочет сказать, но слова застревают у него в горле).
— Ага, позвони мне, — говорит Райли, снова взъерошивая волосы, и Чимин едва подавляет желание съёжиться, сердце разрывается, когда он не пытается его успокоить или сказать, что он не ребёнок, потому что он такой ребенок, он хочет умереть.
Он поднимает куртку и смотрит на Чимина, который убежден, что все еще трясется, как маленький, слабый листочек. Улыбается той жуткой, чрезмерно любящей улыбкой, которая вызывает у Чимина дрожь.
— Ну или не звони, тоже сойдет. Неважно.
---
И вот так Райли выходит за дверь, и Чимин понимает, что никто никому звонить не будет, судя по тому, как спокойно звучал его голос, как будто ему насрать. О нем, о разговоре с ним, о чем угодно. Чимин падает обратно на диван, когда входная дверь со щелчком закрывается, заворачивается в брошенное одеяло и плачет и плачет, пока голова не начинает болеть так, будто сейчас взорвется, а лицо Юнги словно выжжено на внутренней стороне век. — Я сломал его, — всхлипывает он, поднимая Чимина-младшего и прижимая его к своей груди. Рыдает еще сильнее, когда вспоминает, кто вообще ему подарил его. — Я сломал его, и ради ч-чего? Ощущение холодной руки Райли, пробирающейся к его промежности, проникает в его кости, и он содрогается всем телом, пряча лицо в одеяло и рыдая. — Юнги, — выдыхает он, отчаянно мотая головой и едва сопротивляясь желанию задушить Чимина-младшего, потому что ему нужно за что-то держаться. Ему нужно заземление. — Юнги, прости. Небольшая часть его говорит ему, что он, наверно, должен написать Юнги, сказать ему, что был неправ, был так чертовски неправ, потому что Райли никогда не сравнится с тем, кем был Юнги. Но он не может заставить себя потянуться к телефону, забытому на кофейном столике, потому что что он скажет? Прошли месяцы, примет ли Юнги его извинения после того, как он так сильно сглупил? — Как я вообще… — икает Чимин, лежа лицом вниз на диване и сжимая Чимина-младшего между грудью и подушками, потому что он не может дышать, он хочет умереть. — Он был так добр ко мне, Райли был так добр. Почему… Он знает почему. Он чувствует себя больным. — Он мне изменяет, да? Да, так и есть, — в смятении хнычет Чимин, под одеялом слишком жарко, но он иррационально чувствует, что что-то повредит ему, если он высунет голову. Больно, все чертовски болит. И Чимин не знает, как это прекратить.---
Вторник, 19-е, 21:45 Осознание приходит к нему где-то около восьми, когда ему удается вырваться из своей вынужденной крепости из одеяла, с сухими глазами, болью в теле и неспособностью делать что угодно, кроме как грустить. Он разбил сердце Юнги. Он закрывал глаза на то, что Юнги называет Райли манипулятором. Райли действительно манипулирует. И ужасает. И ему очевидно плевать на Чимина. И он на девяносто процентов уверен, что они больше не встречаются, но он не узнает об этом, потому что он сбит с толку и плачет. Его чуть не изнасиловали на родительском диване. Он мудак. Он не хотел быть одиноким, и теперь он самый одинокий. Он скучает по Мин Юнги. Не то чтобы Чимин не пытался заставить себя чувствовать себя лучше. Он делает приличное усилие и разогревает себе остатки пиццы, все время убеждая себя, что увернулся от пули, потому что, если Райли не мог принять его «нет» за ответ, то он не хочет быть с ним. Ну или не звони, тоже сойдет. Неважно. — Ему вообще все равно, — фыркает Чимин, откусывая от пиццы и прижимая к себе Чимина-младшего. — Для него это неважно. Юнги был прав, да? У него есть кто-то еще. Чимин-младший торжественно кивает, и Чимин вдыхает еще немного, ненавидя себя за то, что все еще немного не хочет в это верить. — Насколько глупым я могу быть? — бормочет Чимин, качая головой, потому что собственная наивность грозит задушить его. — Почему кто-то вроде него вообще должен вкладываться в меня? Как я мог повестись на это? На всякий случай Чимин наклоняется и бьется головой о кухонный стол раз, другой и шипит от разочарования, потому что он ненавидит это, ненавидит все, ненавидит себя. — Он хотел трахнуть меня прямо на этом диване, я же просил его остановиться, ты же слышал? — говорит он, выговаривая слова в смущенном гневе, который внезапно вспыхивает в его груди. Он думает, это ли те самые семь стадий принятия горя. — Так ведь? Чимин-младший снова кивает, и Чимин удовлетворенно кусает пиццу, стараясь не вспоминать о глобальной травме от всего этого. — Почему для него все было так просто? «Не звони мне, если хочешь», типа какого хрена? Он даже не пытался понять, что я чувствую! Это все, что он хотел? Он просто хотел трахнуть меня и на этом все? Полгода, — визжит Чимин, швыряя свою пиццу на тарелку и ненавидя новый поток слез, которые наворачиваются на его глаза, потому что он растерян, зол и чертовски грустен. — Полгода, и Юнги был прав, — всхлипывает он, отталкивая от себя тарелку, потому что больше не чувствует себя таким голодным. Он чувствует себя использованным. Преданным. Наивным. Грустным. Злым. Одиноким. — Я просто не хотел быть один, — хнычет Чимин, прижимая плюшевого мишку к груди и сдерживая всхлип, и часть его хочет, чтобы он просто перестал плакать, потому что его глаза физически болят. — Просто проще было удержать Райли, понимаешь? Он не казался таким, и он хорошо обращался со мной, я не хотел оставлять его, я… — Он делает глубокий вдох, пытаясь не впасть в полномасштабную паническую атаку, потому что Юнги, Юнги, блядь, Юнги. — Я такой ужасно тупой. «Позвони ему», — говорит ему небольшая часть его мозга через внутренний монолог, и он качает головой и затыкается, потому что как он может смотреть в лицо Юнги после того, как жестоко с ним поступил. Захочет ли Юнги поговорить с ним? Все, что сделал Чимин, — это проигнорировал его, потому что он глупый и чертов трус, и не хотел быть одиноким и чувствовать себя нужным и желанным, и теперь он остался у разбитого корыта, за исключением, может быть, пустых извинений и слез, и он не знает, как справиться с этим. Не знает, сможет ли. Чимин смотрит на свое отражение, слегка отшатываясь, когда видит бездушные красные глаза, смотрящие на него в ответ. Чимин-младший сидит на вешалке для полотенец, наблюдая за каждым его движением, и почему-то это успокаивает его. Он не уверен, хочет ли он быть один прямо сейчас. Раз за разом прокручивать в голове собственные глупые решения, кажется, не лучшая идея, когда его душу медленно вырывают наружу. За последние примерно двадцать минут он сделал пару выводов, к которым пришел, борясь с эмоциями и разглагольствуя с Чимином-младшим, и он примиряется с ними, с этими обстоятельствами, в которые попал. Райли не вернется, Чимин это знает, потому что с ним было трудно, и он не вскочил добровольно на его член, и это, очевидно, было неправильно, потому что его все это время использовали для секса. Он ненадолго задумывается, значил ли что-то внезапный толчок к сексу, как только Юнги уехал. — Он знал, что Юнги защищает меня? — бормочет он в зеркало, его сердце сжимается от вины, от того, каким мудаком он может быть. Чимин качает головой и возвращается к раскладыванию мыслей по полочкам, лениво садится на открытый унитаз в штанах, грустно прокручивая вверх и вниз контакт Юнги на экране. Юнги не вернется в Америку в ближайшее время, он понимает это. Юнги потрудился отправить ему свой новый номер, так что, очевидно, он хочет оставаться на связи. Прошло почти две недели, и Чимин думает, хочет ли он все еще оставаться на связи. Он сильно в этом сомневается. Даже Чимин ничего не хочет слышать о Чимине. Но он так сильно хочет написать Юнги. Очень сильно. Написать, позвонить ему, извиниться за то, что не особо поверил ему ему и закрыл на все глаза, чтобы не быть одиноким, чтобы чувствовать себя нужным, и это так глупо, потому что все это больше не имеет значения. Райли с самого начала даже не хотел его, а теперь его жизнь пошла наперекосяк. — Я ненавижу себя, — мягко сообщает Чимин Чимину-младшему, который смотрит немного грустно, и вздыхает, снова прокручивая экран вверх и вниз. Фото на контакте Юнги — это его относительно новое селфи с тех времен, когда все было в порядке, и кажется, что это было целую жизнь назад. Чимин смотрит на улыбающееся лицо Юнги искреннее, доброе, скрытое под непослушными серебристыми волосами, и думает, как он умудрился обидеть его, как он вообще допустил мысль о том, чтобы не поверить ему. Как он вообще отпустил его вот так вот. Сердце Чимина сжимается, и он жмет на фотографию, чтобы увеличить ее, мечтая, чтобы улыбка была последним, что он видел, прежде чем они вдруг оказались за много миль друг от друга. И, может быть, неправильно о чем-то таком в туалете, но ощущение того, насколько прекрасна эту улыбка, омывает Чимина, как приливная волна, за две секунды с опозданием на три месяца. — Я мог бы, — тихо подтверждает он, грустно улыбаясь маленькой пиксельной ухмылке Юнги. — Я, наверно, тоже мог бы полюбить тебя. А потом Чимин кладет телефон себе на бедро и кладет голову на руки, сотрясаясь от рыданий и осознания того, что никто не мог желать его больше, чем Юнги, как он мог быть таким глупым? То, что случается дальше, — целиком и полностью его вина. Все вокруг его вина, но вот это абсолютно его вина. Чимин всегда бурно рыдал, что не очень хорошо, если он сидит на унитазе, а телефон лежит на его мягком бедре, обтянутом спортивными штанами. Он слышит всплеск, прежде чем ощущает что-то, что хотя бы отдаленно ощущает, как его телефон соскальзывает с ноги прямо в глубины ада туалетной воды. — Чт… — Он резко поднимает голову, когда внизу что-то лязгает, и смотрит между ног как раз вовремя, чтобы увидеть, как улыбающееся лицо Юнги исчезает с экрана погруженного в воду телефона, телефон выключается, почти насмехаясь над ним. — Нет, — выкрикивает Чимин, тут же опускаясь на колени и бесстыдно сует руку в унитаз, грубо намочив рукав худи и особо не заморачиваясь, потому что нет, это его единственная надежда на контакт с Мин Юнги. Он лего достает телефон, легче, чем ожидал, но тот мокрый и не включается, и Чимин снова и снова рыдает, потому что это происходит не с ним, этого просто не может быть.---
Август 2012 Оказывается, может быть и хуже. За обеденным столом тихо, и Чимин молча ест свой рис, слишком измученный, чтобы что-то сказать, и думает, откуда у него силы двигать рукой туда-сюда между тарелкой и ртом. — Как работа? — коротко спрашивает отец, и Чимин мечтает, чтобы хоть раз в его голосе прозвучала заинтересованность. — Как накопления? — Все в порядке, — пожимает плечами Чимин, вежливо глядя на него, потом на маму, и берет ложку риса, чтобы ему не пришлось ничего отвечать снова. Отец мычит в ответ и ест. — Сколько еще до нового телефона осталось? — спрашивает мама, и Чимин снова пожимает плечами, глотая пищу сквозь ком в горле. — Не знаю. Несколько месяцев. Но в нем не будет номера Юнги. — Ты усердно работаешь, — нежно улыбается она, и Чимин фальшиво улыбается в ответ, потому что звонить грубым людям в Таргет — последнее, чем он хотел бы заниматься летом. — Я горжусь. — Спасибо, мам, — говорит он, улыбаясь, а потом с облегчением запихивает в рот еду, которую он не особо хочет есть. В последнее время вообще ничего особо не хочет.---
Он уже два месяца ничего не слышал о Райли. Это понятно, и Чимин не то чтобы хочет что-то знать о Райли, учитывая, что в последний раз, когда они были вместе в одной комнате, он пытался залезть ему в штаны и подарил ему несколько кошмаров, которые до сих пор с ним, хотя лето почти кончилось, но Чимин все еще глупо надеется, что Райли счастлив с тем, кто у него всегда был. Маленькая часть его надеется, что он сгорит.---
Он ничего не слышал о Юнги с марта. Иногда — в основном бессонными ночами, когда в течение двух блаженных минут он не винит себя за все, что произошло, — Чимин позволяет себе надеяться, что, возможно, Юнги пытался связаться с ним, а он просто не знает об этом из-за своего не подлежащего ремонту телефона, забытого в ящике стола. И снова это его вина. Но та его часть, которая ненавидит себя, бóльшая часть, твердо убеждена, что Юнги больше не хочет ничего о нем слышать. Это правдоподобно, он это знает, и ложь самому себе ничуть не улучшает его ситуацию. Он бы тоже не хотел и слышать ничего про того, кто так сильно задел его чувства. Иногда Чимин горько смеется над всем этим. Он причинил боль Юнги, чтобы удержать Райли. Он потерял их обоих. И, возможно, Чимину стоит немного побеспокоиться о том, что ничего ему больше не интересно, а единственное, что помогает ему не скатиться в безумие, — это мягкая игрушка, но он понял, что наплевательское отношение творит чудеса с его ментальным здоровьем. Он совсем не ненавидит свою летнюю работу так сильно, как говорит. Это отвлекает от мыслей, и приносит ему собственные деньги, и, к счастью, достаточно утомляет его, чтобы он мог просто заснуть и не думать ни о чем. Но все же Чимин все еще слишком много думает. И не знает, как остановиться. Но он знает, что не может сделать ничего, чтобы изменить положение вещей: отказ отца купить ему новый телефон, если у него нет сбережений, не имеет ни малейшего значения. Он потерял номер Юнги. Новый телефон ничего не изменит. Он ничего не может изменить. Он бы все равно был просто тупым идиотом с новым телефоном, от которого никакого толку. Так что он и не пытается.
