7.1
11 января 2024 г., 18:00
Примечания:
Предупреждения этой главы (от автора): принуждение к сексу, гомофобный подтекст, насилие. Ну и просто много депрессивной фигни, так что читайте с осторожностью.
Февраль 2013
Ужин проходит тихо, как всегда у Паков.
Чимин не голоден, но опять же, Чимин теперь никогда не голоден.
Тишина немного давит, но он рад ей, ковыряясь в еде рутинным роботизированным движением, которое в последнее время он довел до совершенства.
Смотри, делай, живи дальше.
Это работает, последние два месяца стали немного терпимее, если это вообще возможно, в чем Чимин не уверен.
Как бы там ни было, ему легче притворяться, что он не хочет просто свернуться калачиком, проспать всю жизнь и, может быть, никогда не проснуться, чтобы просто перестало болеть.
Он не знает, как это остановить. Не знает, сможет ли.
---
Чимин почти закончил притворяться, что ему нравится разложенная перед ним говядина, когда его отец говорит, прорывая мирную тишину, кратко и четко. Чимин вздыхает, надежды на ужин без взаимодействия рухнули. — Как школа? — Резко, безразлично. Из-за этого Чимин почти не хочет отвечать. Он слегка протыкает палочками мясо на тарелке и оставляет его там, где лежало, краем глаза бросает быстрый взгляд на отца, надеясь, что он не заметит, как устали и воспалились его глаза. Все равно это вряд ли случится. — Нормально. — А работа? — Работа тоже нормально, — пожимает плечами Чимин, поднося еду ко рту и медленно пережевывая, чтобы не говорить об этом больше. У него нет сил общаться, потому что с работой точно не все нормально. Там утомительно и скучно, и его начальник в последнее время ведет себя жутковато. Он бы не против уволиться. Но он не может так сказать, потому что говорить о проблемах строго запрещено. (Даже если бы можно было, он должен был бы объяснить отцу, почему, а у него нет подходящего ответа ни на что. Чимин списывает это на то, что он демотивированный кусок дерьма). — Надеюсь, ты усердно учишься и работаешь, — категорично отвечает отец тоном, который показывает, что ему все равно. Чимин снова пожимает плечами, глотает мясо и комок в горле. — Пытаюсь. — Хорошо. — Ага. Снова наступает тишина, и Чимин быстро и незаметно проглатывает свой ужин, чтобы просто уйти. Теперь он задыхается — отец заставил его чувствовать себя недостойным менее чем за пять секунд, абсолютно ничего не делая, и это не помогает. Вообще ничего не помогает. — В этом году тебе будет восемнадцать, — голос отца снова пронзает тишину, и Чимин почти вздыхает. Он не в настроении для этого разговора. Он ни на что не в настроении, но точно не в настроении для этого. Он никогда не в настроении, когда речь заходит об этом. — Какие планы? — Не знаю. Буду работать. Учиться, — бормочет Чимин, соскребая остатки еды и мельком глядя на отца, чтобы ему не читали лекции о том, что нельзя игнорировать взрослых, когда они разговаривают, и, видит бог, он слышал это слишком много раз. — Ничего конкретного. Отец вздыхает, и Чимин думает, не сказал ли он что-то не так. Если да, это будет не в первый раз. Он просто чертовски тупой. — Я не это имел в виду. — Ну конечно. — Я спрашивал, собираешься ли ты съехать в этом году? Резко, ругающе, уже смирился с глупостью сына. Чимин вздрагивает и хватается за стол, чтобы успокоить тут же ставшие липкими руки. Ну конечно. — Не знаю. Может, когда в колледже буду. — Что ты выбрал? — голос отца четкий, а взгляд испытующий, как будто он пытается обнажить Чимина до глубины души, и он бы не удивится. — Не знаю. Летом решу. — Ты должен серьезно отнестись к своим обязанностям. — Пауза, и Чимин смущенно смотрит на свои колени, потому что старается. Он думает, будет ли этот разговор менее страшным на английском языке. — «Я не знаю» — это не ответ. Ты станешь мужчиной. Так начинай вести себя как мужчина. — Да, пап, — бормочет Чимин, потирая глаз костяшками пальцев и пытаясь понять, почему он плачет. Пытается понять, почему он просто недостаточно хорош для этой семьи. Шепот «я стараюсь изо всех сил» замирает у него на языке, и вместо этого он глотает воду, думая, станет ли лучше, если он сейчас уйдет из-за стола, и неохотно решает остаться еще немного. Для одного вечера он уже достаточно облажался. Может, и для одной жизни. Оглядываясь назад, он понимает, что зря надеялся — Хёну звонил сегодня на работу, — говорит отец после полминуты неловкой, удушающей тишины, и руки Чимина, лениво лежавшие на ногах, тут же напрягаются. Он пытается схватиться за стол, потому что ему кажется, что он вот-вот упадет с земли. — Говорил о компании. — О, как у них дела? — вежливо подключается к разговору мама, ковыряясь в собственной еде, и Чимин почти игнорирует, насколько несчастна их семейная жизнь, в пользу того факта, что их родители все еще разговаривают. От этого еще хуже. — Похоже, у них все в порядке. Есть дом, компания, что им еще нужно? — Отец немного горько смеется, и Чимин почти просит его остановиться, почти говорит ему быть благодарным за то, что они, блядь, разговаривают друг с другом. — У них все есть. — Наверное, — немного нервно смеется мама, и тишина окутывает их толстым одеялом их ужасной семейной динамики. Чимин с трудом сглатывает, поднося голые палочки ко рту, и кусает их, чтобы было чем заняться. Или не расплакаться. Он даже и не знал. Он знает, что это наивно, учитывая, что их родители знают друг друга столько же времени, сколько он знает Юнги, но узнав, что его семья все еще вроде как общается с Минами, с ним, он чувствует тошноту. Он трус, он знает, что трус. Ни на что не годный трус. — Вы все еще… общаетесь? — осмеливается прошептать он, почти болезненно вонзая палочки в щеку, ненавидя себя за то, что никогда даже не рассматривал эту возможность, варясь в тумане угнетения. Отец смотрит на него поверх очков, отодвигает пустую тарелку, и на его лице проявляется удивление — самая большая эмоция, которую он проявлял за весь вечер. — Что ты имеешь в виду? — С-с ними, — он трет щеку, чувствуя металлический привкус крови там, где он прорезал внутреннюю часть десны. — С Минами. Вы все еще общаетесь? — Да. Когда он позвонит. — Ответ четкий и краткий, и сердце Чимина замирает, он мимоходм думает, пытался ли Юнги когда-либо звонить ему. — Сейчас они слишком заняты. У них теперь бизнес. — Еще один горький смех. — И разные часовые пояса, и все такое. — А часто вы общаетесь? — выпаливает Чимин и с опозданием понимает, что он за все годы, наверно, так охотно с отцом не разговаривал, но ему нужно знать, нужно. — Наверно, раз десять с тех пор, как они уехали, — тон его отца замкнутый и скучающий, как будто у него есть дела поважнее, и темы поважнее, и люди поинтереснее, и Чимин это понимает. Он тоже ненавидит себя. Он чуть не спрашивает, говорил о нем когда-нибудь Юнги или как дела у Юнги, но в последнюю минуту прикусывает язык, не в настроении объяснять, почему он задает вопросы или почему они, очевидно, больше не общаются, потому что ему больно, ужасно больно, и с Юнги можно связаться, но он не может, он просто не может. Он просто молча кивает и вздыхает с облегчением, когда отец больше не задает вопросов о его любопытстве — или, может быть, все равно вздыхает, потому что почему никто не спрашивает, почему он стал таким — и идет наверх в свою комнату и плачет.---
— Почти год, — шепчет Чимин, растянувшись на кровати в темноте, и фонарик телефона высвечивает на случайную страницу в книге. Его книге. Это фото из фотобудки с двенадцатилетия Юнги. Они вдвоем корчащие рожи в одинаково глупых праздничных колпачках. Непобедимые, невинные, живые. Он всхлипывает и листает дальше, трется щекой о страницу, жалко притворяясь, что это грудь Юнги, но это никак не помогает выжечь боль, волнами проходящую через его тело. — Прости, — хнычет Чимин, позволяя нескольким слезам упасть на страницу, неловко свернувшись калачиком вокруг книги. — Пожалуйста, прости. Он лежит так с воспаленными и уставшими глазами, кажется, много часов, хотя, наверно, на самом деле всего лишь несколько болезненных минут, а затем начинает говорить, разговаривает со стенами и делает вид, что Юнги слушает. — Ты бы хотел со мной поговорить? — шепчет он, желая, чтобы темнота поглотила его целиком. — Наши отцы до сих пор общаются. Боже, — он хихикает. — Я даже не знал об этом, а ведь прошел почти год. И никто мне даже слова не сказал. А знаешь… Он дышит через рот, от жжения в глазах больно, чертовски больно. — Я знаю, что я плохой сын. Я знаю, что я недостаточно хорош, я знаю это. Я бы тоже себе ничего не рассказывал. Тишина. Чимин почти смеется над тем, насколько все это символично. — Я мог бы спросить его? Номер дома или еще что, — он фыркает, немного дуется и выбрасывает свое достоинство в окно, целует страницу и надеется, что Юнги это чувствует, где бы он ни был. — Но я не знаю, что сказать. Теперь все по-другому, понимаешь? Он тяжело сглатывает. Теперь все по-другому, потому что я люблю тебя. — Я причинил тебе такую боль, и ты, наверное, думаешь, что я тебя игнорирую, — горько фыркает Чимин, звук падающего в унитаз телефона въелся в его сознание. — Выглядит не очень, да? Не очень, соглашается его мозг, и он доволен. Напрягает силы, умудряется слегка улыбнуться и притворяется, черт возьми, притворяется, что Юнги смотрит, слушает, что ему не все равно. — На твоем Ютюбе уже почти миллион. Так здорово, правда? Восемьсот тысяч. Вау, — выдыхает он, ему не нужно изображать благоговение или гордость. — Может, ко второй годовщине у тебя будет миллион. Слезы душат его, и он грубо растирает щеки, устраиваясь на груди Юнги, и слишком эмоционально истощен, чтобы притворяться. — Надеюсь, к тому времени ты уберешь мое имя со своего канала. Люди задают вопросы. Я кое-что прочитал, — громко и мокро всхлипывает Чимин. — В Твиттере. Я читаю. Ты никогда не отвечаешь на них. Тебе ведь стыдно? Мне тоже за себя стыдно. Он сворачивается в клубок, насколько это возможно, с книгой под щекой, на ней твердо лежать, но она лучше любой подушки в доме. — Спасибо, что любишь меня, — шепчет он. Разум затуманен, а сердце тревожно колотится. — Я больше не виню тебя за то, что ты меня не любишь. Я тоже себя не люблю. Никто не любит. Чимину немножко хочется, чтобы что-то нарушило тишину, хоть что-нибудь. Даже если это Юнги закричит на него. Ему так пусто, эта пустота давит, и он отчаянно хочет, чтобы она сделала с ним что-нибудь, заставила почувствовать хоть что-то. — Мой папа собирается выселить меня в этом году. Я н-не знаю, куда я пойду. — Он вздрагивает от ужаса, содрогается от того, как сильно семья его ненавидит. — Как бы мне хотелось, чтобы ты был здесь. Хотел бы я просто поехать к тебе, но я не могу, я все испорчу. Слезы теперь текут быстрее в ритм с беспорядочным стуком его сердца, и мысль о том, чтобы просто убить себя, ненадолго мелькает в голове, и он приходит в ужас от того, что просто задумывается об этом. — Я тоже не люблю работу, — чуть фыркает он, протирая глаза и утыкаясь носом в страницу. — Кажется, мой начальник пытается меня трахнуть. Я н-не знаю, почему все пытаются меня трахнуть, — у него болит сердце, и он думает, достаточно ли сжаться в комочек, чтобы заставить его исчезнуть. — Он странно смотрит на меня. Он… мне это не нравится, Юнги. Юнги абсолютно плевать. — Я знаю, что тебе все равно, — спешит оправдаться Чимин, гладя книгу в знак извинения и гадая, не сошел ли немного с ума. — Но я просто… Я просто хочу, чтобы он не смотрел на меня так. Как будто я ничтожество. Ничтожество, кричит ему мозг, ты ничтожество. Чимин знает. Он знает, что он ничто и все одновременно: все, чего его родители от него не ждали. Глупый. Безответственный. Одинокий. Гей. — О боже, — хнычет Чимин, затыкая уши и жалея, что не может кричать в ночи. Ощущение холодной руки Райли в его штанах омывает его ледяными волнами, и он содрогается всем телом, желая, чтобы оно исчезло, потому что он не может, и он никто, и никто никогда не будет любить его. Он чертов отброс. Такой отброс, что даже его собственный отец не может смотреть на него больше двух секунд. — Я не буду спрашивать папу, — решает он сквозь слезы и всхлипывает, плачет чуть сильнее, потому что это слишком, черт возьми, и он физически не может дышать. — Я не могу сделать это с тобой. Я не заслуживаю слышать твой голос, после всего, что я сделал. Он снова пытается заговорить, но дышать тяжело, и он не может говорить, еле выдавливает неразборчивое: «Я люблю тебя», — а потом теряет сознание. То ли от истощения, то ли от головной боли, он так и не понял. Отдаленно в самом глубоком уголке своего разума он надеется не проснуться.---
Сентябрь 2013 Чимин думает, что его мечты о том, чтобы попасть в ад вместо работы, — это не очень хороший знак. Он вздыхает, выдавливая улыбку покупателю, которому звонит с мотивацией кота, которого кинули в воду, и тычет в кнопки кассового аппарата. Волосы лежат на лице, голова болит, через два дня сдавать домашку, а он еще даже не начинал. Во всех смыслах и измерениях он хочет умереть, спасибо. Он немного сошел с ума. — Он опять пялится, — фыркает его коллега Холли из-за прилавка, и Чимин устало поднимает голову, чтобы посмотреть на нее, — у него весь день болят глаза. Он сейчас совсем не в настроении для этого. — Что? — Тревор. — Она закатывает глаза, и Чимин почти стонет, потому что ему совсем не до этого. — Он пялится на тебя. — Да пусть меня в зад поцелует, — бормочет он и снова опускает голову на руки, улыбаясь, когда Холли громко смеется. — Да он и не против. — Окей, это стремно. — Чимин выглядывает из-под локтя, приподняв бровь и глядя на коллегу. — Ему же тридцать. — И он женат, — отмечает она. — И он женат, — кивает он, снова уткнувшись лицом в рукава, тяжело вздыхая. — Я всегда притягиваю каких-то странных личностей. — Боже, да, у тебя такие вайбы твинка, — фыркает Холли, и Чимин снова поднимает взгляд, не уверенный, стоит ему обижаться. — Это неплохо, — добавляет она, словно читая его мысли, и он пожимает плечами и снова начинает хандрить, думая о том, нравятся ли Юнги твинки.---
Дело в том, что Чимин не может понять, почему Тревор так его пугает. Их руководитель не совсем плохой человек. Он многое им разрешает, он милый и услужливый, и он никогда не делал ничего слишком подозрительного, но иногда он смотрит на Чимина слишком долго и совершенно без необходимости, и это немного пугает его. Или сильного пугает. Чимин, честно говоря, чувствует себя немного сволочью из-за того, что хочет любой ценой избегать начальника. Он точно не знает, где и как началось это иррациональное беспокойство — может быть, оно просто было все время, пока он работал здесь, и он только сейчас осознал это, когда люди начали указывать на это, но наверняка он не знает. Но опять же, ему вообще ничего не нравится на работе, так что он списывает все на это. (А еще у всех на работе мурашки от Тревора, но он игнорирует. Просто делает свою работу и сваливает, потому что что еще он может сделать?) В плохие дни Чимин рыдает и трясется от ужаса, потому что он почти уверен, что подхватил какой-то посттравматический стресс из-за случая с Райли — это иррационально, учитывая, что прошел почти год, — и постоянный пристальный взгляд Тревора наводит на подобные неприятные мысли. Очень неприятные мысли. Но в обычные дни (хороших дней теперь не бывает) это просто чертовски раздражает его.---
— Идет сюда, — шипит Холли, и Чимин едва успевает поднять голову, как Тревор неприязненно прислоняется к его прилавку, его лицо искривлено в слишком милой улыбке, и он чувствует нестерпимое желание отвернуться. — Привет, Чимин. — Привет, — говорит тот, протирая глаза и держа улыбку — гримасу — застывшей на лице. — Как дела? — Просто заметил, что ты немного грустный. — Тревор машет рукой, а потом взъерошивает волосы Чимина. — Ты в порядке? — Отлично, — лениво салютует он, немного жалея, что его уже оставили в покое. — У меня все прекрасно. — Хорошо. Хочу, чтобы мой любимый работник был здоров и счастлив, — воркует Тревор, и Чимин видит, как Холли притворно вздрагивает сбоку, почти вздрагивает сам без какой-то причины, кроме того факта, что у него странный озноб, и он на самом деле любит комплименты. — Спасибо. Я в порядке, — пожимает он плечами, и Тревор в последний раз взъерошивает ему волосы, подмигивая, прежде чем уйти, казалось бы, умиротворенным. Чимин выдыхает, не осознавая, что задержал дыхание, и со стоном ударяется лбом о стойку, подумывая о том, чтобы столкнуть Холли, когда она разражается недоверчивым смехом. — Он точно хочет тебе отсосать. — Фу, Холли, — невозмутимо говорит он, драматично глядя на противоположную стену и, наверное, уже в пятый раз подумывает бросить работу. Это, очевидно, не вариант. Отец содрал бы с него шкуру заживо, и ему как бы нужно накопить немного денег на неизбежный переезд, который ждет его, как только ему исполнится восемнадцать. Но все же Чимин очень, очень хочет бросить свою работу. Если не из-за Тревора, то из-за собственного здравомыслия.
