7.3
18 января 2024 г., 18:00
Он пропустил ужин.
Его немного пугает то, что он вздыхает с облегчением при этой мысли, потому что он не в настроении есть, он просто хочет умереть и поплакать и, может быть, умереть еще немного, потому что он не может этого вынести, и все, что он делает, — это причиняет все боль, потому что он ни на что не годная шлюха. Вот кто он.
Он не успевает остановить слезы, и теперь он настолько поглощен попыткой вытереть их, что не замечает чужого присутствия в гостиной, а вместо этого тяжело прислоняется к стене и пытается успокоить дыхание. Он почти подпрыгивает на десять футов в воздух, когда отец позади него резко говорит:
— Чем ты занят? — Резко, на грани ужаса.
— Э-э, — Чимин торопливо вытирает щеки, наверняка покрытые пятнами и мокрые, и почти вздрагивает, когда оборачивается, потому что его отец выглядит очень злым. — Я просто пытался… я поранился.
— Поэтому ты просто стоишь и плачешь?
— Да. Это больно. Извини. — Очень больно.
Наступает пауза, и отец смотрит на него с легким прищуром, как будто пытается понять Чимина, и параноидальная часть его мозга говорит ему бежать, черт возьми, потому что ему будет больно, гораздо больнее, но он не может двигаться.
— И где тебя носило? Сейчас 8:45, — тон его отца не предвещает ничего хорошего.
Чимин тяжело сглатывает.
— Я же сказал. Я поранился. Мне нужна была помощь. — Он опускает голову, ему вдруг становится стыдно, потому что он и так бедовый, но теперь он еще и лжет. — Извини. Это больше не повторится.
— Очень надеюсь, — огрызается отец, и Чимин вздрагивает, крепко сжимая свою футболку, потому что у него кружится голова, а это уже слишком. — Ты знаешь, что тебе нужно копить, чтобы съехать, верно?
— Я… — У Чимина в горле ком стоит, от которого его внезапно тошнит. — Да. Я знаю. На самом деле я… гм, — Нет простого способа сказать это. Он вообще не знает, почему хочет это сказать, почему хочет, чтобы боль и гнев были направлены на него.
В его голове нет другого объяснения, кроме того, насколько он, черт возьми, заслуживает всего этого.
Так что он продолжает, заканчивая фразу:
— Я бросил. — И тут же он начинает плакать. — Я ушел с работы.
Тишина. Чимин спешит заполнить ее, слова текут без его разрешения.
— Я не… я не специально. Я… мой начальник…
— Ты сказал, что ушел с работы? — Отец почти устрашающе спокоен, и Чимин вздрагивает, потому что спокойствие не означает ничего хорошего. Это никогда не означает ничего хорошего.
— Да. Если ты только… просто выслушай. — Он немного похож на Марту. Чувствует себя как Юнги, когда он причинил ему боль той ночью. Умоляющий. Просящий.
Совершенно жалкий. Бесполезный.
Тишина снова обрушивается на них, и Чимин сглатывает, чувствуя холод всем телом, и понимает, что, наверное, должен что-то сказать, но осознание того, что все его так сильно ненавидят, мешает говорить.
Он всхлипывает.
— Я слушаю, — чеканит отец, и он морщится, но где-то в глубине души он удовлетворен. Он получает то, что заслуживает.
— Мой руководитель пытался… — напасть на меня. — Он п-приставал ко мне. Меня это напугало, я… я не могу вернуться туда. И вот я уволился.
Лицо отца меняется с мягкого, нейтрально-злого до полной ненависти, и Чимин почти отшатывается и ударяется о стену позади, потому что это ужасно, он ужасен.
— И что ты сделал? Ты позволил ему?
Нет.
— Нет, нет, конечно, не я…
— Он тебя изнасиловал? — Теперь голос его отца становится громче, и Чимину не должно быть так больно из-за полного отсутствия утешения и резкого покровительственного тона. — Скажи мне. Он тебя изнасиловал?
— Пожалуйста, перестань, — хнычет Чимин, и, наверное, ему стоило подождать с этим разговором до утра, надо было лечь спать и поплакать, но он этого заслуживает, он заслуживает всего. — Он ничего не сделал, он поцеловал меня, но я не…
— И поэтому ты бросил работу? Что ты за ребенок? — усмехается отец как будто недоверчиво. — И я еще пытаюсь заставить тебя съехать и жить своей гребаной жизнью, а ты бросил свою гребаную работу.
Не ребенок, поправляет его мозг, никчемный кусок дерьма.
— Прости, — хнычет он, затыкая уши, потому что это уже слишком, и он умрет, он убьет себя. — Я испугался, прости.
— Испугался, — смеется отец, на самом деле смеется в голос издевательски. — У меня столько проблем от тебя, а ты испугался? Да брось, Чимин.
Хватит.
Чимину хочется закричать.
Но отец не останавливается, а он и не просит, потому что слова замирают у него в горле, так же, как сам он умирает внутри.
— Никто ни к кому не пристает просто так. Ты наверняка что-то сделал.
Его мир переворачивается.
Ты просто стоишь, весь такой неотразимый, и дразнишь, как самая настоящая шлюха. Но когда доходит до дела, ты ведешь себя как какая-то маленькая девственница, и все равно это ужасно заводит.
На этот раз Чимин действительно кричит.
— Да! — Он немного удивляет отца и самого себя. — Да, я наверняка что-то сделал! Я всегда во всем виноват! Не надо мне это повторять! — Он пытается остановиться, слезы уже текут рекой, но он не может замолчать.
— Я знаю, что я гребаная шлюха, которая заманивает людей, а потом отказывает, пап. Вот такой вот я. Вот почему меня дважды чуть не изнасиловали. Вот что ты вырастил! Чертовую шлюху!
Молчание затягивается, и его отец выглядит растерянным, и Чимин чувствует себя немного гордым, потому что впервые в своей гребаной жизни он говорит все, что думает, этой проклятой семье.
— Знаешь что? — тихо шипит он, не обращая внимания на слезы, которые текут по щекам нелепо быстро. — Я просто жалкая никчемная шлюха, папа. Ты прав, конечно, я что-то сделал. Это я всегда виноват. Я вообще все делаю не так, — горько смеется он и всхлипывает. — И ты чертовски прав, что пытаешься избавиться от меня! Я тоже не хочу себя видеть! Просто убей меня.
— Пак Чимин! — рявкает отец, но он все еще так удивлен, и Чимин смеется над ним, не зная, откуда именно у него берется смелость, но не может остановиться, виня в этом какого-то долбанутого наверху.
— Да, черт возьми, кричи на меня. Ты ведь только это и делаешь?
Чимин задыхается, как будто только что пробежал милю, а в гостиной стоит мертвая тишина, потому что он, кажется, заставил отца замолчать. Он смотрит, молча и неподвижно, но ненависть в его глазах очевидна, и Чимин почти радостно смеется, потому что да, это то, чего он хотел.
Ненавидь меня так же, как я ненавижу себя.
Пак Чимин уверен, что его сломали.
Вся ненависть к себе, вся боль, весь гнев, все горе разом вырываются на поверхность, и он настолько резко кончает своей жизнью, что это невероятно. И это садистски прекрасно.
Они больше не притворяются.
Прекрасно на грани оргазма, правда.
— Я ни что иное, — говорит он высоким голосом, высоким и маниакально счастливым, — чем жалкая никчемная шлюха. Я никогда не найду другую работу, я никогда не буду сыном, которого ты хотел. Это тебя бесит, так ведь?
— Заткнись. — Отец трясется от гнева, но это посылает волны эйфории по спине Чимина, потому что да, он хочет, чтобы все его ненавидели, он такой жалкий и пропащий, и ему нравится, когда его оценивают.
— Только это я и делаю. Давай остановимся, — улыбается он, улыбается сквозь слезы и слышит мамины шаги, которая, наверное, торопливо сбегает вниз по лестнице посмотреть, что происходит, и это чертовски здорово. — Мне так много нужно сказать, черт возьми, о боже.
И он смеется, хватается за стену и истерически смеется. Или, может быть, он плачет, но Чимин уже и сам не понимает.
Он также физически не может заткнуться, но отец больше и не говорит ему это.
Хорошо.
— Весь прошлый год я был в такой депрессии. — Он делает паузу, чтобы подавить всхлип, потому что помимо кайфа, на котором он выезжает, ему все еще ужасно грустно. — И никто из вас не заметил, обожаю это, обожаю, как сильно ты, черт возьми, ненавидишь меня. Давай заставим всех меня ненавидеть. Парень, которого я люблю, ненавидит меня. Люди только и хотят трахнуть меня и выбросить, разве это не здорово? Я думаю, что это чертовски впечатляюще.
— Что ты сейчас сказал? — перебивает его отец, прежде чем фраза полностью заканчивается, и Чимин почти дуется, потому что ему так много нужно сказать, но затем горько смеется, высоко и громко, потому что, конечно же, его отец заметил только часть информации и проигнорировал бы все остальное. — Парень? Парень, которого ты любишь?
— Да, я люблю парня. Засуди меня, давай же. — Чимин сейчас в истерике, и часть его мозга кричит ему остановиться, но он не может, он не может остановиться, не после всего, что он сдерживал все это время. Нет, черт возьми, хватит. — Это ведь бесит тебя? Конечно! Все во мне тебя бесит! Это здорово. У меня нет чувств!
— Чимин, — говорит его мама где-то слева от него гораздо тише, чем он того заслуживает, но он не поворачивается, чтобы посмотреть на нее. Он не знает, сможет ли посмотреть ей в глаза, потому что его зрение и мозг настолько затуманены, и почему-то ему так тепло.
Он думает, не умирает ли он, но затем с горечью понимает, что он мертв с тех пор, как Юнги уехал. Он не что иное, как разбитое тело из слез, сожаления и дерьма.
Чимин с опозданием понимает, что полностью пропустил крик отца о чем-то, поглощенный своими мыслями, и он не знает, что сказать, поэтому смеется низким голосом.
А потом снова смеется, когда вспоминает свое счастье несколько часов назад, удивляется, как он вообще позволял себе быть счастливым. Он хочет засудить себя за ложное чувство безопасности, в которое он завернулся как в любимое одеяло.
— Гей, папа, — шепчет он, не уверенный, что это подходящий ответ на то, что он не слышал, но он уже несколько раз выстрелил себе в ногу. — Я гей. С пятнадцати лет. Спасибо, что спросил.
Резкий, болезненный вздох — это, наверно, его мать, потому что ответ его отца — очень, очень громкий крик, и это почти пугает Чимина и в то же время не пугает, потому что он ничего не чувствует.
Он почти не чувствует толчка.
Или ощущения того, что его швыряют на землю, и он благодарен за пустоту, он смеется, когда что-то врезается ему в челюсть, возможно, кулак. Или, может быть, нога. Ему не очень важно.
Мать что-то кричит где-то на фоне, и его снова и снова бьют, а затем отец тоже что-то кричит, но его уши как будто закладывает, и он ничего не улавливает.
У него во рту кровь. Он осознает это, в основном, потому, что чувствует ее вкус, и это усиливает явное чувство парения, глубоко засевшее в костях, и он смеется, выпуская его наружу.
Он так сильно ненавидит себя.
Все вокруг тоже ненавидят его.
И он заслуживает этого.
В каком-то смысле это странно, когда все сразу обрушивается на него, потому что все кажется очень холодным и странным, но это все его разочарования прошлых лет, и это чертовски здорово.
Чертова шлюха, его мозг орет на него, и он знает, он хочет сказать себе, что он знает, он уже знает, потому что все знают, и все хотят от него только этого.
Он отброс. Чертов отброс.
Все закончилось, как только началось, и на этот раз он действительно слышит отца, когда тот кричит — высоко, громко и болезненно. Его уши немного болят.
— Ты мне больше не сын!
Чимин знает.
Он всегда знал.
Знал с пяти лет, и смеяться сейчас больно.
А потом от него отдаляются тяжелые шаги, и он делает небольшой вдох, выплевывает еще немного крови и думает, будет ли ему легче, если просто полежать, потому что у него все болит, и он не может сказать, физически или эмоционально.
Отец тихо кричит, а может, он все еще в комнате, а у Чимина просто отказывают уши, но звучит так, будто он больше не хочет находиться в доме, и он почти паникует, потому что куда он пойдет, но потом снова смеется, пока у него не болит живот, и тогда он начинает плакать.
Он замечает, что челюсть и щека очень, очень болят, несмотря на одеяло онемения, которое накрывает его, словно притворное утешение.
---
Проходит время. Чимин лежит на полу в гостиной, может быть, годы, десятилетия, века, чувствуя себя таким теплым и мягким, что это почти смешно. Драматично. — Чиминни. — Голос его матери внезапно прорывается сквозь туман в его мозгу, и он ловит себя на мысли, что это Юнги. Снова смеется, высоко и громко, потому что это не Юнги. Это никогда не будет Юнги. — Чимин, поднимайся. — Нет, — бормочет он, снова смеясь, и гадает, не сошел ли он наконец с ума. — Тут так тепло. — Чимин, тебе сейчас же надо подниматься, — ее голос звучит настойчиво, и Чимин почти говорит ей, чтобы она не беспокоилась о нем, потому что он этого не заслуживает. Он ведь не их сын. — Скорее. — Не могу, — бормочет он, немного хихикая, и мысли просто разбегаются, а он такой слабый и рассеянный. — Пожалуйста, — умоляет она. Почему все вечно умоляют его? Почему он такой отстойный? Почему он заставляет людей делать это? — Не могу, — честно говорит он. Он правда не может. Мама начинает плакать. Почему она плачет? — Не плачь, — бормочет он, протягивая слабую руку и натыкаясь на то, что на ощупь похоже на ее плечо. Хотя он пытался дотянуться до щек. — Не плачь из-за меня. — Вставай, — умоляет она, игнорируя его, но опять же, кто его теперь не игнорирует? — Это важно, он же убьет тебя, пожалуйста! — Я хочу умереть, — смеется Чимин, хватая ее за плечо, как ребенок. — Хочу умереть. Наступает пауза, и он думает, что она ушла, но затем тонкие руки обвивают его талию, и его с силой тянут в сидячее положение, и он скулит, не в состоянии двигаться. — Мам, — протестующе хрипит он, но смотрит на нее затуманенным взглядом. Она выглядит размытой, и кровь стекает по его рту. — Тебе нельзя здесь оставаться, — тараторит она, пытаясь поднять его, и он немного подчиняется, чуть не падая на нее в процессе. Его колени сильно так дрожат. — Тебе нельзя здесь оставаться, нельзя. — Я знаю, — смеется он, фыркает, когда по его щекам снова текут слезы, и пытается вытереть их, но он так слаб. — Знаю, я бы тоже не хотел оставаться с собой. Она снова начинает плакать, всхлипывая в свободную руку, другой рукой поднимая его. Чимин хочет хочет попросить ее остановиться, но говорить так больно. Все болит. Он не совсем понимает, как ей удается затащить его в спальню, но она это делает и всю дорогу плачет. Чимин тоже плачет. — Тебе нельзя здесь оставаться, — шепчет она, закрывает дверь и буквально толкает его на кровать, а сама бросается к шкафу и начинает торопливо доставать его одежду. — Нельзя оставаться после такого. — Я знаю, — шепчет он в ответ, не понимая, почему они говорят шепотом, и сворачивается клубочком на простынях. У него болит голова, родители его ненавидят, а мать выгоняет. Он снова почти смеется. — Я не могу дать ему снова себя так вести с тобой, — говорит мама издалека, и он думает, что засыпает. — Я не хочу, чтобы ты умер. — А я хочу, чтобы я умер, — бормочет он, но она его не слышит, слишком зацикленная на том, что делает. У него сильно болят глаза. — Я тебя отсюда вытащу. Она его выгоняет, понимает он. Он не отвечает, и она тоже, но он снова и снова слышит, как что-то застегивается и расстегивается, и этот звук начинает убаюкивать его сквозь дымку, боль и слабое давящее чувство того, что он недостаточно хорош. Чимин почти уже спит, когда мать стаскивает его с кровати и ставит на ноги, и истощение чуть не сваливает его. — Слушай меня очень внимательно. Проснись, Чиминни! — снова умоляет она. Он вздыхает и приоткрывает глаза, чтобы посмотреть на нее, усталую и воспаленную. Она выглядит отчаявшейся. Он не может понять почему. — Слушай. Ты слушаешь? Он кивает. Он просто очень устал. — Возьми это и уходи. — Он прослеживает ее взгляд до своего школьного рюкзака и смущенно смотрит на нее, потому что уже слишком поздно идти в школу, но пожимает плечами и понимает, что плечи чертовски болят. — Я провожу тебя до дороги, возьму тебе такси, и ты уедешь отсюда не оглядываясь. Понимаешь меня? Он кивает, почти снова падает вперед, но удерживается, точно не знает, что удерживает его в вертикальном положении. — Вот. — Она быстрым движением перекидывает сумку ему через плечо, и он вздрагивает от боли. — Прости. Я отвезу тебя к бабушке. Ты останешься там на выходные, а потом посмотрим, хорошо? Чимин не очень хорошо все понимает, потому что в голове туман, но он кивает, неуверенно откидывая волосы с лица. — Хорошо. Молодец. Давай выведем тебя отсюда, — воркует она, и он почти плачет, потому что она не пытается его выгнать, а он ни в малейшей степени этого не заслуживает. — Просто подожди здесь, ладно? — М-м-м, — бормочет он, снова садясь, потому что ноги подгибаются, и ему хочется умереть, плакать и ненавидеть себя. Он не заслуживает матери. Никогда не заслуживал. Она торопливо выходит из комнаты, и он мутным взглядом оглядывает стены, кровать, вздрагивает, когда видит пятна крови на простынях, где он, наверное, пускал слюни. Вот это бардак. Он такой бестолковый. И он, похоже, уходит. Мысль о том, что начало вечера было таким счастливым, заставляет Чимина горько рассмеяться, и даже в это время он гадает, что делает Юнги. На данный момент это действительно проблема.---
Ночной воздух становится холодным, когда его мать торопливо открывает входную дверь, закутавшись в пальто и в последний раз вытирая уголки его губ пропитанной кровью салфеткой. Чимин удивлен, что в нем вообще так много крови, он думает, что его отец вообще сделал с ним. — Ты же выпил аспирин? — снова шепчет она, и он смутно понимает, что отец не знает об этом, и медленно кивает. — Хорошо. Все собрали? Чимин оглядывает себя: на него намотали нелепо толстый шарф и надели самое пушистое пальто, которое у него есть, а рюкзак тяжело лежит на его ушибленных плечах, набитый его одеждой и предметами первой необходимости. У него есть адрес его бабушки, торопливо нацарапанный на обороте газетной вырезки, крепко зажатый в руке, и боль в теле, из-за которой ему очень трудно думать. Наверное, поэтому он и не замечает, что чего-то не хватает. Чего-то жизненно важного. Списывает это на отвлечение на Юнги и кивает, он чертовски устал. — Думаю, все. Его мозг возвращается к книге с вырезками, которую он тайком засунул поверх своей наспех упакованной одежды, и он решительно кивает. В последний раз он видит свою мать через окно такси, первого же такси, которое они видят на холодной дороге. Она шепчет слегка встревоженному водителю, прося просто отвезти его прямо по адресу, указанному на бумаге, а он сонный, и благодарный, и грустный, и такой, черт возьми, недостойный. — Все нормально, парень? — спрашивает водитель после того, как они проехали в тишине целых десять минут, а Чимин только и делал, что всхлипывал на заднем сидении. — Та еще ночка была? — Да. Простите, — бормочет он, протирая глаза и пытаясь унять боль в теле. Теперь онемение проходит, и все рушится на него, а он этого не хочет. В какой-то другой жизни Чимин был бы в ужасе от того, что он сделал сегодня ночью: накричал на отца, буквально сбежал из дома, но тут уже мама постаралась. Но прямо сейчас, в данный момент, все, он может только свернуться калачиком и попытаться сдерживать слезы, потому что он не знает, что делать. Вот бы Юнги был здесь. Он плачет, когда осознание ситуации начинает душить его. Чимин видит свою бабушку только по большим праздникам, поэтому пробуждение в ее душной гостевой спальне немного сбивает его с толку: он не может сразу вспомнить, где он. Мало что помнит из прошлой ночи в целом. Как будто он был пьян. Как будто все это было просто ночным кошмаром. Он помнит, как вышел из такси и заплатил за него. Еще помнит, как вошел в дом, помнит ненужную любовь и заботу, которые обрушились на него почти сразу, но эта часть немного туманна. Его бабушка — теплая, старая и обеспокоенная, и ему так плохо. Чимин лежит без сна в постели еще два часа, судя по часам на стене напротив него, прежде чем необходимость сходить в туалет поднимает его. Конечности болят, а голова все еще легкая и затуманенная. По пути в ванную ему приходится игнорировать нетвердость походки. Ноги сильно болят, и он пытается вспомнить, что из-за чего, но не останавливается на этом, потому что он еще не готов быть живым. Его собственное отражение в зеркале в ванной пугает его до чертиков. На лице огромный синяк, занимающий большую часть левой щеки, а пластырь на правой слегка пропитан малиновым. Из-за этого, а еще из-за чудовищно распухшей нижней губы Чимин почти не похож на себя. Он выглядит буквально избитым. Он не знает, что еще делать, поэтому просто горько смеется, неуверенно наклоняется вниз, чтобы смочить лицо, и скулит, когда хоодная вода жалит. Лицо кажется слишком горячим. Ему слишком жарко, а сейчас ноябрь, и это, вероятно, должно его немного беспокоить. Но это не так, и это его особо не пугает. На самом деле, такое уныние должно быть незаконным.---
— Ешь. — Нежно, по-доброму бабушка подталкивает к нему тарелку с супом для выразительности. — Тебе нужны силы. — Спасибо, — безразлично отвечает Чимин, выдавливая улыбку, от которой лицо болит, но не может не улыбаться, когда он практически бесплатно живет у нее из-за своих собственных ненужных неудач. — Все в порядке. Я рада снова тебя видеть, — улыбается она и смеется, когда Чимин смотрит на нее с поднятой бровью. — Ну, я никогда не хотел видеть тебя таким, но, знаешь… — Да, я знаю, — пожимает он плечами и закусывает внутреннюю сторону щеки, когда от этого у него в плечах начинается тупая боль, и вместо этого осторожно кладет ложку супа в рот. Открывать рот слишком больно, и это бесит. — Рад тебя видеть, бабушка. — Я всегда тебе рада. — Бабушка нежно массирует кожу его головы и садится на диван рядом с ним. Чимин бросает на нее взгляд с полуулыбкой и возвращается к поеданию, стараясь не причинить себе большого вреда. — Твоя мать позвонила мне в слезах. Я думала, что кто-то умер, — размышляет она, качая головой, и Чимин почти фыркает, потому что кто-то действительно умер. Он уже давно мертв внутри. — Встала с постели и убрала для тебя комнату. Но я просто… — она тяжело вздыхает. — Поверить не могу, что он сделал это с тобой, я просто… — Бабушка, — вздыхает Чимин, неловко похлопывая ее по коленке, потому что чувствует, что она вот-вот расплачется, и у него нет сил утешить ее, когда он не может утешить даже себя. — Я правда не хочу… говорить об этом прямо сейчас, если ты не против. — Ох, ну конечно! — Она промокает глаза рукавом блузки и шмыгает носом, улыбаясь. — Тогда кушай суп. — Хорошо. — И он пожимает плечами, улыбаясь в ответ.---
Ему нужно часов пять, чтобы полностью окунуться в чувство вины. Оно не сбивает его, как поезд, как это бывает обычно, но Чимин списывает это на тот факт, что оно всегда было в нем, ворочалось животе. Он жалок, он ничего не стоит, он теперь практически бездомный, безработный и гей, и теперь он обременяет свою бабушку, с которой никогда особо не общался, кроме как по праздникам, и она безоговорочно заботится о нем, и от этого Чимин чувствует себя откровенно дерьмово. Недостойный. Он недостоин этого. — О боже, — хнычет он, морщась, когда губы касаются грубой ткани одеяла, и он лежит весь в синяках, побитый и бесполезный. — Боже, нет. Он не хочет, чтобы его так баловали. Он этого не заслуживает. — Чимин-младший, — бормочет он, протирая глаза и слепо хватаясь за мягкую игрушку, потому что ему нужно с кем-то поговорить, иначе он может умрет прямо здесь. — Чимин-младший, я не могу… Мишка всегда отвечал ему молчанием, но на этот раз все по-другому. На этот раз он действительно поднимает голову, чтобы оглядеть комнату, потому что вокруг все еще тишина, но на этот раз удушающая. Как будто он упускает что-то жизненно важное. Нет. Чимин резко садится и ломает голову, пытаясь вспомнить, принес ли он с собой Чимина-младшего. Он упаковал книгу с вырезками, выпил аспирин, был в полусне. Даже когда он вскакивает с постели, спотыкаясь, подбегает и роется в рюкзаке, крича сквозь слезы, он отчетливо помнит Чимина-младшего на своем столе, где он всегда находится. Находился. Он не понимает, что воет от рыданий, пока в комнату в панике не врывается запыхвашаяся бабушка, и чувство вины разрывает его, пока он не может дышать, потому что он обуза, он тупое, бесполезное бремя, и он потерял Юнги, и он потерял Чимина-младшего, и он хочет умереть. Чимин плачет во время ужина, заплакивает всю еду, которую запихивает в рот, плачет, слушая все панические вопросы бабушки, на которые он не может ответить, потому что физически не может перестать рыдать. Только когда она берет трубку, чтобы позвонить его матери, он неуверенно протягивает руку, чтобы остановить ее, трясет головой, чтобы она поняла намек, потому что нет никакой гарантии, вернется ли она после выходных. Нет никакой гарантии, что кому-то не наплевать на него. — Конечно, вернется! — восклицает бабушка, немного шокированная, когда он это произносит, запинаясь в общем чувстве желания покончить с собой. — Она бы не бросила тебя! Чимин горько смеется, вспоминает Юнги, снова вспоминая Райли, и просто смеется сквозь слезы десять минут. Не бросила бы его. Горечь волной распространяется по его телу. С ним всегда только так и было. И он плохо себя чувствует. Чимин чувствует себя плохо из-за всего своего срыва из-за того, что обвинял ее, обвинял Юнги, обвинял Райли, обвинял отца, обвинял всех, кого он эгоистично обвиняет, чтобы оправдать свою никчемность, чтобы самоутвердиться, чтобы поднять себе цену и чувствовать себя лучше. Никто не является чистым злом, а в его случае вообще никто не является злом. Не их вина, что он нелюбимый.---
Чимин никогда не думал, как трудно будет выписывать разбегающиеся буквы. Ручка останавливается на бумаге, и он заставляет открыться закрывающиеся глаза, потому что тело болит, и он весь горит. Было трудно заставить бабушку оставить его в покое, потому что она была такой заботливой и нежной, и Чимин снова почти рыдает, потому что он этого не заслуживает. Потому что она не знает, какой он ужасный, она не знает, что он сделал. Холодное ощущение руки Райли в штанах неприятно омывает его, и он вздрагивает, кашляя, когда оно соединяется с языком Тревора в его горле. Шлюха. Он качает головой и начинает писать, слова шаткие, неразборчивые и немного поспешные, но именно так он себя чувствует. Он думает, что будет делать со школой, и пожимает плечами, несмотря на боль. Он не заслуживает того, чтобы ходить в школу, и в любом случае это последнее, что его волнует. Может, можно было бы подойти к Марте, размышляет он, потому что ему негде даже отдохнуть. Чимин глубоко вздыхает и думает об этом, но решает не обращаться к знакомым. Он не хочет никого обременять, не хочет портить жизнь людям. Бремя. Приюты для бездомных — неплохой вариант. Можно было бы поискать себе приют, может, остаться там, пока не он найдет новую работу и, может быть, постоянное место жительства. Он делает небольшую паузу, останавливает перо на странице и думает об этом реалистично, неохотно. Вставать и уходить ночью — значит волновать маму с бабушкой, а быть бездомным зимой — так себе идея. Но затем Чимин качает головой, решительно очищая свои мысли, насколько это возможно, несмотря на сильную головную боль, бьющую в череп. Он не может остаться. Он не может обременять свою семью, он не может больше обременять никого другого. Лучше держаться подальше от всех. Им лучше без него. Он подписывает письмо своим именем, как будто оно может быть от кого-то другого, горько смеется и тихонько встает из-за кухонного стола с рюкзаком на плече и ноющими конечностями. Это совершенно не разумно, Чимин это знает. Уходить посреди ночи — это паршиво и драматично, и Юнги, наверно, посмеялся бы над ним и притащил бы его обратно за ухо. Но Юнги здесь нет. Юнги никогда не будет здесь. Здесь только Чимин, который зне справляется со своей жизнью, и, возможно, это не правильный выбор, но мысли о том, чтобы побеспокоить его бабушку и маму, но от возможности вернуться домой к отцу его подташнивает. Если собирается вселить в людей надежду, а затем разрушить их и бесплатно загрузить свою семью до конца своей жизни, то он предпочел бы не делать этого. Он цепляет письмо под магнит на холодильник, молит о прощении, извиняется и уходит в ночь. Привет, мам. Привет, бабушка. Вы наверно думаете, где я. Так вот я ушел. Не волнуйтесь пожалуйста. Я не хочу, чтобы вы волновались. Спасибо за беспокойство. Я люблю вас. Но если я останусь, я разрушу жизни людей и причиню вам боль, как было со всеми остальными. Люди не просто так не остаются со мной надолго. Все уходят. Рано или поздно вы тоже откажетесь от меня. Так что я ухожу первым. Не ищите меня. Я буду в порядке. Пак Чимин---
Телефон показывает 4:46. Идет дождь, а Чимин идет уже полчаса, но идти ему некуда. Вот на лице приятно холодит, потому что кожа перегрета, и он почти уверен, что лихорадка только ухудшилась, но так же не может быть, потому что он выпил аспирин перед отъездом. Он гадает, стоило ли ему взять с собой еще аспирина. Некуда идти. Нет лекарств. Потрясающе. Он прислоняется к стене глухого переулка, к металлическим ставням над головой или чего-то такого, прячась от дождя. Чимин слишком измотан, чтобы понять, что его окружает. Он медленно засовывает руку в задний карман рюкзака, нащупывает кредитку и скомканные банкноты, которые, как он уверен, поспешно сунула туда его мать, и кивает самому себе. У него есть наличка. Это утешает. Он осторожно оглядывает дорогу, по которой идет. Тусклые уличные фонари. Тишина. Это хорошо. Чимин любит тишину. Он опускается и садится у стены, смотрит на здание позади себя. Оно выглядит достаточно безобидно, поэтому он пожимает плечами и расслабляется, плотно закутываясь в пальто. Холодно, и он чертовски устал. Чимин думает о том, почему ему холодно, когда все его тело словно горит, и мысленно отмечает, что нужно будет купить аспирин, когда он перестанет чувствовать себя размякшим, как желе. Инстинктивно он утыкается коленом в рюкзак, чтобы нащупать пакет с чипсами, который он украл у бабушки в последнюю минуту. Он мысленно извиняется перед ней, когда слышит отдаленное шуршание упаковки внутри. Он почти слышит, как Юнги ругает его, и фыркает, смеясь над тем, какой странной стала его жизнь. Он сидит на неизвестной улице Нью-Йорка в 4:30, ему некуда идти, и ненависть к себе расползается на километры вокруг. Кто бы мог подумать? Чимин закрывает рот рукой в перчатке, чтобы скрыть зевок, яростно смаргивая слезы, когда одно из его первых воспоминаний о Юнги обрушивается на него. Парные варежки. Хорошие были времена. Сила этого воспоминания физически опрокидывает его на бок, и он ложится на гравий, поразмыслив, запихивает сумку под голову и сворачивается в клубок. Ему так холодно, но так тепло, и глаза слипаются, и, может, заснуть на свежем ночном воздухе — плохая, очень плохая идея, но он не может удержаться, только слегка сожалеет, что накричал на отца, потому что он эгоистичный, слабый и опрометчивый, и такой чертовски бесполезный, но он заслуживает всего этого, не заслуживает комфорта. Не заслуживает Юнги. Чимин давится всхлипом сквозь лихорадочный туман и не замечает, когда засыпает, или, может, он, наконец, потерял сознание от истощения последних сорока восьми часов. Он закрывает глаза прямо на гравии и надеется не проснуться.
