8.1
22 января 2024 г., 18:00
Ноябрь 2013
Понедельник, 11-е, 16:45
Нью-Йорк, США
Голоса. Это первое, что замечает Чимин.
Неразборчивые. Далекие. Перемешавшиеся.
Вторым он замечает то, что его шея жутко болит.
— Юнги, — хрипит он, поднимая мокрую руку, чтобы потереть лицо, потому что чувствует себя вспотевшим и мерзким, а глаза как будто так склеены, что не открываются. — Юнги?
Голоса резко обрываются.
Чимин качает головой и всхлипывает, потирая лоб, когда медленно начинает чувствовать боль в костях. Конечности адски болят, а руки еще и трясутся.
Все вокруг такое теплое, влажное и липкое.
— Юнги, — он снова выдыхает, словно молитву, и убирает челку с глаз. Он трет глаза, пытаясь открыть их, но это так тяжело, и он чувствует себя таким вялым. — Я…
— Вот черт, он живой, — резко обрывает его девичий голос где-то справа, но звучит далеко, как будто под водой. Или, может, это потому, что он просто так измотан.
Чимин замирает.
Тут же прекращает двигаться и как можно старательнее прислушивается сквозь туман растерянности. Вокруг него тишина, и темнота за его веками несколько успокаивает.
Но, пытаясь думать сквозь растерянность, он никак не может вспомнить, где он.
Заставляет имя Юнги замереть на кончике языка.
Он уснул на улице.
Он сбежал из дома.
Он уснул на улице, а теперь вокруг него какие-то люди.
Внезапная паника, пронизывающая его затуманенный разум, даже немного смешна. Она достаточно сильна, чтобы ее заметить, но недостаточно сильна, чтобы привести его в чувство.
И голова такая тяжелая.
— А точно живой? — Этот голос другой, мальчишеский, с сильным акцентом, и Чимин зажмуривается, опуская руку вниз, чтобы схватиться за грудь, потому что тяжелая грусть ничуть не утихла. Теперь он еще и напуган, и его сердце сжимается.
Рубашка сильно прилипает к коже из-за чего-то похожего на пот, и Чимин съёживается.
— Он вроде что-то простонал, — спокойно подтверждает девушка. — Что-то сказал, я слышала.
Парень в ответ цокает языком, и голоса снова стихают.
Ладно.
Чимин уснул на улице.
Теперь вокруг него говорят какие-то люди. И поверхность под ним смутно начинает напоминать твердый асфальт тротуара.
Черт.
Он осторожно протягивает свободную руку, болезненно сжатую в кулаке на футболке, и чувствует свободное место возле ноги, надеясь, что люди не заметят, потому что он не хотел бы подниматься, чувствуя себя полумертво и крайне дерьмово.
Простыни. Колючие, совсем не мягкие, но все же простыни.
— О нет, — шепчет Чимин, комкая простыню в руке, проверяя ее реальность. Это точно не тротуар.
Он в чьей-то кровати.
Чимин немного поворачивает голову — достаточно, чтобы, как он надеется, сделать это незаметно — и пытается как можно лучше оглядеться вокруг, ни во что особо не вглядываясь, потому что он напуган и перегрет, а когда его это беспокоит, ему действительно грустно.
И тут люди.
Воздух неподвижен, наполнен тишиной, за исключением слабого поскрипывания где-то далеко; пахнет чем-то незнакомым, густым и почти удушающим.
У Чимина болит мозг.
Да у него вообще все болит.
И он очень голоден.
— Да посмотрите же, он не спит, — снова встревает девушка, и на этот раз Чимин улавливает слабый намек на английский акцент, которого раньше не замечал из-за своей вызванной сном комы. — Ну правда.
— Не трогай его, — рявкает третий голос, хриплый, резкий. От этого Чимин чуть не вздрагивает. Парень. Определенно американец. — Не знаю, что с ним не так…
— Лихорадка, — невозмутимо произносит Парень с Акцентом, и его голос кажется более далеким, чем раньше, но, возможно, это снова ускользает из головы Чимина. Он так устал. — Он горит.
— Может, это что-то венерическое. Вот подцепите вы что-нибудь, и кирдык вам.
Чимин почти усмехается и мечтает открыть глаза, потому что хочет видеть, но у него нет сил, чтобы открыть глаза. Или сосредоточиться. Он чуть не дергает ногой в отчаянии, когда мозг напоминает ему, что он ничего не заслуживает.
Ему это сейчас не нужно.
— От прикосновения венеричкой не заразишься, — настаивает Парень с Акцентом, и кровать у его ног прогибается, Чимин чувствует слабое прикосновение к ляжке. Он почти просит его отвалить, потому что не хочет, чтобы к нему прикасались случайные незнакомцы. — Видишь?
— Ты такой странный, Трэ, — усмехается девушка, но все же коротко смеется, и Парень с акцентом — Трэ — вторит ей.
Прикосновение пропадает. Как и смех. Чимин вздыхает с облегчением.
Молчание длится от силы секунд пять.
— Ладно. — Это снова девушка. Вдумчивая. Взволнованная. — Но долго он еще будет в отключке?
— С такой высокой температурой — я даже думать не хочу, — огрызается третий голос, и Чимин чувствует себя ужасно, потому что он снова кого-то обременяет. Его сердце замирает. — Но если он не проснется до ночи, я его вышвырну.
Снова тишина. Он чувствует себя задушенным. И перегретым.
Он в чьей-то кровати.
В кровати одного из тех, кто зол на него.
Он ужасен буквально во всем.
Слеза скатывается по виску, прежде чем он успевает сдержаться, он и зажмуривается. Он отказывается плакать, потому что пытается притвориться мертвым.
Тишина сохраняется еще пару минут — достаточно долго, чтобы Чимин немного ослабил бдительность и расслабился в постели, потому что вокруг него незнакомцы и загадочные кровати по бокам, он все еще ужасно усталый, и тело как будто раскисло. Усталость так глубоко проникла в кости, что Чимин уверен, что в этот момент она могла быть его сутью.
Далекий скрип усиливается, и он прислушивается к нему, позволяя усыпить себя.
---
Он почти снова заснул. Почти.
— Кто-нибудь проверял его сумку? — Третий Голос тихо пробивается сквозь дымку в его мозгу, и Чимин почти стонет, потому что он так измотан, но никто не может просто помолчать. — Ну типа, что там в ней?
— Не наше дело, что там, — растягивает девушка, немного запинаясь. — Наверное, обычные пожитки бездомного.
— Он не выглядит бездомным. Посмотри на одежду. — Третий голос с отвращением фыркает, и Чимин почти просит его замолчать и дать ему поспать. Он слишком устал, чтобы так себя ненавидеть. Ни на что не хватает энергии. — Наверное, какой-нибудь мажор.
— Это не объясняет, почему он полумертвым валялся на улице, — бормочет Трэ, после чего слышится какой-то шлепок.
Третий Голос снова усмехается, и пол резко скрипит. Чимин вздрагивает, сонно прислушиваясь к звукам, похожим на внезапные тяжелые шаги, пересекающие всю комнату.
— Не надо, чувак, — стонет Трэ.
— Надо хотя бы проверить, — рявкает Третий Голос, и в тишине раздается звук расстегивающейся молнии. — Если у него там какие-то наркотики или еще что, Донни нам бошки оторвет, а я не готов умереть из-за какого-то пацана, которого здесь даже не должно быть.
Чимин уже немного проснулся и теперь внимательно слушает звук чего-то глухо падающего на землю, за которым последовало несколько слабых ударов. Он растерян, и от этого еще хуже, потому что сердце падает все ниже и ниже с каждой проходящей минутой, с каждым ударом.
Что-то не так.
И он не думает, что у него хватит силы воли справиться с этим, когда он не может полностью справиться даже с самим собой.
— Это что за хрень? — рявкает Третий Голос, и что-то еще падает на пол.
— Явно не наркотики. — Трэ неодобрительно цокает языком, и Чимин практически слышит, как он закатывает глаза, даже если не может этого видеть. — Положи его сумку на место. Мы не придурки.
— Ну ты-то нет, — говорит Третий Голос серьезно, немного фыркая. — Я ничего не должен этому пацану.
Его вещи, вдруг понимает Чимин. Его вещи.
Его книга.
— Ты просто злишься, Мик, — вздыхает девушка и резко добавляет: «Хватит!», — когда звук разрываемого пакета наполняет воздух. Мик громко смеется и замолкает, противно что-то жуя.
— Да ладно, халявные же чипсы.
Чимин слабо, но возмущенно стонет.
Его еда.
Наступает тишина, прерываемая только тем, что Трэ выдыхает что-то вроде «Вот же мудак», прежде чем Мик снова начинает говорить, громко жуя, и это немного грубо.
— Сказал же, что он не бездомный. Бездомные не таскают с собой всякие книги.
— Прекрати рыться в его вещах! — ноет Трэ, и Мик издает тихий звук, все еще жуя, как будто он совершенно точно не собирается прекращать. — Я серьезно. Это ужасно грубо.
— Где угодно, но не в Америке, — громко гогочет он, и Чимин пытается немного успокоить дыхание, потому что начинается паника, и он не знает, что делать. Он собирается обратить на себя внимание, чтобы его сумку больше не трогали. — Может быть, в Исландии или еще где-нибудь, но не здесь.
— Я голландец, Микки.
— Один хрен, — рассеянно говорит Мик. Почему он отвлекся? У Чимина вот-вот случится паническая атака. — Да этот пацан китаец. Посмотрите, что здесь написано, — пауза, а затем: — Для Пак Чимина. Кто, черт возьми, называет своего ребенка Паком?
Его книга.
С Чимина хватит.
Он быстро, резко открывает глаза, на кончике языка вертится протест. Он ненадолго осматривает расплывчатый белый потолок.
А потом вздрагивает, потому что комната светлее, чем утешительная тьма за его веками. Он почти сразу накрывает глаза ладонями и издает тихий стон.
— О боже, — выдыхает девушка, и Чимин издает очередной стон, потому что его внезапно начинает убивать головная боль. — Мик.
— Что это вообще за хрень? — Мик не обращает на нее внимание, а Чимин трет глаза, надув губы, потому что ему так больно, а кто-то роется в его сумке. — Альбом? Что это за парень вообще? «От Мин Юнги», что…
Хватит.
— Прекратите, — скулит Чимин тихим и хриплым голосом. Он неловко понимает, как сильно хочет пить. В горле пересохло. — Перестаньте.
Мин Юнги, отзывается эхом его мозг, и он решительно смахивает слезы, потому что это больно, ему слишком больно для этого прямо сейчас, слишком сильно для него.
И кто-то трогал его книгу.
— О боже, он жив, — шепчет девушка, и он неохотно поворачивает голову на голос, от этого движения его плечи пронзает острая боль. — Я же говорила…
— Никто не говорил, что он умер, Ханна, — хихикает Трэ, но Чимин только качает головой, его глаза наполняются слезами, от которых его головная боль немного усиливается.
— Перестаньте, — повторяет он, пересохшее горло перехватывает дыхание. Он снова качает головой, потому что его эмоции вырываются наружу сразу, и это смущает. — Не трогай мою книгу.
По комнате разносится громкий удар, и Чимин вздрагивает и скулит, когда Мик насмехается над ним.
— Вот. Никто больше ее не трогает.
— Мик, отвали, — резко говорит Трэ, а затем раздаются шаги, и чья-то рука успокаивающе потирает больное плечо Чимина, достаточно мягко, чтобы он не вздрагивал, но достаточно нежный, что он хочет, потому что он этого не заслуживает. — Дыши, приятель.
Чимин пытается подчиниться, тяжело вздыхает, но в итоге всхлипывает и открывает глаза, чтобы раскинуть руки Мика, насколько он может судить.
Его книга.
Он крепко зажмуривает глаза.
— М-моя книга, моя… хочу…
Наступает тишина, нарушаемая только торопливыми легкими шагами и протестующим звуком Мика, но Чимину все равно, Чимину, черт возьми, все равно, он просто хочет назад свою книгу. Книга нужна ему как воздух.
Он хочет Юнги.
Ему нужен Юнги.
— Держи, — говорит Ханна, но Чимин толком не слышит ее, а только концентрируется на ощущении твердой грубой обложки книги, когда ее кладут ему на колени с настойчивостью, за которую он благодарен этим людям. Он берет ее в руки и крепко обнимает, поднимаясь вперед, чтобы сесть, чтобы лучше ухватиться за книгу, потому что он чертовски устал и напуган.
— Не трогайте ее, — воет он со слезами на глазах и смутно чувствует прикосновение чьих-то пальцев к волосам. Представляет, что это Юнги. — Никогда не трогайте ее!
— Больно надо — огрызается Мик, но сразу замолкает, и Чимин рад этому, потому что он так сильно ненавидит себя за то, как сильно ему нужен Юнги, ненавидит себя за то, что ищет его в комнате, полной незнакомцев. Куда уж больше самоненависти.
— Дыши, — напоминает ему Трэ, и он позволяет краям книги вонзиться в голые руки, делая прерывистый вдох через рот. Все так болит, и он так напуган. — Давай же. Дыши.
Чимину хочется рыдать, потому что он пытается. Он очень старается, почему никто не видит, что он старается.
Он старается изо всех сил.
Пальцы в волосах теперь двигаются немного быстрее, впиваясь в кожу головы с определенной целью, как будто человек пытается физически вселить в него спокойствие. Это помогает так себе, но Чимин все равно позволяет, потому что слишком измучен и побежден, чтобы протестовать.
Книга надежно прижата к его груди, и он чувствует смутное утешение и пытается перестать плакать.
— Пошли, — шипит откуда-то Ханна, и она снова звучит издалека, потому что в ушах с удвоенной силой нарастает шум, и все кажется туманным. — Ты его пугаешь.
— Да что я сделал-то?! — огрызается Мик, но торопливые звуки скрипа пола все равно прорывают тишину.
Быстрые шаги.
Дверь захлопывается громче, чем хотелось бы, и Чимин вздрагивает от этого звука, сдерживая всхлип. Он крепче прижимает книгу к груди и скрещивает ноги, потому что все чертовски болит, и он в ужасе.
Пальцы все еще остаются в его волосах.
— Прости за это, — тихо бормочет Трэ откуда-то сверху, и тут что-то движется, а затем на его матрас что-то опускается. — Испугался?
Чимин ничего не может ответить из-за сухости во рту, но слегка пожимает плечами, сам не зная, да это или нет.
Он трясущимися пальцами ощупывает обложку книги. Она в порядке. И он в порядке.
— Мик иногда невыносим, — с отвращением щелкает языком Трэ, похоже, довольный реакцией. Его акцент странно успокаивает и заставляет шум в ушах поутихнуть. — Но все в порядке. Он ушел. Можешь открыть глаза, если хочешь. — Трэ мягко потирает кожу его головы, прежде чем полностью убрать руку. — Только не бойся, хорошо?
Чимин тяжело сглатывает и машинально кивает, не желая злить его, потому что не может не бояться. Он голоден и хочет пить, и он не знает, где находится.
Ему слишком жарко. Он растерян. Испуган.
Должно быть, это видно по его лицу, потому что Трэ тихо смеется, нежно похлопывая его по плечу, и Чимин почти вздрагивает, но в последнюю минуту замирает, потому что не хочет быть грубым.
— Я не причиню тебе вреда, если ты этого боишься.
Все так говорят.
Чимин заставляет себя еще раз кивнуть, пытаясь дышать. Почти говорит Трэ, что он неправ.
Ты бы так себя не вел, если бы узнал, что я сделал.
— Так что, если хочешь, — голос Трэ становится расслабленным, даже игривым, как будто он пытается заставить его чувствовать себя лучше. Он не заслуживает ничего из этого. — Можешь осмотреться. Я не такой уж и страшный.
Чимин давится хриплым смехом, тихим и побежденным, но от этого у него болит горло. Смех причиняет боль.
Все вокруг причиняет боль.
— Ну или нет, ничего страшного, — звучит он понимающе. Чимин почти говорит ему перестать быть милым, он этого не заслуживает. — Я понимаю, правда. Проспав целый день, еще и не так себя почувствуешь.
Целый день.
Целый день?
— Ну то есть, я так думаю. Ты вроде как спал, когда я нашел тебя. Сколько ты там пролежал?
Чимин тяжело сглатывает. Он понятия не имеет, и это пугает его до глубины души.
— Я слишком много спрашиваю? — Трэ легко смеется, снова похлопывая его по плечу. Чимин хочет согласиться, но молчит. — Прости за это. Я просто хочу убедиться, что ты чувствуешь себя в безопасности.
Чимин упирается языком в щеку и слегка проводит пальцами по обложке книги.
Он в безопасности.
— Но ты особо ничего и не говоришь. — Он почти слышит, как Трэ дуется, и хочет извиниться, потому что не хочет разочаровывать, но ничего не говорит. — Поэтому я и болтаю. Хочу тебя раскачать.
Вместо ответа он кивает.
— Отлично! — счастливо говорит Трэ. Чимину нравится делать людей счастливыми. — Я Талбот, мне двадцать. Я из Голландии! Здесь все зовут меня Трэ. — Он звучит как будто грустно, но это проходит в мгновение ока. — Но называй меня как хочешь!
Чимин снова кивает и распрямляет ногу, которая уже теряет чувствительность.
— А тебя как зовут? Только честно!
Ну конечно.
Он открывает рот, чтобы выдавить из себя какой-то ответ, и морщится, когда чувствует, насколько пересохло во рту. Губы потрескались, а горло саднит.
— Я… — Он сглатывает, чуть ослабляет хватку на книге и заставляет себя открыть глаза, но они так болят и устали, что ощущаются как будто склеенными. Он даже не знает, откуда взялись у него силы, чтобы сидеть самостоятельно. — Воды.
— Воды? Странное имя, — подтрунивает Трэ — Талбот, но вес на кровати тут же пропадает. Он встал, отмечает Чимин. — Ладно, я быстренько схожу за водой. Никуда не уходи.
Он хочет сказать, что и пошевелиться не может, но слова замирают на кончике языка.
Вместо этого он кивает.
Шаги удаляются, и он прислушивается к ним, прислушивается к тому, как открывается и закрывается дверь, мягче, чем раньше, и выдыхает воздух, который, как он сам не знал, застрял у него в горле.
Он один. В безопасности. И больше никому не причинит вреда.
Хорошо.
Чимин медленно убирает одну руку с книги и трет глаза, крепко сжимая книгу другой рукой, словно спасательный круг. Расчетливыми движениями вытягивает ноги перед собой, испускает тихий стон, потому что это так больно, и все тело болит.
— Юнги, — бормочет он, сильнее растирая глаза и сдерживая льющиеся слезы, потому что он слишком устал, чтобы плакать. Он слишком устал, чтобы жить.
Слишком устал, чтобы любить Мин Юнги.
Чимин медленно протирает глаз кулаком по глазу и слегка приоткрывает его, на пробу, сдерживая дрожь, потому что все по-прежнему слишком яркое, размытое и давящее.
Он почти закрывает глаз, но в последнюю минуту берет себя в руки, потому что не может вечно оставаться во тьме. Должен же он когда-нибудь открыть глаза.
В темноте небезопасно.
Свободной рукой Чимин крепче сжимает книгу, пальцы почти болезненно впиваются в нее.
Зрение возвращается не сразу, и он немного надувает губы, сильнее потирает глаза и вздыхает с облегчением, когда подавляющее ощущение яркости немного утихает. Все по-прежнему размыто, и глаза болят и ноют от усталости, но держать их открытым — это маленькое достижение, и Чимин позволяет себе это.
Комната маленькая и квадратная, с аккуратно побеленными стенами и маленьким квадратным окном справа от него. Чимин замечает красивые, кружевные голубые шторы.
Ему нравится голубой. Его книга голубая.
Как и простыни, на которых он сидит.
Бело-голубые. Цвет мира и спокойствия.
Он лениво осматривается и приходит в смятение когда замечает содержимое своего рюкзака, разбросанное по полу. Он пытается открыть второй глаз, когда дверь мягко распахивается. Он как всегда глубоко погрузился в свои раздумья, ничего вокруг не замечая.
— Ох, — тихо говорит Трэ — Трэ? — Я тебя напугал?
Трэ. Это точно он. Его акцент ни с чем не спутаешь.
Чимин в ответ качает головой и осторожно пытается сменить испуганное выражение лица на что-то более расслабленное, потому что, может, он и не заслуживает гостеприимства или заботы, но он не полный мудак. Ему удается улыбнуться.
Первое, что он замечает: Трэ… высокий.
Вторым он замечает большой слегка пожелтевший синяк на его щеке.
— Ты в порядке? — спрашивает Трэ, наклоняясь, чтобы миновать дверной проем, и все равно его копна взлохмаченных волос касается верхней балки.
Он закрывает за собой дверь ногой, балансируя с водой в руках, и направляется к кровати, к Чимину, которому наконец удалось открыть оба глаза. — Вижу, ты проснулся.
Чимин мычит и слегка пожимает плечами, чтобы не выглядеть совершенно безразличным, чтобы не выглядеть грубым. Или неблагодарным.
— Хорошо, что ты проснулся, — добродушно смеется Трэ и осторожно садится на край кровати, одним быстрым движением с улыбкой срывая упаковку с пакета бутылок. — Все думали, что ты умер.
— Я не умер, — хрипло шепчет Чимин, вздрагивая, когда его голос прерывается на середине предложения, Трэ только звонко смеется, поэтому он не зацикливается на этом. Он останавливается на слове «все» в фразе Трэ и гадает, сколько людей он обременяет.
— И это очень хорошо, — Трэ, кажется, не замечает, как резко поникло его лицо и на глаза навернулись слезы, потому что он занят бутылкой. — Воды?
Он еще спрашивает.
Чимин молча кивает, внезапно остро ощущая сухость в горле, которую до этого он в основном успешно игнорировал. В горле сухо, и от этого ощущения его слегка тошнит, но туман не рассеивается.
Тре мягко улыбается и сует бутылку ему в руку, после чего замолкает и накрывает руки Чимина своими, открывая для него крышку.
Это приятно, и Чимин хочет поблагодарить его, но ощущение холодной кожи на коже сбивает его с толку, и он едва удерживается от желания попросить перестать к нему прикасаться.
— Держи, — говорит Трэ, усмехаясь, когда Чимин трясет головой, чтобы немного прояснить сознание, развеять тревогу, и жадно подносит бутылку ко рту, почти слишком быстро, но он никогда в жизни не хотел пить так сильно. — Ну вот.
Холодная вода, омывающая горло, — это самое приятное облегчение, которое Чимин чувствовал за долгое время, и его мозг не упускает возможности сказать ему, что это чертовски жалко.
Он прекрасно это понимает.
— Еще? — с любопытством спрашивает Трэ, уже держа в руке крышку второй бутылки, когда Чимин заканчивает залпом допивать первую. — Вот еще есть.
— Нет. — Чимин качает головой, вздыхая с облегчением, когда горло перестает гореть, как будто что-то изнутри режет. — Но спасибо.
— Не за что. — Нежная теплая улыбка. — Как ты себя чувствуешь?
Чимин медленно моргает и на пробу осматривается. Его мозг все еще немного затуманен, а тело похоже на сломанный обогреватель, но теперь его глаза определенно открыты, и он уверен, что не упадет совсем, если попытается встать.
Часть его не хочет пытаться.
— Лучше, — тихо отвечает он, протирая глаза и хватаясь за пустую бутылку только для того, чтобы немного заземлиться.
— Тебя все еще лихорадит? — любезно спрашивает Трэ, ненадолго прижимая руку ко лбу Чимина, и он почти просить его не быть таким добрым. Он не заслуживает, черт возьми, не заслуживает. — Ага, — кивает он сам себе. — Лучше, чем раньше.
— Да. Спасибо. — Чимин медленно кусает губы, прижимая книгу ближе к себе, потому что это вдруг становится невероятно неловко. — За… за то, что не оставил меня на улице.
Он вздрагивает сразу, потому что что, если Трэ не забрал его с улицы, что, если это был кто-то другой.
По-видимому, в этом доме живет несколько человек. Он такой тупой.
Как же неловко.
Он настоящая обуза.
— Да кем бы я был, если бы оставил тебя там? — просто говорит Трэ в ответ, снова улыбаясь той доброй улыбкой, от которой в уголках его зеленых глаз появляются морщинки, и это лишь немного успокаивает Чимина, потому что он совершенно этого не заслуживает. Наверное, он должен был обезвожить себя и умереть. — Так что, скажешь, как тебя зовут?
— А? — Чимин тупо моргает, в этот момент книга сокрушительно впивается ему в грудь, а другой рукой крепко он сжимает бутылку. Слезы жгут глаза и он так устал, но надеется, что Трэ не заметит этого, потому что он не плакса и не собирается тут рыдать. — Ч-чимин.
— Чимин?
— Меня так зовут, — медленно выдыхает он, вздыхая с облегчением, потому что Трэ этого не заметил. — Меня зовут Чимин.
— Отличное имя! — Трэ лучезарно улыбается, ставит коробку на кровать рядом с собой и опирается на ладони, чтобы посмотреть на Чимина. Взгляд внезапно становится изучающим. Тревога Чимина взлетает до небес, потому что он сделал что-то не так. — Скажи, пожалуйста, почему ты спал у нашего дома?
Чимин тяжело сглатывает.
Он ждал этого вопроса, но понятия не имеет, как ответить на него.
— Если я лезу не в свое дело, можешь не отвечать, — отмахивается Трэ, проводя рукой по волосам, но не отводит взгляда от Чимина. — Но лучше бы, конечно, ответить. Через несколько дней на улице начнется ливень, и я хотел бы знать, есть ли тебе куда пойти.
— Я… — Теперь он снова готов заплакать, а а тревога снова зашкаливает. Чимин ненавидит дождь. — Да все нормально.
— Я не об этом спросил. — Трэ качает головой, и он такой тупой, сколько можно тупить. — Я спросил, есть ли тебе куда пойти.
Врать бесполезно, и есть что-то в Трэ, отчего соврать невозможно, как будто он видит его насквозь, и Чимин не понимает, причиняет ему это неудобство или нет. Он даже не знает этого парня.
— Нет. — Он качает головой, крепче сжимая книгу. — Некуда.
— Ох, — грустно бормочет Трэ, и сердце Чимина замирает. Он хочет попросить его не грустить из-за этого, что он отстой и сделал это сам с собой. Но он ничего не говорит. — Это нехорошо. Дождь довольно сильный, и тебе небезопасно оставаться здесь. — Его голос становится тихим, как будто он говорит сам с собой.
— Я же сказал, что все нормально.
— Если попадешь под ливень, ничего нормально не будет. — Трэ качает головой, глядя в потолок, задумчиво нахмурив брови. — Уверен, мы сможем укрыть тебя здесь, по крайней мере, пока штормовое предупреждение не отменят.
— Нет, я же говорю… — Чимин одним быстрым движением сбрасывает ноги с кровати, подталкиваемый внезапной паникой от того, что он больше ни секунды не может быть обузой для этих людей. — Все в порядке. Все нормально.
— Ты же болен, ты не можешь…
— Нет, я серьезно. Я справлюсь, не волнуйся. Пожалуйста, — добавляет Чимин. — Не волнуйся обо мне.
Наступает тишина, и он избегает взгляда Трэ, пытаясь встать, не упав. Ноги все еще подкашиваются, и он напуган, поэтому прижимает к себе книгу чуть крепче, если это вообще возможно.
Будет буря, и ему некуда идти, и он даже стоять не может.
Нежная рука на его плече насильно вырывает его из мыслей, и Чимин чуть не вздрагивает, ужасно чувствуя себя, когда Трэ смотрит на него извиняющимся взглядом. Он такой высокий и возвышается над Чимином сантиметров на тридцать.
— Прости, что напугал.
— Ты не напугал, — бормочет Чимин, отшатываясь назади садится на кровать, потому что что еще он может сделать — только быть неудачником. — Извини.
— Не надо извиняться, — отмахивается Трэ и садится рядом, мельком поглядывая на него краем глаза. — Тебе пока не обязательно уходить. Было бы не по-человечески выгнать тебя в бурю.
— Я не могу остаться. — Слезы текут по его лицу, и он поспешно смахивает их, потому что не хочет жалости. — Я и так достаточно тебя помешал тебе, я не могу…
— Ты все время просто спал в кровати, — фыркает Трэ, указывая на кровать, на которой они сидят. — Все нормально. Не расстраивайся.
— Я не… — Чимин замолкает, думая, почему он пытается открыть свою душу этому совершенно незнакомому человеку. Никому не интересна его жалкая слезливая история. — Я просто не хочу оставаться дольше, чем нужно…
— В любом случае, здесь тебе небезопасно оставаться, — бормочет Трэ, кивая в знак согласия, и Чимин хочет спросить его, что это значит, но предпочитает не делать этого. Ему теперь нигде не безопасно. Его все ненавидят. — Но я не могу отпустить тебя сейчас, поэтому…
— Да я не против.
— Я бы тебя отпустил. — Трэ проводит рукой по лицу и слегка улыбается, как будто он человеческое воплощение теплоты. Человек, которого Чимин действительно не заслуживает. — Но не могу позволить тебе умереть.
А я бы этого хотел.
— Ну ладно, — пожимает плечами Чимин, рассеянно потирая обложку своей книги, и резко замирает, когда Трэ указывает на нее, хочет внезапно спрятать ее и, может быть, поплакать в нее.
— Что это?
— Э-э. — Его мозг немного тормозит. — Это… мое, — коротко шепчет он.
— Правда? — Трэ слабо улыбается. — Круто.
— Ага, — Чимин выдавливает из себя легкую улыбку, совершенно пораженный мягкостью Трэ, потому что после этого тема полностью меняется.
Он сейчас не в том психическом состоянии, чтобы говорить о Юнги. Не факт, что когда-нибудь он будет в подходящем для этого состоянии.
Комната погружается в тишину, и вместе они слушают звук дождя, который начинается за маленьким окном. Чимин почти физически вздрагивает при мысли о том, чтобы выйти на улицу в дождь.
— Сильный, — хмыкает Трэ, снова опираясь на ладони. Привычка, наверно. — Сильный дождь.
— Да уж, — бормочет Чимин, грустно потирая лицо, потому что он такая обуза, что это смешно. — Извини, что навязываюсь твоему дому, — добавляет он, чтобы боль в груди немного утихла.
Он просто очень беспокоится.
Трэ поворачивается, чтобы посмотреть на него краем глаза, и тихонько, горько смеется.
— Это не мой дом.
— Оу. — Чимин тяжело сглатывает, проклиная себя за то, что был таким чертовски тупым. — Прости. Я просто предположил.
— Все в порядке, правда. — Трэ отмахивается от него с легкой улыбкой, но теперь скорее грустной, чем нежной, и Чимину так жаль, он не знает, что сделал не так. — Это разумное предположение.
— Ну, я… — Он снова сглатывает. — Извини, что навязываюсь этому дому. Могу я извиниться перед владельцем, прежде чем уйти?
Низкий горький смех теперь звучит громче.
Это немного пугает.
— Я бы предпочел, владелец тебя не видел, если ты не против. — Голос Трэ низкий, почти шепот, и Чимин внезапно сходит с ума от страха.
— Что это зна…
— Неважно, — смеется Трэ, похлопывает его по плечу и извиняется себе под нос, когда Чимин немного вздрагивает. — Ты просто оставайся здесь, пока буря не уляжется, а потом мы что-нибудь придумаем.
— Это совсем не обязательно, — выпаливает Чимин, немного придвигаясь к кровати, потому что это слишком мило, и он хочет умереть. — Правда, как только буря уляжется, я исчезну. Я не… — Слова вырываются прежде, чем он успевает подумать: — Я этого не заслуживаю, правда.
Трэ молчит добрых десять секунд, прежде чем ответить. Он поворачивается, чтобы как следует взглянуть на Чимина и словно пытается его понять.
Это нервирует. Внимание вообще нервирует. Он хочет умереть.
— Заслуживаешь? Ты этого не заслуживаешь? — Тон Трэ становится резким, слишком резким, и сердце Чимина сжимается, потому что он опять всех вокруг злит.
Его напряженное, почти испуганное молчание служит своего рода ответом, потому что Трэ смеется, дважды качает головой, словно не может поверить в то, что слышит.
Как будто он идиот.
Когда он снова говорит, это неожиданно и немного пугающе одновременно, и полностью сбивает Чимина с толку, отчего он немного хочет плакать.
— Ты хотя бы хочешь знать, где ты сейчас находишься?
Чимин тяжело сглатывает.
Он вообще не представляет себе, где он.
Хорошо бы в Нью-Йорке.
Он кивает в ответ. Трэ смеется, снова трет лицо.
— Ты в публичном доме, вот где ты, — говорит он низким, мрачным голосом, и дыхание Чимина останавливается, хотя он понятия не имеет, что такое публичный дом.
Это не похоже на место, где происходит что-то хорошее.
— Ты в месте, где люди охотно продают свои тела богатым мудакам за деньги, и я, очевидно, тоже. — Трэ снова смеется, и в свете флуоресцентной лампы его зеленые глаза вспыхивают чем-то опасным, как будто эта тема выводит его из себя. Чимин хочет сбежать как можно быстрее. — Почти каждый день. И у нас есть крыша над головой и еда. И все это после того, как мы позволяем этим людям к себе прикасаться.
— Я… — Чимин не понимает, что происходит, и как они пришли к этой теме, не хочет ничего говорить, но Трэ чисто не дает ему ничего сказать.
— Так что даже если у таких отвратительных людей, как все мы здесь, могут быть какие-то деньги и своя кровать, без разницы, что ты натворил, ты точно не можешь сказать, что не заслуживаешь иметь свой уголок.
— Ты не знаешь, что… — Чимин качает головой и судорожно выдыхает, чтобы сдержать всхлипы, подступающие к горлу, потому что он напуган, а это уже слишком. Он просто хочет сделать перерыв.
Он просто хочет хоть раз не запутаться.
— Что ты сделал? — Трэ фыркает и отмахивается от него. — Это хуже, чем незаконно спать с людьми за деньги? Это хуже, Чимин?
Ощущение холодной руки Райли охватывает ноги, и он вздрагивает, громко вздыхая сквозь слезы, текущие по лицу водопадом сожалений и разбитых эмоций. Он болезненно впивается пальцами в книгу, стараясь сдержать слезы.
Трэ, кажется, это замечает, потому что Чимин слышит, как он тихо вздыхает, а затем нежно похлопывает его по плечу.
— Это было слишком, — тихо говорит он. — Прости.
— Я… — хнычет Чимин сквозь слезы, слишком измученный, чтобы попросить его убрать руку, не знает, что он пытается сказать, пока это не сорвется с его губ, и он тут же пожалеет об этом. — Я тоже позволяю людям прикасаться ко мне, и я не… я не заслуживаю…
Комната погружается в тишину, а пальцы Трэ все еще потирают ткань рубашки на его плече.
«Нет», — его мозг воет, — «зачем еще людям рассказывать, что ты гребаная шлюха».
Голос Трэ становится тихим, когда он прерывает его, мягче, чем раньше, но немного ругающе и как будто не замечая того, что он сказал:
— Парень, ты сбежал из дома?
Чимин всхлипывает, с неверием глядя на него, потому что как он узнал? Он настолько очевидно облажался? Что его выдает?
Трэ, кажется, уловил что-то в отсутствии ответа, что-то вроде утверждения, потому что он трет лицо, ругается себе под нос и встает с кровати.
— Ты хоть понимаешь, как здесь опасно? — рявкает он, взъерошивая волосы в каком-то раздражении, и Чимин хочет извиниться, потому что он снова кому-то помешал, а он никогда и никого не хотел обременять.
Надо выбираться отсюда.
— Ты даже не представляешь, насколько здесь опасно, — как заведенный Трэ, пересекая комнату в два шага, и торопливыми движениями запихивает разбросанную одежду Чимина обратно в рюкзак, и кажется, что он зол.
Почему все всегда такие злые.
— Если тебя здесь кто-нибудь застукает, ты хоть представляешь, какие у тебя проблемы будут?
— Извини. — Чимин трет свои заплаканные глаза, хочет закричать, что он не хотел попадать сюда, где бы ни было это место, но его голос кажется забитым, и он снова кого-то умудрился разозлить. Он хочет умереть.
Трэ поднимает с кровати две брошенные бутылки с водой, бросает их поверх одежды и снова застегивает молнию.
— Как только дождь прекратится, ты пойдешь домой, понял?
— Я не могу! — смущенно выкрикивает Чимин, закрывая лицо рукой и повторяя в голове имя Юнги, как молитву, и так ненавидя себя за это. — Я не могу, они меня видеть. Я… — Его голос прерывается, и он слегка всхлипывает. — Я отвратителен.
Трэ бросает рюкзак к изножью кровати и сердито вздыхает, и Чимин знает.
Он знает, как с ним трудно. Достаточно трудно, чтобы разозлить совершенно незнакомого человека.
Дальше падать некуда.
— Ты знаешь, что случилось, когда я сбежал из дома?
Чимин поднимает голову и смотрит на Трэ, который возвышается над ним с опущенными плечами, и у него пересыхает в горле. Даже его побег сделал кому-то плохо.
Умри уже, кричат голоса в его голове, и он судорожно выдыхает, смущенно уставившись на свои колени.
Трэ не особенно беспокоит отсутствие ответа, и он все равно продолжает, хочет Чимин того или нет.
— В начале все это хорошо. Я тоже думал, что мои родители видеть меня не хотят. Боже. — Он горько смеется, бормочет что-то на языке, которого Чимин не знает, и это его пугает. — Я думал, со всем справлюсь. Мне было семнадцать. Сколько тебе лет? Лет шестнадцать?
— Восемнадцать, — выдыхает Чимин. Слишком большой поток информации поджаривает.
— Ладно. Восемнадцать. — Трэ снова садится на кровать и грубо трет лицо. — Смотри, парень. Я, очевидно, не знаю тебя, а ты не знаешь меня, но поверь мне, когда я говорю, что одному быть опасно. На меня напали, а потом продали.
Продали.
Чимин смотрит на него широко раскрытыми глазами, с отвисшей челюстью, и Трэ искренне смеется над ним. Наверное, он выглядит ужасно глупо.
— Да-да. Продали в эту американскую сеть проституции. Торговля людьми и все такое прочее.
Чимин давится собственным дыханием, ненавидит себя за то, что влез в историю о чужой боли, если это означает, что он может игнорировать свою собственную на несколько блаженных секунд.
Он ненавидит себя.
— Понимаю, — мычит Тре. — Товар. Так называют таких, как я. Незаконные объекты.
Объекты.
Грудь Чимина непривычно вздрагивает от волнения, и он не знает почему.
Может быть, потому что он и сам объект.
— Так что да. Что бы ты ни натворил, раз пытаешься причинить себе много боли, я могу заверить тебя, что это не так плохо, как ты думаешь, — он тянется, чтобы погладить Чимина по голове. — Иди домой, парень. Поверь мне.
— Я… — выдыхает Чимин, держась за книгу. Он хочет извиниться, но в последнюю минуту решает задать более насущные вопросы: — Я сейчас в центре сети торговли людьми?
Трэ смотрит на него и смеется над выражением его лица. Чимин выглядит откровенно возмущенным.
И ощущает себя так.
— Это только одно из мест, где есть товар. — Он морщится и качает головой. — Живут, спят и все такое, так что я бы не назвал это центром. Центр ближе к центру города.
Чимин не хочет знать, что это значит, и позволяет Трэ говорить, потому что он измотан и его лихорадит, а это уже слишком.
— А, иногда, — цокает языком Трэ, как будто что-то вспомнил. — Некоторые из контактов босса-сутенера приходят сюда за частными проститутками, потому что центр более открыт публике. На самом деле элита владеет половиной этого здания.
Элита.
Насколько большая эта сеть?
— И… — Чимин наклоняется к нему с широко раскрытыми глазами и для защиты обнимает свою книгу. — Как вы решаете, кто где работает?
Трэ смотрит на него сверху вниз, потому что, даже сидя, он возвышается на несколько сантиметров над Чимином. Он фыркает и качает головой.
— Интересно стало?
Чимин смущенно краснеет и отворачивается.
Какой же он тупой.
— Не волнуйся. — Голос Трэ мягок. Он протягивает руку, чтобы взъерошить ему волосы. — Мы должны чем-то заняться, пока дождь не прекратится.
— Ну да, — бормочет Чимин, но взгляд не поднимает.
— Ладно. У нас есть расписание, где мы будем работать. Что-то типа графика по сменам. — Тре пожимает плечами и двигает рукой, чтобы поиграть с выбившейся ниткой на одеяле. — И выходные.
— Выходные?
— Ага. Никто не любит больных и уставших проституток.
Чимин вздрагивает. Это грубо.
— Слишком много, информации, да? — хмыкает Трэ, тихо смеясь над ответной тишиной. — Для меня все так и было.
— Почему ты просто не… — он ненавидит себя еще до того, как слова сорвутся с его губ. — …сбежал?
— Последний товар, который пытался сбежать, получил пулю в голову, — невозмутимо говорит Трэ, и челюсть Чимина комично отвисает. Он же это не серьезно. — Это правда. Ты не можешь уйти из этого бизнеса. Слишком рискованно. Вот поэтому, — он поднимает палец вверх. — тебе нужно уйти, пока никто не заметил. Им все равно, знаешь ты что-то или нет. Ты посторонний. Ты опасен.
Чимин хочет, чтобы кто-нибудь выстрелил ему в голову. Он сухо сглатывает.
— Просто… на всякий случай, — бормочет он, наклоняясь ближе к Трэ, краснея от смущения и ненависти к себе. — Это не розыгрыш?
Трэ смеется, высоко и громко, достаточно громко, чтобы заставить Чимина отшатнуться в испуге, и от этого его голову пронзает боль.
— Извини, — говорит он, все еще немного смеясь, и это выглядит мило, меняет его. — Но нет. Я бы хотел, но нет.
Сердце Чимина неловко замирает.
Он уснул на улице.
Очнулся он в в каком-то борделе для богатых.
Он разговаривает с самой милой проституткой в мире.
— Ладно, — выдыхает он, мельком глядя на Трэ, и отворачивается. Синяк на его лице теперь имеет больше значения, и ему хочется плакать. — Твое… твое лицо.
— А, это? — Трэ рассеянно проводит рукой по щеке и даже не морщится. — Просто босс злится на меня.
— Это босс… — Чимин готов потерять сознание. — Босс ударил тебя?
— Ну, это неподобающее обращение со звездой, — замечает Трэ, снова смеясь. — Но да. Так бывает, если ты очень плохо себя ведешь.
— Почему никто просто не… — он утирает непрошенную слезу, но, может, это просто от того, что голова болит. — Почему никто никому не говорит? Никто не идет в полицию?
Святая наивность
Трэ наклоняет голову.
— Потому что, — глубоко вздыхает он. — Они знают. Они знают каждый твой шаг, и, как я уже сказал, последний товар, который пытался сбежать, расстреляли на месте. Все боятся.
— Но полиция же… — настаивает Чимин дрожащим голосом, потому что столько прекрасных людей оказались в такой передряге, но не он. — Если вы расскажете…
— Все гораздо сложнее, — Трэ звучит подавленно, но в то же время немного резко. — Это целая международная сеть по торговле людьми, парень. Тут все не так гладко, как в кино.
— А звучит как в кино, — он трет глаза и задумывается, чувствуя себя немного больным.
Какая-то его часть все еще убеждена, что он стал жертвой розыгрыша или видит какой-то длинный лихорадочный сон.
Или и то, и другое. Такого просто не может быть в действительности.
— Ну вот так вот. Это жизнь.
— Жизнь, — грустно кивает Чимин, потирая грудь, и инстинктивно поглаживает книгу, как будто жизнь — это незаконная проституция и торговля людьми. — Жизнь — отстой. Не могу жить.
— Я, видимо, тоже не могу жить, раз последние три года торчу в этой дыре, — фыркает Трэ, потирая руку о рукав рубашки. — Но да, как только я выведу тебя отсюда, иди домой и никогда никому не рассказывай об этом месте. Я тебя совсем не знаю, но ты как будто хороший малый.
— Я совсем не хороший, — пожимает плечами Чимин, кусая губу и ругаясь, потому что зачем ему напоминать, как сильно он ненавидит себя, ведь все шло так хорошо. — Совсем.
— Уверен, что это неправда.
— Правда, — Чимин качает головой, скуля от слез, наполняющих глаза. — Я все время причиняю людям боль и веду себя как шлюха. Н-не принимай на свой счет, — спешит добавить он и грустно вздыхает, когда Трэ фыркает. Его это вообще не парит. — Я просто очень ужасный человек, а мой отец не хочет… — он задыхается и решает остановиться на этом. Незнакомые люди не должны знать.
— Я уверен, у тебя есть проблемы, — понимающе хмыкает Трэ. — Но все равно. Иди домой. Нет таких проблем, которые не решить.
«Нет, — думает Чимин, — проблему моей сексуальности точно не решить».
Но он ничего не говорит.
Они сидят в комнате — Трэ, как ему объяснили позже — как будто уже несколько часов, так что солнце уже начало садиться, а дождь перешел в мелкую морось. Трэ удается тайно пронести ему сэндвич, потому что у них обед по расписанию, и Чимину кажется, что он попал в какую-то сексуальную школу-интернат.
Осознание того, что он оказался здесь, и никто его не видел, пугает его до чертиков, он гадает, насколько на самом деле опасны эти торговцы людьми, но истории с подстреленной проституткой достаточно, чтобы удовлетворить его любопытство.
Трэ милый, он рассказывает несколько историй успокаивающим тоном, даже если они о дерьмовых клиентах, которые продержались в постели всего две минуты, но все же Чимин хочет убраться к черту.
Впрочем, домой он не хочет.
Не может смотреть в глаза своим родителям, особенно после фиаско с побегом. Он не может просто появиться на пороге и ждать, что они примут его обратно. Он обуза, чертовски ни на что не годный сын, так что это сразу исключено.
Чимин не забывает мысленно извиниться перед Трэ за то, что не принял его совет близко к сердцу, и пытается не слушать голоса в голове, которые говорят ему, что он всех разочаровал.
Он и так это знает.
Поэтому нет. Он не хочет домой.
Он хочет страдать на улице. Он хочет, чтобы улица сожрала его заживо.
Где-то около половины девятого дождь, наконец, полностью прекращается, к тому времени на улице темнеет, за маленьким окном спальни деревья раскачиваются на ветру.
Чимин сглатывает, но напоминает себе, что должен страдать.
— Ну что, домой? — осторожно спрашивает Трэ, когда он наконец встает, ноги не трясутся, как осинки, а рюкзак надежно закреплен на плечах.
Нет.
— Да, — врет Чимин, мысленно извиняется и чувствует себя полным придурком, когда лицо Трэ немного светлеет.
— Хорошо! — сияет он, и Чимин чувствует себя еще хуже — Больше не принимай таких опрометчивых решений, ладно? В этот раз я нашел тебя. В следующий раз может быть и хуже.
— Ага, — бормочет Чимин, еще немного поправляя лямки на плечах, и кусает губу, потому что ему так стыдно. Он и так все делает неправильно, и теперь к этому списку добавляется ложь милым незнакомым проституткам. — Я не буду.
— Хорошо. Тогда давай выведем тебя отсюда.
Остальная часть огромной квартиры очень чистая, как и спальня Трэ, и, глядя на нее теперь, Чимин не смог бы догадаться, что происходит внутри аккуратных белых стен.
Но он знает, и ему не терпится выбраться отсюда. Он полностью игнорирует очень маленькую часть себя, которая говорит ему остаться, потому что это не имеет смысла.
Его мозг невероятно удивлен, и он тоже.
Он шлюха, и судьба забросила его прямо в бордель. Вот так совпадение.
Но опять же, кто вообще засыпает возле здания, принадлежащего сети по торговле людьми, управляемой элитами?
Может, это знак.
Чимин пожимает плечами и смаргивает слезы, пытаясь успокоить свой мозг. Ему не нужны знаки, чтобы понять, что он гребаная шлюха.
— Ладно, молчи. — Трэ прикладывает палец к губам, смотрит на Чимина и кивает. — Мы откроемся для клиентов примерно через двадцать минут, и тебе нужно проскользнуть и сбежать до этого. Босс вернется только через час. Только смотри, чтобы тебя никто не заметил по пути.
— Понял, — кивает в ответ Чимин, нервно оглядываясь в пустом коридоре. За закрытыми дверями, тянущимися вдоль стен по обе стороны, слышен какой-то шум, но все равно вокруг довольно тихо. Интересно, сколько комнат в этом доме.
— Десять. — Трэ рассеянно отвечает на робкий вопрос, буквально накрывая Чимина всем своим телом, пока они на цыпочках тихонько идут к входной двери. К безопасности, но и ко всем страданиям. — Они все здесь.
— Оу, — выдыхает Чимин, а затем вопреки здравому смыслу сжимает спину футболки Трэ, хотя бы для утешения. — Понятно.
Кажется, он не замечает, как маленькие руки крепко сжимают его сзади.
— Тут лестница, — бормочет он, останавливаясь на верхней площадке. — Когда увидишь входную дверь, беги.
— Да.
Как этот простой план проваливается, Чимин понятия не имеет.
Они находятся на последнем шаге, когда это происходит.
С этого ракурса Чимину открывается полный вид на гостиную и кухню, и в другое время он, вероятно, остановился бы, чтобы поднять челюсть с пола, потому что это самое роскошное место, которое он когда-либо видел.
Но вдруг из-за кухонного стола, заваленного бумагами, три пары глаз пристально смотрят на него.
Ему открывается вид гостиную и кухонную зону.
И трое мужчин в нем полностью его видят.
В горле резко пересыхает.
Черт.
— Черт, — шепчет Трэ себе под нос, и каким-то образом, когда Чимин чувствует, что находится на грани смерти, его разум внезапно решает, что он на самом деле не хочет умирать. Ужас омывает его волнами.
Он умрет.
Он умрет нелюбимым.
Юнги.
— Кто это? — кричит один из мужчин резким тоном, обращенным больше к Трэ, чем к нему. Его опрятный деловой костюм и ухоженная внешность делают его больше похожим на делового человека, чем на человека, активно связанного с торговлей людьми. — Я его раньше не видел.
Чимин определенно знает, что вот-вот умрет, когда мужчина пересекает гостиную, чтобы подойти к ним, а двое других мужчин следуют за ним по пятам. Он прячется за Трэ, как испуганный щенок, и слишком сильно ненавидит себя.
Отсюда никак не выбраться. Его просто-напросто его пристрелят.
Отсюда никак…
— Товар. — Голос Трэ пронзает воздух, громкий и уверенный, и Чимин чуть не давится собственной слюной. — Новый товар из Азии.
Из-за слабого ощущения, как будто он наложил штаны, сердце Чимина стучит неловко быстро при названии и успешно сбивает его с толку.
Товар. Товар?
Сердце пропускает удар.
Ему нравится.
— Новый товар? — Мужчина в костюме прищуривается на Чимина, который пытается спрятаться за подмышкой Трэ, отказывается от любого зрительного контакта и вообще чувствует себя грязным и пристыженным. — Сегодня новых поставок не было.
Им конец. Они трупы.
— Не сегодняшний, — качает головой Трэ, заводя руку за спину, чтобы полностью притянуть Чимина к себе. — С прошлой недели.
Уверенность в его голосе почти убеждает и Чимина тоже.
Мужчина в костюме переводит взгляд с Трэ на Чимина, который смотрит на него широко открытыми глазами, чувствует себя немного застенчивым, даже и немного скептически пожимает плечами.
— Так, где он был? И что, черт возьми, случилось с его лицом?
— Подрался, — просто невозмутимо отвечает Трэ, и Чимин с опозданием вспоминает синяки у него на лице. Они как будто были целую жизнь назад, как будто в другой жизни.— И поставщик не дал зарегистрировать продажу. — Трэ расправляет плечи и встает во весь рост, возвышаясь над мужчиной. — Вот нам и пришлось ждать. Он только что приехал так-то. У него и вещи с собой.
Рюкзак, тупо отмечает Чимин почти в восторге от того, насколько на самом деле умен этот парень. Он медленно подносит руку к лицу, чтобы ощупать свои раны, и кусает внутреннюю сторону щеки, когда они больше не болят.
Мужчина в костюме стонет и закрывает рукой лицо, немного отодвигаясь от них, чтобы покачать головой.
— Сейчас это случается чуть ли не с каждой посылкой. Надо это исправить.
— Да, сэр. — Трэ послушно кивает, немного отталкивая Чимина назад. — Я просто показывал ему окрестности.
— Хорошо. Пусть почувствует себя как дома. — Мужчина в костюме машет им рукой, явно потеряв интерес, и поворачивается к мужчинам позади него, прежде чем лениво повернуться на каблуках, глядя на них обоих одну долгую секунду. — Добро пожаловать, товар.
Сердце Чимина замирает.
— С-спасибо, — бормочет он, неловко потирая затылок, и ненавидит, как его лицо краснеет от комплимента, и это может быть просто самый грязный комплимент, который никогда не был комплиментом.
Один из друзей Мужчины в костюме тихо фыркает, и его взгляд такой откровенный, как будто он пытается раздеть Чимина взглядом, и он никогда не чувствовал себя большей шлюхой.
Большим товаром, услужливо подсказывает мозг.
— Симпатичный, этот. У него такая невинная девственная аура.
Ты просто стоишь, весь такой неотразимый, и дразнишь, как самая настоящая шлюха. Но когда доходит до дела, ты ведешь себя как какая-то маленькая девственница, и все равно это ужасно заводит.
Чимин сухо сглатывает.
— И правда, — соглашается Мужчина в костюме, слегка ослабляя галстук и уже направляясь обратно к кухне, где они занимались бог знает чем. — Принеси мне его документы, Трэ? Скоро надо его пристроить к делу.
— Да, сэр. — Трэ кивает, но одна его рука уже вслепую тянется за ним, чтобы схватить Чимина за рукав куртки. Он ждет, пока трое мужчин не вернутся к бумагам на кухонном столе.
— Чимин, — тихо шипит он, когда все внимание от них отвлечено. — Беги. Уходи. Скорее.
Чимин не двигается.
— Чимин.
— Я… — Он сглатывает, оглядывает чистую гостиную, а затем снова смотрит на Трэ, который выглядит немного сбитым с толку. — Товар.
Мне это нравится.
— Вовсе нет, — недоверчиво шепчет Трэ, как будто это не очевидно, и пытается физически подтолкнуть его к входной двери, не спуская глаз с троих. — Сваливай сейчас же.
— Что, если… — Чимин упускает из виду тот факт, что пытается выиграть время. Больше времени в доме, и это удивляет его, учитывая, что он хотел только убраться к чертям две секунды назад. — Что ты скажешь, когда тебя спросят, куда я пошел?
— Если тебя не зарегистрируют, Донни рано или поздно забудет, — стонет Трэ, снова пытаясь вытолкнуть его, но Чимин не двигается с места, только с трудом сглатывает. — Да ладно, что на тебя вдруг нашло? Это же смешно.
Не смешнее, чем это звучит в голове Чимина. Он даже не знает, откуда у него такие мысли.
— Нет, — качает он головой, уже делая шаг назад на первую ступеньку лестницы и ненавидя себя за то, как глаза Трэ расширяются от шока. — На улице дождь, — сбивчиво сообщает он.
— Дождь прекратился, — шипит Трэ, и ему все труднее сдерживать голос. Это заметно. — Иди домой.
— На улице всегда будет дождь, — пожимает Чимин плечами, поправляя рюкзак на плечах. — Товар.
— Да нет же… Боже мой, — стонет Трэ, сжимая руки в волосах, и Чимину хочется сказать ему, что он знает. Он знает, как с ним сложно. — Что ты творишь? Хочешь остаться?
Он и сам не знает.
— Не знаю, — признается он. Снова осматривает дом. Большой, блестящий и защищенный. В безопасности от ужасов снаружи. В собственном доме. — Я правда не знаю.
— Ты не можешь остаться, — рявкает Трэ, физически сталкивая его со ступеньки на нижнюю площадку. — Иди домой. Поверьте мне.
— У меня нет дома, — отрывисто шипит Чимин, на этот раз поднимаясь на две ступеньки. — Поверь мне, когда я говорю, что мои родители не хотят меня видеть.
— Чимин, слушай, — в отчаянии говорит Трэ, немного сбитый с толку. — Если ты останешься, тебе придется стать проституткой, я не думаю, что ты понимаешь…
Они больше не шепчутся, но все равно на них не обращают внимания.
— Товар. — Он пожимает плечами. Кивает. — Я понимаю.
Проститутка. Шлюха.
Он снова кивает, поднимается еще на три ступеньки, повторяет.
— Я понимаю.
Чимин не верит в судьбу.
В какие-то мистические знаки он тоже не верит.
Тем не менее, идя по коридору и, наконец, разбирая запах, который поселился во всем доме, как чистый, грязный секс, — это все, о чем он может думать.
Осознание неожиданно.
Всего десять минут назад он еще ничего не понимал, но есть что-то чертовски прекрасное в том, что о нем говорят как о каком-то объекте.
Товар.
Это просто способ природы сказать ему, что он гребаная шлюха, и, честно говоря, Чимин более чем готов сдаться и просто позволить кусочкам своей жизни встать на свои места.
Он никогда не заслужил ничего большего.
У него никогда не будет лучшего шанса быть самим собой.
Он никогда не будет чем-то большим, чем гребаный товар.
И ему это чертовски нравится.
Нравится, как сильно ненавидит себя.
Он хотел, чтобы улицы съели его заживо, чтобы он страдал, но когда он лежит в постели — в постели — той ночью, когда советы Трэ остаются без внимания, он может думать только о том, насколько это уничтожит его. Это место справится лучше, чем любая улица.
Мысль о страдании в окружении комфорта почти оргазмична, и, может быть, его разум искривлен, может быть, ему действительно нужна какая-то помощь, но он не может помочь себе.
Он ненавидит себя.
Может, утром он пожалеет об этом.
Может, Чимин проснется, и перспектива остаться, зарегистрировать свое имя ударит его по лицу, напомнит ему о том, что на самом деле делают проститутки, но большая его часть, та часть, которая абсолютно презирает все, за что он выступает, знает, что он этого не сделает; знает, что он шлюха, знает, что всегда был таким.
Почему еще все пытаются так прикасаться к нему?
Он горько смеется в подушку, крепко прижимая к себе книгу, и на этот раз радуется слабому ощущению, будто его щупают сквозь штаны. Это то, что он, черт возьми, заслуживает.
Люди вроде него — шлюхи, товары — не заслуживают таких, как Юнги, вообще не заслуживают любви. Ему это идеально подходит. Его отец не хочет видеть его лицо, он вообще обуза, и чем больше он думает об этом, тем больше Чимин поздравляет себя с правильно принятым решением.
Оставаясь здесь, он никого не обременит, заработает настоящие гребаные деньги и хоть раз кому-нибудь пригодится.
И разрушит себя так сильно, что он не сможет узнать себя.
Чимин в нетерпении.
Улицы определенно могут погубить его, но иначе. Это полный пакет услуг, и внезапный секс на матрасе без согласия — единственное, что он может придумать, чтобы сделать со своей жизнью.
Он прижимает книгу к груди, закрывает глаза и улыбается.
Ненавидит себя до такой степени, что почти любит себя за это.
