8.2
25 января 2024 г., 18:00
Среда, 14-е, 5:01
Сеул, Южная Корея
Еще слишком рано, чтобы жить.
Юнги безучастно смотрит на открытый пустой чемодан, сдается и очень уставшими руками со вздохом машинально складывает футболку, мечтая заняться чем-то другим.
Почему именно сейчас, он же, блин, спал.
— Спорим, ты жалеешь, что не послушал Джина, — фыркает Хосок с кровати, его голос приглушен коконом одеял, в которые он закутан. Место в первом ряду на шоу страданий Юнги. — Жалеешь же?
— Заткнись, — невозмутимо говорит он, сминая рубашку в кулаке, когда Хосок фыркает с бесстыдным, плохо скрываемым удовольствии. — Сейчас не до этого.
— Да, — мудро говорит Хосок, возясь в простынях, после чего из-под них появляется копна каштановых волос, и даже в час ночи он выглядит смехотворно милым. — Не до этого. Но ты жалеешь. Потому что ты отложил все до последней минуты. И Джин тебя убьет.
— Хосок.
— Ну правда же! — настаивает он, и Юнги немного хочется его придушить, потому что как можно так много говорить в пять утра. — Посмотри на себя, хён. Это самый большой тур в твоей жизни, а ты еще ничего не упаковал.
— Я тебя в могилу упакую, если ты сейчас же не пойдёшь спать, — бормочет Юнги, укладывая ещё одну рубашку, которая, как он почти уверен, принадлежит Намджуну. — Я отлично справляюсь.
— Без обид, но ты выглядишь так, будто умираешь.
— Я отлично умираю.
— Чушь какая, — фыркает Хосок и снова поправляет одеяла, слегка перекатываясь к краю кровати, и Юнги мельком смотрит на него, добавляя в этот момент все, что может. В любом случае это не важно. — Но да. Ты все делаешь отлично.
— У меня нет сейчас желания краснеть, — кисло бормочет он в ответ, но щеки все равно пылают, и он решительно смотрит на чемодан, в котором нет ничего, кроме пары рубашек. — И ты ведешь себя как мудак.
— Нет, я просто вовремя собрался, — с ухмылкой отмечает Хосок, снова перекатывается и на этот раз валится на пол некрасивой кучей конечностей и одеял. — Ты просто ненавидишь, потому что ты не я.
— Да пожалуйста, лишь бы ты уже заснул. Спи, — стонет Юнги, грубо проводя рукой по свежеобесцвеченным волосам и смутно осознавая, что кожа головы все еще немного жжется. Он бросает взгляд на медленно движущуюся гору одеял на полу. — Кстати, это жутковато.
Хосок останавливается, пытаясь злобно проползти по полу к нему и пустому чемодану ужасов и разбитых мечтаний. Широкая раздражающая улыбка расползается по его лицу.
— Что, правда, хен?
— Да. Жутко. И рано. Прекращай.
— Блин, — цокает Хосок и ползет обратно, полностью игнорируя возмущения. — Ты такой холодный.
— И совсем не холодный, — дуется Юнги, собирая гору трусов и раскидывая их по всем рубашкам, которые уже сложил. Этого недостаточно для двухмесячного тура, но сейчас пять утра, он хочет спать и, может быть, пойти на заклание Сокджину, пока тот не пришел сам. — Просто хочу уже закончить с этим всем и немного поспать. Хватит, — шипит он, когда Хосок вытягивает одну руку из-под одеяла и гладит его по бедру.
— Тебе же нравится, — усмехается Хосок, неуклюже махая ногами, чтобы сесть рядом с ним, и плотнее оборачивает одеялом торс без рубашки, когда усаживается, набрасывая один конец одеяла на плечи Юнги. — Что у нас тут?
— У нас, — фыркает Юнги, горько глядя на дырки в носках. — Ты уже собрался. Это мое? — добавляет он, дважды переворачивая их, а потом пожимает плечами и бросает их в чемодан. — Но да. Ты-то собрался.
— Я помогаю тебе, придурок, — Хосок игриво толкает его в плечо, поднимая футболку и складывает ее. — Кстати, это Сокджина. Носки.
— Чертов Джин, — говорит Юнги, но не делает ничего, чтобы вытащить их из хаоса, устроенного в чемодане.
Оглядываясь назад, Юнги, наверно, должен был собраться два дня назад.
Сокджин настаивал на том, чтобы они уложили все вовремя, и устроил что-то вроде дня сбора вещей, когда Намджуну и Хосоку пришлось сидеть на кухне и разбирать вещи.
Точнее говоря, это было жалко, и даже рабовладельцы позавидовали бы.
Юнги просто пропустил это — проспал — и, похоже, это была не самая умная идея, учитывая, что теперь он на ногах еще до восхода, а такого раньше почти не случалось, но он скорее задохнется под всем своим багажом, чем признает, что Джин был прав, потому что Джин смертельно бесит.
И теперь за пять часов до рейса он подыхает.
Ничего нового.
— Еще раз, почему ты не собрался вместе с нами? — почти риторически спрашивает Хосок, и Юнги устало смотрит на свой чемодан, заваленный рубашками и брюками, и он даже не уверен, что все эти вещи его. — Ну знаешь, как нормальный человек?
— Мне нравится вставать по будильнику в пять утра, — невозмутимо говорит Юнги, налегая на гору одежды, чтобы втиснуть флакон туалетной воды. — Мне очень-очень нравится не спать.
— Как и всем нам.
— Конечно. Ранний подъем очень полезен для кожи.
— Это поэтому ты просвечиваешь?
— Хосок. — Юнги зажимает переносицу, бросая косой взгляд и надеясь, что он это заметит. — Замолчи.
— Если я заткнусь, ты заснешь, — мудро указывает Хосок, поглаживая серебристую шевелюру его на плече. — Мы ведь не хотим, чтобы ты заснул, хён. Соберись уже. Тебе нужно поддерживать себя в туре.
— Я сейчас твою задницу поддержу.
— Ты и так этим занимаешься, — Хосок громко и противно смеется, фыркая еще немного, когда Юнги смущенно краснеет и кусает его за шею. — Эй!
— Отвали, — бормочет Юнги, все еще цепляясь зубами за его шею, и отстраняется только тогда, когда пара туфель жалко смотрит ему в лицо.
Собери нас, папа.
— Они говорят со мной, — стонет он, почти смеясь над недоверчивым выражением лица Хосока, почти смеясь над собой. — Он просят упаковать их.
Наступает тишина, а затем:
— В сегодняшней серии Мин Юнги сходит с ума.
Я сошел с ума уже давным-давно.
— Как ты разговариваешь со своим хеном. — Юнги пихает его в ногу, снова кусая за шею и слепо бросая штаны куда-то в сторону. — Это неуважение, Чон Хосок.
— Ну надо же, — фыркает Хосок, тыкая Юнги, чтобы убрать зубы с его шеи. — Ты меня накажешь? Хён?
— Ну вообще я тебя сейчас прибью, — искренне кивает Юнги, но в его словах нет язвительности. Это можно было бы принять за флирт, если бы Юнги не устал так сейчас. — Подожди, пока мы приземлимся в Бостоне. Я зарежу тебя публично.
— Бедные белые люди, — неодобрительно бормочет Хосок. Он звучит так, как будто действительно обдумывает эту идею. — Кровь повсюду.
— Травма на всю жизнь.
— Травма, — соглашается Хосок, фыркая, берясь за розовые наушники. — Это точно не твое.
— Это Сокджиново, — стонет Юнги, потирая лицо и давая молчаливое обещание обрезать челку, которая лезет в глаза. — Черт, я так устал.
— Поспишь в самолете, — пожимает плечами Хосок, все равно бросая розовый ужас в чемодан, и они оба слишком не в себе, чтобы спорить об этом. — Америка далеко.
Юнги молча сглатывает внезапный неприятный комок в горле.
— Да уж, далековато.
— Ты нервничаешь? — голос Хосока становится тише, рука поднимается, чтобы искренне нежно погладить его по волосам, и Юнги инстинктивно наклоняется к прикосновению. Бросает туда какой-то кошелек, чтобы ему было чем заняться. — Это твое… как бы это сказать…
Первое возвращение.
Но он не заканчивает свою фразу.
— Я всегда нервничаю перед выступлениями, — пожимает плечами Юнги, начисто пропуская смысл слов, потому что у него все хорошо, сейчас пять утра, и ему это не нужно. — Как иначе.
— Я не об этом.
— Я знаю, о чем ты, — он снова пожимает плечами, останавливая руки на свитере, которого никогда в жизни не видел. — Просто говорю.
Хосок мычит, берёт свою рубашку, и Юнги почти проклинает неловкость, которая медленно захватывает комнату.
— В прошлом году Англия была великолепна, — неуверенно произносит он, бросая сразу три рубашки и прижимая гору вещей. — Европа тоже.
— Жаль, что я не смог поехать, — подыгрывает Хосок, снова мыча. Юнги благодарен. — Англия красивая.
— Да. И Европа тоже.
— Ага, — смеется Хосок, сверкая глазами, аккуратно складывая брюки, слишком аккуратно для чемодана. — Говоришь, как эти надоедливые активисты-мужчины, — он понижает голос и хмурит брови. — Все Европы имеют значение.
— Прекрати, — ноет Юнги, но все равно фыркает. Он ловит себя на том, что гадает, слышит ли Чон Хосок сам себя.
Наверно, нет.
На них опускается тишина, и Юнги благодарен, потому что он так устал, слишком устал, чтобы говорить, а Хосок действительно теплый и утешительный, и он, вероятно, не сделал ничего великого, чтобы заслужить это.
Он благодарен за Чон Хосока.
Пока он снова не открывает рот.
— Нью-Йорк, надо же. Последняя остановка, — он говорит непривычно тихо, и Юнги на миг останавливается, осматривая свитер Намджуна на предмет чистоты. — Давненько там не был? Почти четыре года?
— Ты никогда не был в Нью-Йорке, — невозмутимо говорит Юнги, тихо стонет, когда чувствует знакомую боль где-то в глубине груди, но теперь она слабая. Слишком слабая.
— Ты же знаешь, о чем я, мелкий ты засранец. — Хосок тычет его в лоб, надув губы, и Юнги слишком устал, чтобы попросить остановиться. — Хватит уклоняться от темы.
— А я буду уклоняться, — бормочет Юнги, отчаянно оглядывая комнату в поисках чего-нибудь, о чем бы еще поговорить. Глаза загораются облегчением, когда он поднимает забытую в углу маленькую квадратную картонную коробку. — Я буду уклоняться от темы так же, как ты уклоняешься от того, чтобы разобрать вещи, с тех пор, как въехал сюда. В январе.
— Ты такой холодный, — дуется Хосок, сильно пожимает плечом так плавно, как может только танцор, и сбрасывает голову Юнги со своего плеча, не обращая внимания на его стоны. — Ты мне больше не нравишься.
— Хорошо, что ты мне никогда не нравился.
— Такой холодный, — бормочет Хосок, показательно растирая руки. — Заморозил меня.
Юнги фыркает и хлопает себя по плечу, чтобы отвлечься.
— Но, — конечно, он все еще говорит. — Намджун в своей комнате до сих пор живет в коробках, и он въехал туда еще до того, как ты уехал в Англию, — возмущенно дуется он. — Он с прошлого года живет в коробках, а ты имеешь наглость наезжать на меня.
— Хосок, — шепчет Юнги, медленным, ленивым движением переплетая их пальцы под одеялом, а свободной рукой цепляясь за сбившийся носок. — Замолчи.
— Не замолчу, мне нужно высказаться о правах, которые у меня есть в этом доме. — Хосок звучит немного ненормально, и Юнги испугался бы, если бы не знал так хорошо. — В пункте четырнадцать-а четко сказано, что никто не обязан разбирать вещи.
— На корейскую конституцию не похоже.
— Это конституция Чон Хосока, — мудро замечает он, надменно высвобождая руку и тело, швыряя куртку в беспорядочную кучу. — Кроме того, иди ты за то, что отвлекаешь меня.
— Я не виноват, что у тебя концентрация внимания как у наггетса, — пожимает плечами Юнги, смеясь, когда Хосок пихает его в бок. — Но правда. Я не нервничаю.
— Ладно. Ты не нервничаешь.
— Нет, — пожимает он плечами, врёт прямо, потому что слово «Нью-Йорк» действует ему на нервы, даже мельком промелькнув в голове, даже сейчас, а ведь прошли годы. — Я нервничаю из-за тура, но нет, если ты о чем-то другом.
— Я всегда о чем-то другом, — кивает Хосок, расправляя плечо, когда Юнги кладет на него голову, зевая и постанывая. — Потому что ты слишком много держишь в себе, и моя обязанность как твоего партнера исправить это.
— Партнера.
— Но, — стонет Хосок. — Я видел все твои, я не знаю, психические срывы, и теперь ты вдруг возвращаешься и говоришь, что не нервничаешь.
— Я у меня уже полгода не было срывов, — слабо замечает Юнги, пряча лицо в рубашке, которая слишком сильно пахнет духами Сокджина, и громко стонет. — Серьезно. Все хорошо.
— Как же с тобой трудно, хён, — бормочет Хосок, срывая рубашку с лица и кладя ее в чемодан, хотя они оба знают, что она никому из них не принадлежит. — Иногда можно признаться в том, что ты чувствуешь.
— Я так и делаю, — пожимает плечами Юнги, выпрямляясь и устало потягиваясь. Чемодан забит горой какой-то ерунды, а маленькие часы на стене показывают 6:15. Время летит комично быстро. — Я ж тебе все рассказываю.
— Не все.
— Все!
— Ну, — дуется Хосок, подползая к другой стороне чемодана, чтобы попытаться закрыть его, и смотрит на Юнги взглядом, наполовину побежденным, наполовину каким-то другим, непонятным. — Хорошо. Значит, ты не думаешь о нем.
— Неа. — Думаю.
— И ты не хочешь знать, как у него дела.
— Нет, — Хочу. Юнги почти скулит, чуть не убивает Хосока прямо здесь. К черту Бостон.
— И ты не хочешь встречаться с ним в Нью-Йорке. — Хосок подозрительно прищуривается.
— Нет. Точно не хочу. — Еще как хочу.
— И все эти грустные песни о любви в этом альбоме не о нем.
— Нет. — Да. — Я пошел дальше. Мы не разговаривали годами.
Боль пронзает его грудь, и он чуть не убивает себя.
— Вот же врун. — Это все, что он получает в ответ, а потом чемодан захлопывается со всей агрессией очень расстроенного Чон Хосока. — Ты врешь.
— Эй, — стонет Юнги, надув губы, трет глаза. — Вспомни, это он перестал со мной разговаривать. — Еще больше боли. — Серьезно, ты паришься об этом больше, чем я.
— Конечно, парюсь! — кричит он тоном, от которого вся личность Сокджина устыдится. — Ты так давно там не был, и вдруг твоя карьера взлетела, и ты больше не можешь избегать Америки…
— Я и не избегал ее.
— И ты говоришь мне, что тебе ни капельки не интересно, что делает Минни Маус. Даже после того, как ты отказался убрать его из названия канала.
Юнги тяжело сглатывает.
Любое упоминание о Пак Чимине способно сбить его с толку даже сейчас.
Даже сейчас, когда ему уже двадцать два, и он уже взрослый.
— Да ладно. Я знаю, что ты топишь за это твое «пошел дальше», но я твой лучший друг. — Хосок ворочается в тишине, почти раздраженно закутываясь в одеяла. — Я вижу тебя насквозь, и то, что ты не вставишь мне, не поможет исправить твое психическое здоровье.
— Это помогает, — стонет Юнги, плюхаясь на пол и со стоном закрывая лицо, потому что еще слишком рано об этом говорить. Он не думал о Чимине уже несколько недель, он не хочет начинать сейчас. — Я не думал о нем несколько недель.
— Ух, — вздрагивает Хосок, словно ему невероятно противно, и Юнги чуть не сбивает его с ног, но не делает этого. Он не хочет разбудить весь дом. — Отлично. Тебе плевать на все. Ты мужчина. У тебя есть план. Катись в Америку, выступай, возвращайся. Все просто.
— Именно.
— А еще ты врешь, ну да ладно.
— Хосок.
— Я иду спать. — Он высоко задирает нос и шлепает по ковру к кровати. — Не ходи за мной.
— Это даже не моя комната.
Тишина.
— Ладно. Не ходи за мной.
Юнги недоверчиво смотрит ему в спину, когда он плюхается в кровать со всей грацией обмякшего котенка, и громко стонет, драматично бросаясь вперед на свой теперь смехотворно перегруженный чемодан.
Слишком рано. Слишком рано.
Время ни для кого не останавливается, это одна из вещей, которым Мин Юнги научился за последние три года. Время проходит почти смехотворно быстро, когда хочешь, чтобы оно немного замедлилось.
Люди меняются.
Все меняется.
Юнги все еще застрял со своей разношерстной командой из трех человек, которые безумно бесят.
Тем не менее, если бы кто-нибудь спросил его, как изменилась его жизнь, он не смог бы ответить. Как будто он был на каком-то выбросе адреналина.
Как будто все смешалось в его голове, и так оно и есть.
Если бы Юнги думал, что подписание контракта с BigHit было самым ярким событием в его жизни, кто-то, вероятно, должен был предупредить его о выпуске альбома, потому что это было таким кайфом, что он не совсем уверен, что уже пришел в себя, даже когда они выпустили еще один — еще один! — всего неделю назад.
HwaYangYeonHwa pt 1 официально вышел в ноябре прошлого года, по иронии судьбы, в тот же день, когда они подписали контракт за год до этого. Это было прсото безумно, потому что были и фотосессии, и реклама перед альбомом — Англия! — и настоящая реклама альбома, и компакт-диск, и обложка с их с Намджуном глупыми лицами, которую чарты на самом деле не совсем ненавидели.
Юнги все еще колеблется и самым краешком сознания думает, почему «Let Me Know» стала самой популярной. Почему Пак Чимин все еще косвенно является частью его жизни.
Иногда, когда он один и ему нечего делать, он думает, понравился ли ему альбом. Думает, следит ли он за его жизнью со стороны, где Юнги не может его видеть. Но каждый раз он почти сразу же откидывает эту мысль.
Это Чимин перестал с ним разговаривать много лет назад. Принятию желаемого за действительное и ненужным надеждам нет места в его новой жизни.
Поэтому он не останавливается на этом, больше не думает об этом. И уж точно не плачет по этому поводу так сильно, как раньше.
Он не думал о Пак Чимине целых две недели, пока Хосок так красноречиво не напомнил ему, и это, на удивление, ничуть не ранит.
Очевидно, что иногда это тяжело, Юнги не то чтобы отрицает это, особенно с учетом того, что Хосок давит на печально известную проблему Минни Маус столько, сколько они знают друг друга, и никакое количество секса не выбрасывает эту идею из его головы. Как будто он единственный, кто не убежден в фасаде, который выставляет Юнги, что ему больше наплевать, и он как бы ненавидит его за всю проницательную хрень, которую он творит; не уверен, благодарен ли он за заботу или нет.
Но опять же, Мин Юнги всегда благодарен Чон Хосоку. На этом стоят их отношения.
Вот если бы только Чон Хосок на самом деле перестал заставлять Юнги постоянно думать о Чимине, и тогда бы они действительно чего-то достигли. Может быть, даже что-то помимо их удобной договоренности быть друзьями, но в то же время не друзьями.
Но, что бы это ни было, Юнги доволен. Это не идеально, но он доволен.
Второй альбом, последний из их контракта на два альбома, который они продлевают в феврале — что ошеломляет его как человека, потому что они на самом деле зарабатывают деньги — называется HwaYangYeonHwa pt 2, потому что ни он, ни Намджун не особенно оригинальны, и, несмотря на то, что он вышел всего две недели назад, он уже превзошел первый по продажам на милю.
Он не уверен, стоит ли об этом беспокоиться.
Идею американского тура компания предложила еще летом, когда они только начали его писать, и Юнги ненавидел судорогу в груди при мысли о том, что он действительно вернется, когда он так долго был в безопасности, в мире и покое.
Можно было сказать «нет», но Юнги решил не быть эмоциональным и глупым, он знает, что этот тур может сделать для них. Их первый альбомный тур был только в Азии, и их имена были настолько громкими, что они больше не полагались исключительно на Ютюб, на котором у него уже три миллиона подписчиков.
Последний год они с Намджуном давали небольшие концерты по Англии и Европе для промо перед альбомом, но от мысли о международном туре у него немного кружится голова, тем более что все билеты были распроданы за два дня.
Мысль о том, что люди хотят услышать его музыку, вызывает у него гордость, и становится намного труднее игнорировать голос Пак Чимина в голове.
Я не хочу, чтобы ты отошел на второй план, стал как все. Ты слишком хорош для этого. Ты особенный.
В эти дни особенно тяжело.
Но когда становится легче, Юнги пишет.
Пишет о Чимине, не чувствуя, как душа разрывается от боли, как тихое спасибо за его жизнь, и ловит себя на том, что молится, чтобы Чимин знал, что эти песни о нем
Что эти песни всегда будут о нем, даже если он забудет это признать.
Во втором альбоме четыре песни Чимина. Юнги любит их все.
Жизнь изменилась. Он знаменит, довольно известен в Азии и немного повсюду. Он изменился, повзрослел.
Но недостаточно, чтобы вернуться в свою спальню и по-настоящему заснуть в постели.
Поэтому он просто стонет и накидывает непонятно кому принадлежащее пальто и использует чемодан как подушку. Засыпает без гордости и достоинства.
---
— Ты выглядишь очень усталым, — говорит Сокджин, переворачивая блинчик и аккуратно поправляя свой розовый фартук с рюшками. — Не выспался? Юнги смотрит на него из кухонного дверного проема усталыми, опухшими глазами и изображает на лице что-то больше похожее на убей меня, чем на улыбку. — Совсем нет. — Он осторожно потягивается, и его спина протестующе скрипит. — Почему ты спрашиваешь? Сокджин смотрит на него с угрожающей искрой в глазах, и Юнги закатывает глаза, ненавидя ужас в своих костях, который, наверно, был бы более отчетливым, если бы он не был так устал. Он знает. — Да просто так. — Сокджин протыкает блинчик и роняет его на тарелку. — Ты собрался? Юнги садится на кухонный барный стул и выдавливает болезненную улыбку, гадая, почему он хочет умереть от рук Ким Сокджина в восеьм утра. — О, да. Я очень ответственный. — Хорошо, — улыбается в ответ Сокджин, но выглядит он сейчас прямо как разозленная мать. — Ты ведь не хочешь ехать в Америку без чемодана? — Нет, — соглашается Юнги, медленно пододвигая к себе завтрак. — Не хочу. — Не то чтобы ты потратил на сборы всю ночь вместо сна, конечно. — Да когда такое было? — Никогда, — издевается Сокджин, пододвигая к себе чайник и кружку, и действие явно кричит о чем-то вроде «заботься о себе». Юнги смотрел бы на него, если бы хотел умереть. — Чаю, Мин? — Боже, — зевает Намджун, падая на табурет рядом с Юнги и пугая его, потому что откуда он, блядь, взялся. — Как вы двое вообще живы? — Кислород. — Умник, — бормочет Намджун, мило улыбаясь своему парню и вытягивая губы для поцелуя. — Джинни. — Фу, — от всего сердца говорит Юнги. --- Сборы — это само по себе хлопотно, потому что все буквально помирают. Хосока приходится отрывать от пола в ванной, где он решил вздремнуть, как будто у них рейс не через два часа. — Почему вы двое вообще едете с нами? — бурчит Юнги, прикрывая рот Хосока рукой, когда тот превращается в сонную машину для засосов, чистя их зубы вместе. — Это наш тур. — Мы с Джином на разогреве, забыл? Он будет петь, а я танцевать, — сонно бормочет Хосок, берет зубную щетку в рот и валится на унитаз. — Мы так решили. — Мы определенно так не решали, — Юнги закатывает глаза, слегка дергая себя за волосы, чтобы снова не уснуть. — Вы двое просто хотите отдохнуть. — Америка классная, — стонет Хосок, на автомате чистя зубы, а Юнги подходит, чтобы почистить свои, и приглушенно фыркает. — Ну правда же, не смейся. — Эй, у тебя слюни текут. — Это точное описание моей жизни. — Блин, — стонет Юнги, выплевывая зубную пасту, и это лишь немного отвратительно. Хосок не замечает. --- Намджун и Хосок засыпают, как только такси выезжает на шоссе и их головы касаются сидений. Юнги бы закатил глаза, если бы сам не так устал. — Ты звонил маме? — сонно напоминает ему Сокджин с заднего сиденья, и Юнги ловит его взгляд в зеркале заднего вида. Он завидует, потому что у него свело ноги, и он не может развалиться, как эти три придурка. — Ты снова забыл? — Позвоню из аэропорта, — он пожимает плечами в ответ и решает не обращать внимания на осуждающий, неодобрительный взгляд *мамы*, брошенный в его сторону. — Ты всегда забываешь. — Не забуду, — настаивает Юнги, но знает, что, скорее всего, забуду. — Да уж не забудь. Мне не нравится сообщать ей о том, что ты все еще жив, — отрывисто говорит Сокджин и гладит волосы Намджуна, когда тот шевелится. Они неестественно сильно любят друг друга, учитывая, что они оба одинаково снисходительны ко всем остальным. «Пара, которая судит вместе, остается вместе», как красноречиво выразился Хосок. С этим сложно не согласиться. Не то чтобы он специально забывает позвонить матери. В основном, он просто очень занят, а в остальное время он либо пишет, либо спит, либо насильно проглатывает еду и делает вид, что ему это нравится. Или депрессует из-за вещей, которые того не стоят. Не то чтобы он просил своих родителей переехать обратно в Тэгу, потому что Юнги почти на девяносто процентов уверен, что было бы удобнее, если бы его родители не решили внезапно встать и уехать всего за три часа. Компания живет и процветает, даже слишком процветает, но его отец тосковал по дому — снова — так что он не может сказать, что это напрягает, но из-за этого он легко забывает им звонить. Когда в прошлом году в конце марта они решили переехать, ему было очень одиноко, поэтому Юнги почти неохотно спросил Намджуна — и Сокджина, который буквально идет в комплекте — переехать к нему, когда Юнги решил съехать из собственного дома в Ильсане, и после этого его лофт превратился в какой-то холостяцкий бардак. Через полгода Хосок присоединился к разношерстной команде, живущей вместе, и дом в Сеуле за один день наполнился полной тупостью. И почему-то все они отказываются разбирать свои вещи. Юнги устал от них. Юнги любит их. И совсем чуть-чуть жалеет.---
Среда, 14-е, 12:15 Бостон, США В аэропорту Бостона кипит жизнь, а Хосок немного злится, потому что он чертовски устал. — Эй, — ноет он, тяжело опираясь на Сокджина, пока они ждут, пока их багаж проедет по конвейерной ленте, чтобы добраться до отеля и, возможно, немного умереть, немного поплакать. — Я так устал. — Я тоже, — бормочет Намджун, протирая глаза и почти комично щурясь на резкий яркий свет. Он проспал все шестнадцать часов полета, а теперь его глаза как будто поджаривают на гриле — это прямая цитата. — В Англии все было не так уж и плохо. — В Англии было как раз так плохо, — отмечает Юнги, вздрагивая от вьетнамских воспоминаний того, как Хосок жаловался на смену часовых поясов настолько много, что ему даже пришлось запереть его в туалете, чтобы немного поспать. — Согласен, — подтверждает Сокджин, успокаивающе гладя Хосока по волосам. — Не нудите. — Хочу и буду, — невозмутимо отвечает Юнги, лениво подходя к ленте, чтобы снять с нее чемодан Сокджина, который пытается сбежать, и имеет наглость сверкать перед ним. — Господи боже. Блестяшки. Сколько блестяшек. Чертов Сокджин. Когда они, наконец, добираются до дверей зоны прилета, тележка, которую Юнги вынужден толкать, доверху набита чемоданами и рюкзаками, которых им хватит на год, а не на два месяца. — Я хочу домой, — жалобно бормочет Намджун, крепко сжимая руку Сокджина, почти как испуганный, усталый маленький ребенок, страдающий от смены часовых поясов. — Мне это не нравится. — Тебе что, пять? — тянет Юнги, лениво глядя на море людей, ожидающих прибытия своего американского тур-менеджера, которого никто из них на самом деле не узнает, так что это немного стремно. — Хватит ныть. — Слишком жарко. — Эй, держись, — воркует Сокджин, потирая руку Намджуна. — Мы почти в отеле, не волнуйся, мы можем много обниматься! Хосок добрых десять секунд смотрит на них сонными глазами. — Снимите уже комнату. — Он смотрит на них всего секунду, а потом отворачивается, как будто это не стоит усилий, и, может быть, так оно и есть. — Серьезно. Некоторые тут пытаются выжить. Намджун надменно фыркает, но они все равно замолкают, предпочитая стоять в сторонке и искать этого предполагаемого белого человека, который портит их график сна. — Разве он не должен стоять с табличкой с нашими именами? — бормочет Сокджин, оглядывая толпу, и Юнги пожимает плечами, допуская такую возможность, а также допуская возможность того, что BigHit облажались. Спустя еще пять минут тупого простаивания и подозрительного оглядывания толпы Юнги проверяет свой телефон, который говорит, что сейчас два часа ночи, и он почти думает, что настал конец света, потому что солнце вышло, пока не вспоминает, что часовые пояса существуют, а он далеко-далеко от дома. Это чертовски пугает. Когда они, наконец, добрались до фургона компании со их тур-командой и сотней извинений на ломаном корейском, Юнги понимает, что не может заснуть, и это его бесит. Голова гудит, и осознание того, что он вернулся, даже если это не совсем Нью-Йорк, заставляет его тонуть в эмоциях. — Все нормально? — бормочет сзади полусонный Хосок, потирая бедро. Сказываются перелеты. — Ты как будто отключился. Да что вы говорите. Юнги в ответ пожимает плечами, отлипает от прохладного стекла и кладет голову на плечо Хосока. Закрывает глаза, потому что не хочет говорить, потому что знает, к чему это приведет. — Устал. — И все? — звучит он, конечно, скептически. Не похоже, что он может просто отстать от него. — И все, — врет Юнги и двигается, чтобы поцеловать Хосока в шею в качестве неудачного извинения. — Просто устал. Он ненадолго открывает глаза, чтобы осознать, что Чимин где-то там, где-то там, в Нью-Йорке, на самом деле живет и дышит. Задумывается, не уехал ли он куда-нибудь, но большая его часть, измученная часть, заставляет мысли заткнуться. Сейчас не время думать о Пак Чимине. Не тогда, когда он устал и еле стоит на ногах. Юнги тихо вздыхает и просто дышит.
