9
29 января 2024 г., 18:00
Примечания:
Предупреждения: сексуальный контент, изнасилование, паническая атака.
Автор отметил сексуальный контент звездочками (**) в начале и в конце сцены специально для тех, кто хочет пропустить.
Ноябрь 2013
Суббота, 16-е, 20:05
Нью-Йорк, США
Пак Чимин сходит с ума.
— Расслабься, — напоминает ему Ханна, кажется, в двадцатый раз за последние три минуты, и аккуратными движениями втирает гель в его челку. Пальцами, которые, очевидно, делали это раньше, может быть, пару десятков раз. Это пугает его до чертиков. — Ты дрожишь.
Он и правда дрожит.
Голова кружится.
— Все нормально, — выдавливает он, улыбаясь ей сжатыми губами и впиваясь пальцами в бедро, гадая, когда нервный тик Юнги стал его. — Я не дрожу.
— Дрожишь, — фыркает она, убирая розовую челку с глаз чистой рукой, которая не пытается собрать волосы Чимина в импровизированный хвост. — Но это нормально. В первый раз так у всех.
Чимин тяжело сглатывает.
В первый раз.
Его девственность.
— Ага. — Чимин кивает, и никогда еще он не чувствовал себя более неуверенным. — П-первый раз.
Пять дней. Столько он пробыл в своем новом… статусе.
У него теперь новый дом.
Пять дней ему удавалось избегать своего нового статуса.
И за пять дней не было столько страданий, на которые надеялся Пак Чимин.
— Как ты тут вообще? — Ханна снимает колпачок с карандаша и проводит им по его бровям, сосредоточенно высунув язык. Ее тон почти материнский, что резко контрастирует с полдюжиной колечек пирсинга на ее лице. — Как справляешься?
Чимин пожимает плечами, пытается посмотреть на свои брови и недоумевает, зачем это нужно.
— Все нормально. Здесь есть здоровая еда.
Она фыркает и откидывается назад, закрывая карандаш.
— Недоедание — это тема! Ты когда-нибудь красил глаза подводкой? — добавляет она, уже раскрыв свою маленькую косметичку с ужасами, прежде чем он успевает ответить, и Чимин качает головой, решая не спорить о еде, потому что она полезна.
Здоровая и по расписанию.
Здоровее, чем что-либо дома.
Он не хочет ее злить.
— Ага, — говорит Ханна, слегка щурясь в коробку; звучит рассеянно. — Новички, как правило, девственники в плане подводки.
Я в любом плане девственник.
— Правда? — Чимин крепко хватается за бедро, пытаясь подавить дрожь в конечностях, потому что эта мысль чертовски его нервирует.
— Правда. Сиди смирно, — добавляет она авторитетным тоном. Заставляет его хотеть подчиняться. — Я не хочу выколоть тебе глаз.
— Все так плохо? — нервно бормочет он, низко попискивая, когда Ханна хватает его за подбородок и оттягивает кожу глаза.
Щетка щиплет. Он не уверен, что так и должно быть.
— Нет, — пожимает она плечами. — Но если ты будешь вертеться, будет плохо.
Где-то в промежутке между неподвижным сидением на неудобном стуле в комоде и попытками изо всех сил не трястись, как лист, его мозг красноречиво напоминает ему, что черная жидкая липкая пена на глазах не будет самым худшим, что произойдет сегодня вечером.
Чимин откровенно напуган.
— Знаешь, — размышляет Ханна, переходя к другому его глазу и на этот раз ведя себя немного мягче, как будто она заметила слезы, навернувшиеся на его глаза. — Это не так уж плохо. Молись, чтобы сегодня тебе попался жирный старый богач, они держатся буквально десять секунд.
Жирные старики.
Чимин вздрагивает и бормочет извинения, когда она рычит на него и твердо кладет руку ему на плечо, чтобы успокоить.
— Но да, — прямой взмах кисточки бог знает в каком направлении, и она защелкивает колпачок обратно на подводку, оценивающе глядя на него. — Не волнуйся слишком сильно. Все не так плохо, как ты думаешь.
Нет, напоминает ему мозг, все еще хуже.
— А т-ты когда-нибудь?.. — шепчет он, сопротивляясь желанию потереть глаза, потому что в целом это звучит как плохая идея.
— Что? Спала с жирными стариками? — Она легко смеется, захлопывая коробку с косметикой, и Чимин вздыхает с облегчением. — Мне двадцать четыре года, и пять из них я провела в этом бизнесе. Как ты думаешь?
Какой бесчувственный.
Чимин вздрагивает.
— Прости, я не…
— Да не, — отмахивается от него Ханна и тянется к ящику комода, и Чимин почти спрашивает ее, может ли он повернуться и посмотреть в зеркало, посмотреть, во что он превратился. — Если ты хочешь остаться в этом бизнесе, тебе нужно перестать постоянно жалеть себя. Это не так уж и сложно.
Чимин жалеет себя.
Чимин жалеет себя. Чимин хочет, чтобы все его жалели, чтобы все его ненавидели.
— Наверное, — бормочет он, немного отступая к стойке, когда появляется Ханна целой охапкой цкрашений. — Мне надо надеть все это?
— По протоколу, — невозмутимо произносит она, прежде чем он успевает возразить, накидывая ему на шею цепочку, достаточно широкую, чтобы ей даже не пришлось ее расстегивать. — Ты должен выглядеть красиво перед всеми этими людьми.
Чимин краснеет.
Красивым
— Я красивый? — смущающе быстро выпаливает он, проводя пальцем по серебряной цепочке и отводя взгляд, когда Ханна поднимает на него взгляд. — Я хочу выглядеть… — красивым.
Чимин хочет ощущаться красивым.
Желанным.
— Ты выглядишь потрясающе, — смеется она после паузы, хватая его за руку и с отработанной легкостью надевая три кольца на его пальцы. — Потрясающе шикарный.
Она это не всерьез.
— С-спасибо, — все равно шепчет он, щеки розовеют, а сердце бешено колотится.
Кто-то считает его красивым.
— Не за что, — просто говорит Ханна, втыкает серьгу в его только что проколотую мочку и переходит к другой, не обращая внимания на то, как Чимин вздрагивает, потому что она все еще болит, а он хочет, чтобы все болело. — Я думаю, ты будешь очень популярен. Они обожают выглядящих девственно.
Чимин почти ненавидит румянец, снова растекающийся по щекам.
— Правда?.
— О да. — Она искренне кивает, останавливаясь, чтобы внимательно посмотреть на него, а потом натягивает цепочку через его голову, покачав головой. Чимин не спрашивает. — Конечно, я не думаю, что это хорошо. Но да.
Я буду желанным. Я буду страдать.
Ханна молча надевает ему на шею чокер, и воцаряется тишина, которую Чимин игнорирует, предпочитая не отвечать.
— Трэ сказал, что ты специально остался, — шепчет она ему на ухо, когда протягивает руку, чтобы застегнуть чокер у него за головой, неудобно близко, и Чимин едва сопротивляется желанию попросить ее отойти, внезапная смена темы полностью сбивает его с толку. — Это правда?
Пять дней он живет в своем новом доме, и она первая, кто упомянул об этом.
Чимин сглатывает, думая, почему Трэ рассказал именно ей.
— Я… — он теряется и отворачивается, когда Ханна откидывается назад, чтобы посмотреть на него чуть-чуть осуждающим взглядом. — Да я… просто так.
— Вот как, — кивает она сама себе, разворачивается и идет через комнату, высокие каблуки цокают по полу, и звук кажется таким, как будто гвозди вонзаются в голову. — Ладно.
— Прости, — бормочет он, не зная, почему извиняется, но его все равно не замечают. — Я просто не хотел, чтобы у Трэ были проблемы. Донни уже видел мое лицо и принял меня за товар. — Чимин игнорирует вспышку счастья в груди при этом слове, чувствуя себя облажавшимся и выигравшим джекпот одновременно. — Если бы я тогда убежал, было бы трудно объяснить, куда я делся.
Ложь звучит пусто даже для него самого.
— Если ты серьезно остался поэтому, тогда, господи боже, — смеется Ханна, возвращаясь к нему с маленьким флакончиком духов, которыми она начинает брызгать на него со всех сторон. — У Донни есть целая квартира, о которой нужно побеспокоиться. Он не помнит ни наших имен, ни лиц, понимаешь? Тебя не было в записях, он бы забыл о тебе через секунду.
Все забывают обо мне.
Мне нужно страдать.
Чимин пожимает плечами.
— Ну что ж. Теперь я есть в записях.
— Слишком поздно, — хмыкает она в знак согласия, отходя назад, чтобы снова взглянуть на него, и он краснеет от такого внимания, думая, достаточно ли красив. — Да, думаю, ты готов.
— Ты уверена? — нервно бормочет он и прикусывает палец, широко раскрыв глаза. Ханна смотрит на него, а потом усмехается и поднимает руку.
— Вот оно. Вот твое преимущество.
— Что? — Чимин моргает в замешательстве. У него нет преимуществ.
— Вот это вот, еще один пространный жест рукой. — Вот эти твои огромные глаза. — Она распахивает глаза в каком-то странном подражании, и Чимин глядит на нее в замешательстве. — Ты выглядишь невинным, немного хрупким, как, я не знаю, — она задумывается. — Даже не знаю…
— Шлюха? — услужливо подсказывает он, не обращая внимания на боль, пронзающую его грудь.
Ханна поднимает голову, чтобы посмотреть на него, и Чимин вдруг замечает, какие у нее голубые глаза.
Голубые и постоянно осуждающие.
— Вообще-то да, — медленно соглашается она, нахмурив брови, как будто не хочет это признавать. — Похоже на то.
Подтвержение прожигает его целиком.
Теперь все встает на свои места.
Райли и Тревор теперь имеют смысл.
Его решения имеют смысл.
Чимин позволяет себе улыбнуться сквозь боль, которая угрожает затянуть его в постоянную яму отчаяния. Он уже в ней.
— Ладно. — Ханна перебрасывает волосы через плечо и махает на дверь позади себя, почему-то отказываясь смотреть ему в глаза. — Ты можешь идти.
— Хорошо, — тихо бормочет Чимин, вставая с шаткого табурета. Ноги как желе, и нервы снова бьют его в полную силу. — Я пойду в свою комнату.
— Иди, — смеется она, подняв палец. — Прием начинается в девять, так что к тому времени будь в холле, ладно?
— Да. — Он делает вид, что нервно не запомнил все свое расписание.
— Хорошо. Тогда иди. Мне тоже надо подготовиться, — она отмахивается от него наманикюренным кончиком пальца, и Чимин почти оборачивается, чтобы посмотреть на свое отражение, но не поворачивается.
Он не готов.
Черт, он совсем не готов.
— Удачи, — бормочет он Ханне, и силы покидают его прежде, чем он успевает сделать что-нибудь глупое, например, задать ей вопросы о сексе. Или заплакать.
Новая спальня Чимина — буквально хорошо обставленная кладовка.
Она достаточно большая, чтобы поставить там небольшую односпальную кровать, в которой больше дерева, чем матраса, и еще меньший шкаф, задвинутый в один из углов. Здесь нет окон, а мутные ярко-белые стены все время угрожают свести с ума.
Здесь он чувствует себя как в ловушке.
Это идеально.
Он медленно садится на бело-зеленые простыни, неуверенно просовывает руку сквозь тонкое одеяло и бесцельно смотрит перед собой. Сердце неприятно стучит в груди, и Чимин уверен, что потеет.
Его девственность.
Кто-то лишит его девственности.
От этого он чувствует боль и восторг одновременно.
Он будет страдать.
Страдания причиняют боль.
Только когда голова начинает болеть от голосов, Чимин пытается отвлечься.
Он тихо лезет под подушку и вытаскивает книгу, нежно проводит пальцами по передней обложке, по их именам, и уже не в первый раз задумывается, сколько же ей лет.
— Сегодня я сделаю кое-что глупое, Юнги. На самом деле, всю неделю я вел себя глупо, — бормочет Чимин, рисуя пальцем маленькие круги на обложке и понимая, как неуместно на нем смотрятся кольца. — Ты знал, что здесь нужно бриться? В-внизу? — Румянец заливает его щеки, и он неловко трет нос. — Еще я два дня назад проколол уши. Было немного больно.
Страдания.
— Интересно, тебе было больно? — размышляет он, пытаясь сосредоточиться на сережках-гвоздиках, которые Юнги начал носить в своих видео несколько недель назад. Они хорошо смотрятся на нем. — Мне было больно. Впрочем, я это заслужил.
Он замолкает, чувствуя, как усиливается головная боль, и слова застревают в горле, когда он пытается их произнести.
Он в ужасе.
— Я сегодня… — резко вдыхает Чимин, агрессивно потирая виски, потому что голова болит. — Я сегодня вечером потеряю девственность, — он прерывается. — Интересно, а ты уже свою потерял?
Часть его желает, чтобы ответ был отрицательным. Он не может представить с ним никого другого.
Эта мысль заставляет его жалко плакать.
— Я хочу, чтобы сегодня вечером было больно, — бормочет он, впиваясь кончиками пальцев в твердую обложку. — Я хочу, чтобы это напоминало мне о том, чего у меня нет.
У него нет Юнги.
— Я буду держать тебя в курсе, хорошо? — искренне кивает Чимин, почти трет глаза, но потом чем спохватывается. — Прости, я не смотрел ни одного твоего видео на этой неделе, — добавляет он, слегка кивая и трясущейся рукой засовывая книгу обратно под подушку. — Я не включал свой телефон с тех пор.
Неделя.
— Посмотрю позже, — обещает он, гладит подушку над книгой и откидывается на спинку кресла. — Правда.
Он не знает, посмотрит ли.
Маленькие часы на стене показывают, что прошло десять минут, когда раздается тихий стук в дверь, который вырывает его из собственных мыслей.
Чимин хмурит брови и с любопытством смотрит на время, а затем на дверь. Только 8:35.
Он не готов.
— Да? — робко откликается он и физически расслабляется, когда Трэ просовывает голову в комнату. Трэ — это хорошо.
Трэ безопасен.
А еще на Трэ куча подводки, и он сам на себя не похож.
— Эй, — шепчет он в ответ, быстро оглядывая Чимина, прежде чем войти в комнату, держа руку за спиной. — У тебя есть минутка?
— Сколько угодно, — нервно смеется Чимин, неуверенно указывая на часы и делая вид, что его сердце не упало в пятки. Он винит в этом нервы, от которых пытается отвлечься. — А что?
— Хотел сказать тебе кое-что, — пожимает плечами Трэ, закрывая за собой дверь, и идет к кровати, вид у него странный. Чимин не может точно разобрать, учитывая, что Трэ почти не говорил с ним с тех пор, как он отказался идти домой.
Он всегда злит людей.
Всегда причинял неудобства.
Хотя Чимин понимает. Выбор такой жизни на глазах у кого-то, кто был вынужден так жить, кого угодно разозлит.
Он хочет, чтобы все его ненавидели.
— Да, говори, — кивает он, отодвигаясь по маленькой кровати, чтобы Трэ мог сесть, но тот не делает ни шага. Вместо этого он оглядывает маленькое пространство, и некомфортная аура вокруг него усиливается.
Он раздражен.
Чимин тяжело сглатывает.
— Я очень надеюсь, что тебе весело здесь быть вне планов, — сухо говорит Трэ, наклоняясь и проводя свободной рукой по изножью кровати, царапая грубое дерево. — Нет ни спальни, ни всего остального.
— Это спальня. — Это ведь спальня. — Жилая комната. Я хотел жилую комнату.
Я хотел убить себя.
— Верно, — Трэ слегка кашляет, улыбается, и это больше, чем они разговаривали почти за неделю, как будто из-за ожесточения Чимину захотелось бы пойти домой. — Ладно. Я здесь не для этого.
— Хорошо, — кивает Чимин, с любопытством моргая и надеясь, что выглядит достаточно красиво сам не понимая почему.
— Да, — пауза неловкая. Удушающая. — Я здесь, чтобы поговорить о том, что сегодня у тебя сегодня первый раз.
Чимин задыхается. Только этого не хватало.
— Ч-что?
— Сегодня у тебя будет первый раз, — повторяет Трэ, но на самом деле ему это не нужно. Слова уже дошли. — Мы всегда проверяем новичков, прежде чем они выходят.
— Оу, — он не знает, что сказать. Юнги бы знал. У меня все хорошо, спасибо.
— Это не… уф, — бормочет Трэ и на этот раз садится, и Чимин осторожно отходит от него и прижимается к изголовью. Сегодня с ним что-то не так. — Мы просто… считаем друг друга здесь семьей. Мы заботимся друг о друге, — он заметно сглатывает и вытаскивает руку из-за спины.
Чимин смотрит на нее.
В ней зажата бутылка смазки.
Сердце останавливается.
— Хорошо. — Спокойно. — Это хорошо. Хорошо, что вы так относитесь друг к другу.
— Ага, и мы… — Трэ делает паузу и постукивает пальцем по бутылке. — Мы особенно присматриваем за девственниками.
Нет.
Нет.
— Эм. — Чимин не может дышать. — Ладно.
— Потому что клиенты точно не будут тратить время на то, чтобы подготовить тебя, — его голос напряжен, а акцент становится еще сильнее. Это немного пугает. — И у нас есть такая политика. Эм, — он хмурит брови. — В первый раз? Мы подготавливаем девственный товар, ну, один из нас это делает, прежде чем отправить тебя на передовую, чтобы тебе было не так плохо.
Последовавшая тишина затягивается на смехотворное количество времени.
Чимин умрет. Он удивляется, почему все, кажется, знают, что он девственник.
Он, должно быть, выглядит очень жалко.
— Но мы вмешиваемся, только если человек никогда раньше этого не делал, так что… — Трэ неловко потирает затылок. — Ну то есть, рекомендуется готовиться каждую рабочую ночь, но для первого раза это обязательно, и я просто хотел передать тебе смазку? Ну и вот.
Вопрос почти до смешного неловкий, если судить по румянцу, вспыхнувшему на лице Трэ, и он тычет пальцем в сторону проигнорированной бутылки между ними.
— Смазка.
— Понятно, — шепчет Чимин, в ужасе сошедший с ума, и инстинктивно засовывает руку под подушку, хватается за книгу, чтобы немного заземлиться. — Гм.
— У нас еще минут пятнадцать, — пожимает плечами Трэ, глядя куда угодно, только не на Чимина. — Если ты знаешь, как растянуть себя, я оставлю тебя.
Он не знает.
Он хочет плакать.
Не то чтобы Чимин раньше не пытался. Еще как пытался. Много раз.
Но ни разу это не было приятно.
Может, Юнги смог бы сделать ему приятно.
— Не знаю, — неловко кашляет он, изо всех сил цепляясь за книгу. — У меня так не получается.
Часть Чимина думает, стоило ли соврать.
Трэ тихонько смеется своим горьким ужасным смехом.
— Ты остался в борделе вместо того, чтобы пойти домой, и ты не знаешь, как фингерить себя? — он недоверчиво качает головой, легко открывает крышку пальцем, и от этого звука по спине Чимина бегут мурашки.
Он и близко не готов.
Страдания.
— Конечно, ты выглядишь соответствующе, — пожимает плечами Трэ, и слезы, которые наворачиваются на глаза Чимина, почти смущают его. Он похож на проститутку. — Но вместе с этим еще и секс должен быть, так что…
— Ага, — он смаргивает влагу с глаз, отказываясь портить подводку. Он не хочет, чтобы к нему снова приближалась та кисточка, по крайней мере, еще сутки. — Я в курсе.
— Отлично. Ну, я тоже не хочу это делать. — Как будто ему нужно напоминать. — Но это вроде как наша политика, и лучше уж это буду я, чем кто-то другой, потому что ты толком ни с кем не общался, так что…
Он и правда ни с кем не общался.
— Я понимаю, — бормочет Чимин, неуверенно убирая руку и кладя ее себе на колени. Вот бы перестать трястись. — Это все ради помощи.
**
— Именно так, — соглашается Трэ, выдавливая немного прозрачной жидкости на пальцы и указывая чистой рукой на Чимина. — Сними штаны, пожалуйста. Дыхание перехватывает. — Эм. — Чимин тянется мокрой рукой к поясу брюк и слегка приподнимается с кровати, потому что не верит, что сможет встать. Ему кажется, что он умрет. — Я никогда… У меня никогда раньше не было секса. Ни с кем. Трэ выглядит так, будто сейчас потеряет сознание. — Господи боже, парень. — Извини, — бормочет он, медленно стягивая штаны с ног и позволяя им неловко скатиться вокруг лодыжек. Не трогает нижнее белье. Он не готов. Он не готов. Юнги, Юнги, Юнги. — Я еще понимаю девственников, когда товар приходит из разных стран, но ты-то знал, во что ввязываешься, — раздраженно говорит Трэ. Горько. Зло. Чимин тихонько скулит. — Я просто… Холодные бледные руки скользят ему под рубашку, а затем он оказывается на животе и посредине кровати одним быстрым движением. Он не может скрыть вырвавшийся тихий крик абсолютного ужаса. — Расслабься, — бормочет Трэ, на этот раз мягче, извиняясь, и медленно стягивает нижнее белье вниз, но не снимает его полностью. — Вот, давай поговорим о чем-нибудь. Не думай об этом. Чимин может думать только о Юнги. — Ты знаешь, что после своего первого клиента тебе дадут телефон только для клиентов? — холодные пальцы тычутся в его вход, и он вздрагивает. Он хотел бы уткнуться лицом в матрас и зарыдать до хрипоты, но он весь накрашен и поэтому не может. — У тебя уже есть телефон? Подушечка пальца медленно проникает в него и обжигает. На этот раз Чимин действительно рыдает. — Эй, ответь мне, давай, — голос Трэ успокаивающий, извиняющийся, но его палец проталкивается внутрь него, и Чимин ненавидит это. — Можно будет очистить твой телефон. Приспособить его для работы? — Д-да, — выдыхает он, не понимая, что говорит, потому что это больно, навязчиво и он страдает. Он это любит. Он ненавидит это. — Молодец. Чимин невольно краснеет от комплимента и вскрикивает от дискомфорта, когда чувствует все это внутри себя. Кричит еще громче, когда Трэ начинает медленно двигаться в нем. — Прости. Знаешь, Ханна здорово тебя принарядила. — С-спасибо. Больно. — Да, ты выглядишь очень мило, — мычит Трэ, успокаивающе его потирая плечо, прежде чем слегка согнуть палец, и на этот раз это не так больно. — Ты будешь великолепен. Чимин вздыхает с облегчением и кивает, крепко сжимая простыни в кулаках. Неприятно, но не больно. — Ага. Супер-великолепен, — голос Трэ кажется рассеянным, а затем он добавляет еще один палец, и все снова начинает гореть. — Прекрати, — хнычет Чимин, смаргивая слезы изо всех сил, потому что это чертовски больно, и он даже не возбужден. — Пожалуйста. — Извини, — мягко повторяет Трэ, слегка шевеля пальцами, и на этот раз это жалит как ничто другое. — Мне очень жаль, — вздыхает он, перекрывая громкое хныканье Чимина, и останавливается на долю секунды, но это не помогает. — Тебе это нужно. Чимин знает. Чимин ненавидит это. — Вот, ну, давай поговорим о чем-нибудь. — Он не хочет, он хочет умереть, он грязный. — Знаешь, что, когда Ханна включила тебя в записи, она чуть не записала тебя как Джимми? — усмехается он. — Она делает все записи, понимаешь? Он не знал. Больно. — Ага. Джимми Пак. Смешно. Чимин подавляет всхлип. — Юнги, — выдыхает он, на этот раз даже не пытаясь остановить слезы и вздрагивая, когда они скатываются по его щекам. — Юнги, пожалуйста. — О чем ты говоришь? — бормочет Трэ, потирая его попу в попытке успокоить, но это не работает, не работает, он хочет умереть. — Прости. Другой палец мягко касается двух других, и Чимин запрокидывает голову и кричит. Чимина разрывает на части. — Больно, — вопит он, дергая простыни и тряся головой, пока не чувствует, что вот-вот что-нибудь сломает. — Больно, перестань, Юнги, помоги, Юнги. — Расслабься, — растерянно говорит Трэ, немного отчаянно, замерев. — Это для помощи. — Юнги. — Чимин трясет головой, пытаясь избавиться от этого, потому что он не может выдержать, остаться было такой плохой идеей, он страдает и, черт возьми, заслуживает всего этого. — Я хочу Юнги, пожалуйста, пожалуйста, остановись. — Не могу, — вздыхает Трэ, и пальцы снова начинают медленно двигаться. Все горит. Страдания. — Прости. Так сильно что Чимин умрет, он умрет. — Юнги, — всхлипывает он, и часть его разума напоминает ему, что Юнги, черт возьми, это не волнует. — Юнги, Юнги, Ю-юнги, пожалуйста. — Прости, — бормочет Трэ, потирая задравшуюся рубашку. — Мне очень жаль. Чимин не жалуется. Он сам сделал это с собой. Это его вина. — Пожалуйста, — шепчет он, зажмуриваясь и понимая, что ему плевать на подводку для глаз. — Пожалуйста. Я заслуживаю… я заслуживаю этого, Юнги, пожалуйста, помоги. Пальцы исчезают, но оставляют ожог.**
— Я закончил, — бормочет Трэ, хлопая его по попе и отходит. — Расслабься. С клиентом так нельзя, нужно дышать. — Прости, — всхлипывает Чимин, прижимаясь щекой к простыням, потому что он чувствует себя дезориентированным, и это причиняет боль, и он заслуживает смерти. — Я не… я… — Поднимайся. У нас еще минуты четыре. — Трэ хлопает его по плечу, перебивая, и он благодарен, потому что еще один слог, и он бы закричал. — Твой макияж в порядке, просто освежись и спускайся вниз, хорошо? И, — его тон становится более задумчивым. — Постарайся не слишком много говорить по-английски, ладно? Ты товар из Азии, помнишь? Никакого разговорного английского. Чимин не может говорить, горло перехватывает извинения и приглушенные выкрики имени Юнги. Он кивает сквозь слезы и лежит в оцепенении, наблюдая, как Трэ выходит из комнаты бутылкой смазки. Шлюха. Он такой грязный. Эта часть его была для Юнги, а он ушел и разрушил ее. Чимин смеется сквозь жжение внутри, о существовании которого он даже не подозревал, и, возможно, ему стоит беспокоиться о том, что он и близко не возбужден, но ему все равно. Он хочет, черт возьми, умереть. Он вздыхает и неуверенно вытирает слезы, и на самом деле радуясь грядущей ночи. Хочет, чтобы кто-нибудь разорвал его на части, пока он не станет ничем. Он спускается вниз через несколько минут после девяти с затуманенным сознанием и сильнейшим жжением между ног, только немного ошеломленный тем, что вообще смог мотивировать себя встать с кровати. Холл всегда наполнен людьми в рабочие ночи, согласно тихим наблюдениям Чимина за предыдущие ночи, и сегодня точно так же, здесь те же люди, которых он видел в доме во время еды, бездельничающими на диванах в гостиной и опирающимися на стены, но никто не говорит ни слова. Тишина почти душит. — Эй, — шепчет ему Ханна, сидя у стены, уткнувшись в телефон, и Чимин заставляет себя улыбнуться ей в ответ, вздыхая с облегчением, когда она снова смотрит на экран. Сегодня у него нет сил, и это должно его встревожить. Но не тревожит. После последних двадцати минут Чимин решил, что нужно много времени, чтобы встревожить его. Проституция. Дорога к самопознанию. — Ладно. — Донни ослабляет галстук и выходит из кухни с бумагами под мышкой и со скучающим выражением лица. Он всегда вызывает у Чимина желание убежать далеко-далеко от того, что он видел дома. — Я открываю двери, постарайтесь не выглядеть так, будто не хотите быть здесь. Чимин на пробу поднимает губы в улыбке. — Помните, что половина всех платежей сразу уходит в кухонный ящик, и не расстраивайте клиентов. У нас тут серьезный бизнес. Он пытается улыбнуться шире и нервно поглаживает пальцем свою цепочку, немного жалея, что не потрудился посмотреть в зеркало перед тем, как спуститься вниз. — Новички, работайте усердно. Улыбка исчезает. А потом Донни поправляет костюм и открывает дверь квартиры. Часть Чимина хочет, чтобы его вообще не выбрали на сегодняшний вечер. Ханна сказала, что это вполне возможно, чтобы все клиенты на ночь брали разных проституток и оставляли некоторых без работы. Но бóльшая часть его, часть его, которая хочет страдать и жадно гореть, надевает лучшую улыбку, на которую он способен, несмотря на боль в теле и сердце, и делает шаг вперед вместе с остальными своими… коллегами. Все клиенты, как выразилась Ханна, — богатые жирные старики в деловых костюмах и, наверное, на пять футов глубоко погруженные в собственное эго. Чимин знает, что когда они работают в квартире, у них бывают только личные, богатые контакты, которые вряд ли станут часто посещать обычные вечера. Бар, как подсказал ему его тихий поиск, бар примерно в получасе езды. Он просто не ожидает, что личные богатые контакты будут такими… старыми. Интересно, боится он этого или ночей в общественном баре в своем расписании больше. — Донни! — добродушно бурчит один из мужчин, как только переступает порог, за ним следует небольшая группа таких же старых, стильно одетых мужчин, и Чимин гадает, как долго они там пробыли. — Рад тебя видеть! — Как всегда приятно видеть вас, Терри, — говорит Донни с болезненной улыбкой на лице, приглашая их всех внутрь и пожимая руки тут и там. — Сегодня мы приготовили для вас кое-что новенькое. Чимин вздрагивает. Товары. — У 5B всегда есть что-то интересное, — низким хриплым голосом говорит другой мужчина, и Чимин думает, отличается ли качество товаров от квартиры к квартире. Трэ кратко рассказал ему о владельцах квартиры, но он не может вспомнить, как это работает. Разный босс для каждой квартиры или как-то так. Как отдельные части сети. Он думает, все ли они наполовину такие же жуткие, как Донни, думает, знают ли люди из соседних квартир без товаров, что они живут рядом с настоящими шлюхами. — Я изо всех сил тружусь над контрактами, — вежливо кивает Донни, указывая на холл, и немедленное внимание семи клиентов заставляет Чимина покраснеть до пят. Он берет свои слова обратно. Он совершенно не готов ни к чему из этого. Проходит минуты две, прежде чем он встречается с кем-то взглядом. — Новичок? — Мужчина тихо обращается к Донни, как будто Чимина здесь нет, пока все остальные глазеют по сторонам. Ему где-то около сорока, может быть, даже около пятидесяти, и Чимин никогда не умолял Юнги прийти и спасти его больше, чем в данный момент. Страдания. Которые он заслуживает. — Да, новый товар из Азии. Мужчина одобрительно хмыкает, подходя к нему, и Чимин мечтает провалиться под землю. — Как тебя зовут, шлюха? Сердце Чимина колотится от боли, но эйфория признания застает его врасплох. Мужчина близко к нему, рука протягивается, чтобы мягко погладить его лицо. Юнги, помоги. — Чимин, — бормочет он с широко раскрытыми глазами, думая, не создадут ли проблемы два шага назад, но не двигается. — Чимин, — повторяет мужчина, просовывая подушечку пальца в колье, кожа на его шее холодеет, и Чимин почти дрожит от отвращения. — Красивое имя. — С-спасибо, — он бормочет он. Никакого английского. — Он милый, — размышляет мужчина, проводя рукой по челюсти Чимина и его волосам, пробуя что-то, что ему недоступно, как будто покупает домашнее животное. — Я беру его. Пожалуйста, нет. — На всю ночь? — Донни кивает, выуживая телефон из кармана, и мужчина делает паузу, чтобы подумать, а потом медленно кивает. — Восемьдесят за час. — Он набирает что-то на своем телефоне, и мужчина громко смеется, перекрывая шум вокруг них. — Почему все азиаты такие дорогие? — Вы знаете почему. — Донни добродушно хлопает его по спине, и Чимин немного трепещет от того, что кто-то тратит столько денег только для того, чтобы переспать с ним. Наверное, потому, что они не знают, насколько он бесполезен. Но именно поэтому он здесь. Он чертовски бесполезен. — Ладно, ну тогда, — пожимая плечами мужчина. — Тогда пойдем, Чимин. Юнги, пожалуйста. — Да, — просто отвечает он и не возражает, когда мужчина обхватывает его запястье и тащит из холла в прихожую. Его ноги онемели. Он весь как будто онемел. Он онемел и он в ужасе. — Где твоя комната? — нарочито медленно говорит мужчина, и Чимин закатил бы глаза, если бы не чувствовал себя таким побежденным. Я из Ларчмонта, придурок. — Сюда, — бормочет он, плетясь к лестнице на вялых ногах и пытаясь сделать вид, что не умер внутри. Не хочет расстраивать клиента. — Какой послушный. Комплимент заставляет его покраснеть. Чимин буквально ненавидит себя. Он страдает.--- **
Мужчина — Джеймс, как он представился, — на нем, и Чимин не может дышать. — Ты выглядишь как ангел, — бормочет Джеймс, проводя рукой по голому торсу Чимина и слегка касаясь его члена холодными толстыми пальцами. Никто как будто не замечает, что у него совершенно не стоит. — Самый красивый. Чимин хнычет от похвалы, отворачиваясь, потому что он чертовски сильно ненавидит себя, а секс — это все, для чего он годится. Он страдает. — Лучшая шлюха, которую они привозили за последние месяцы, — шепчет Джеймс, облизывая край колье, и Чимин корчится от отвращения, скуля от сильного желания поднять этого мужчину и скинуть его с себя. Он в ужасе. — Знаешь, какой ты сексуальный? Он бесполезен. — Спасибо, — бормочет он, позволяя мужчине просунуть язык ему в горло, потому что он больше ничего не может. Он чувствует себя желанным. Кто-то хочет его. Он ужасно напуган. Трэ был прав. Джеймс не тратит ни миллисекунды на то, чтобы подготовить его или уделить ему хоть какое-то внимание. И все же, после всех этих прикосновений, всей этой эмоциональной боли, всего этого раздражения, та боль, которая пронзает его позвоночник, когда он чувствует, как головка члена мужчины входит в него, не похожа ни на что, что он когда-либо чувствовал раньше. — В тебе так хорошо, — стонет Джеймс, входя полностью, и Чимин давится всхлипом в подушку, в которую он вжался, пытаясь почувствовать твердую обложку своей книги. — Господи боже. У Чимина все еще не стоит. Толчок причиняет еще большую боль, и если и мужчина слышит приглушенные рыдания и крики, которые Чимин пытается спрятать в подушку, он ничего не говорит. Он даже хочет, чтобы на него кричали. Хочет, чтобы ему сказали заткнуться и быть хорошим мальчиком, может быть, даже ударить, боже мой, почему эти люди просто не дадут ему то, что он, блядь, заслуживает хоть раз? Чимину интересно, что бы сделал Юнги. Ему интересно, что делает Юнги сейчас. Может быть, он проводит день, разлюбив его. — Черт, — хнычет он, кусая подушку, когда Джеймс меняет угол, и ему становится больно, так больно, что он сейчас умрет. — Черт, я… — Тебе это нравится? — бормочет мужчина, облизывая шею и утыкаясь головой в подушку, прижимая рукой его голову, и Чимин хочет сказать ему, что он задыхается, но он этого не заслуживает дышать прямо сейчас. — Говори со мной, шлюшка. — Я… — Юнги. — Мне н-нравится… — Помогите.**
И так же быстро, как все началось, все прекращается. Он лежит, оцепеневший; Джеймс поднимается, проверяет время и ищет бумажник, выуживает две банкноты, запихивает их под подушку и наконец выходит из комнаты. Джеймс делает все, а Чимин лежит там, совершенно бесчувственный. Все, что он может чувствовать, — это боль в сердце, боль в теле и пропитанную слезами подушку под щекой. — Прости, — глухо шепчет он, не обращаясь ни к кому конкретно, не отрывая взгляда от пустой белой стены. Он мельком замечает, что все еще рыдает, но совершенно этого не чувствует. Он просто один большой гигантский комок боли. — Юнги. Прости. Юнги все равно. Юнги не хотел бы отвратительных подержанных вещей. Он зарывается лицом в подушку и тихо всхлипывает; не зная, как снова заставить себя чувствовать.---
Воскресенье, 17-е, 12:37 Сеул, Южная Корея Юнги находится на совещании по поводу альбома, когда внезапная паника накатывает на него холодными волнами. — Я думал, может, сделать интро и аутро? — говорит Намджун, но Юнги кажется, что его как будто окунули в ледяную ванну. — Как олдскульных хип-хоп? — А что! — с энтузиазмом говорит их менеджер, хлопая в ладоши, и это странно звучит в голове Юнги, как будто взорвалась бомба. Ему кажется, что он не может дышать. — Что ты думаешь, Юнги? — А? — медленно тянет он, смаргивая горячие, болезненные слезы на глазах, и его конечности немеют. — Что? — Я сказал, как насчет аутро или интро в альбоме? — повторяет Намджун, хмуря брови, когда Юнги оглядывается затуманенным взглядом. — Хён? — Я не… — он вскакивает, чуть не опрокидывая стул, и от этого рвота подкатывает к горлу. Что-то не так. — Юнги-хен? Голос Намджуна звучит как под водой. — Мне что-то… — он едва сдерживает дрожь, сотрясающую тело, и отходит от стола, широко распахнув глаза в панике. — Нехорошо. Мне что-то… — Эй, Мин Юнги, — в этот момент он с трудом различает голоса, не может понять, кто это. — Ты снова не ложился спать и писал песни? Ты заболел? Чимин, хочется захрипеть ему, изо всех сил держась за стену, потому что что-то не так, что-то чертовски не так. — Может, мне вывести его на улицу? — торопится кто-то, и вокруг него раздается неразборчивый ропот, а может, это потому, что шум в ушах в этот момент чертовски мучителен. — Хён. — Это Намджун, а потом его рука ложится на руку Юнги, очень нежно. Его тошнит. — Хён, приди в себя. — Чимин, — на этот раз Юнги осмеливается прошептать это, и хватка Намджуна на его руке на долю секунды становится сильнее, а потом его буквально вытаскивают из комнаты для совещаний за запястье. — Хён, не здесь, — шипит Намджун, как только ему удается благополучно вытащить его в коридор, где всё размыто и слишком ярко одновременно. — Намджун. Джуни, — немного отчаянно шепчет он, прислонившись к стене коридора и приветствуя успокаивающие пальцы в своих волосах. — Джуни, Чимини. — Не сейчас. — Нет, Чимини, мой… — он тяжело сглатывает, его сердце замирает от плохого предчувствия, которое грозит съесть его заживо. — Мой Чиммини, что-то не так. — Ты бредишь? Ты, наверно, заболел. — Нет… — почему он, блядь, не понимает. — Мой Чиминни. — Я звоню Хосоку, — сокрушенно бормочет Намджун после недолгой тишины, которая громко звучит в ушах Юнги, и выуживает телефон из заднего кармана. — Он разберется, что делать. — Нет, нет, просто. Мой Чиминни, что-то случилось… ему больно. — Юнги-хён, — стонет Намджун, прижимая телефон к уху и расстроенно надув губу. — Соберись, ты, похоже, серьезно болен. Все, что Юнги может сделать, — это сползти по стене и отказаться от попыток заставить Намджуна понять, потому что он не понимает. В его мозгу мешанина из ничего и всего одновременно, но одна вещь звучит ясно и громко, и его тошнит. Пак Чимину больно. Пак Чимин.
