10.1
1 февраля 2024 г., 18:00
Октябрь 2015
Пятница, 16-е, 20:20
Нью-Йорк, США
Пак Чимин почти на сто процентов уверен, что у него внетелесный опыт.
Ничто, кроме калечащей боли во всем теле, не кажется реальным.
Он чувствует себя ненастоящим.
Его существование не кажется реальным.
Белые кафельные стены крошечной душевой кабины не кажутся реальными под кожей его липкой ладони, да и не выглядят реальными, если на то пошло.
Как будто за последние семнадцать часов он каким-то образом перестал существовать, и он не уверен, должно ли это его волновать или нет.
(Легкая тревога, пронизывающая его затуманенный, дезориентированный, выбитый из колеи разум, тоже не кажется реальной).
Теплая вода из душа равномерно падает на больную спину, и это было бы приятно в любой другой день, когда он действительно чувствует себя живым, а не так, как будто он хочет упасть на ближайшую горизонтальную поверхность и страдать, но сейчас это просто определяет боль в его костях, и он хочет, чтобы она умерла.
Он хочет умереть.
Чимин лениво втирает шампунь в волосы, затуманенные глаза закрыты — как будто у него хватает энергии открыть их — и зубная щетка лениво свисает из уголка рта. Он отдалённо осознает, что делать сразу несколько дел в душе — худшая из возможных идей, но в целом его это не беспокоит, так что теперь во рту у него привкус мяты и дерьмовое сонное дыхание, от которого он пытался избавиться.
Мятное сонное дыхание.
Его любимое.
Он думает, не умирает ли он. Наверное, немного.
Воздух за пределами ванной совершенно ледяной по сравнению с теплом пара внутри, и Чимин стонет и натягивает рукава нелепо огромного джемпера Трэ на костяшки пальцев, думая о том, чтобы просто вернуться и посидеть в туалете, пока боль в сердце, душе и заднице не пройдет, и он снова не почувствует себя работоспособным.
Он замерз, устал и болен.
И голоден.
Внезапное урчание в животе напоминает, что бездельничать — в туалете — самая ужасная идея, когда его тело пытается убить себя, а там, где должны быть его внутренности, огромная черная дыра.
А Пак Чимину уже приходило несколько очень отстойных идей за двадцать лет его отстойного бессмысленного существования.
Однако острая потребность организма в кашах и аспирине побеждает сон в туалете, хотя это также должно беспокоить его, учитывая, что он только что проспал около семнадцати часов подряд, но он просто ужасно вымотан и хочет подать в суд на всех.
Он хочет подать в суд на себя за то, что когда-то думал, что обслуживать чужие члены ради заработка было хорошей идеей.
Холл начинает заполняться работниками, дежурящими работающими в эту ночь, и Чимин благодарит свою счастливую звезду и всех богов, в которых он не верит, за удобный выходной, потому что еще один член в его переутомленной заднице, и он бы с кем-нибудь подрался.
Быстрый взгляд на часы в гостиной сообщает ему, что он провел в душе целых двадцать минут.
Двадцать минут он мог бы потратить на более продуктивные дела. Например, поесть.
Или умереть.
Или убить кого-нибудь.
Чимин сонно вздыхает, откидывая мокрую челку с глаз, и, чтобы добраться до кухни, некрасиво пытается обойти Алису, которая находится всего в нескольких милях от него, из-за боли в ногах и тумана в голове.
— Где тебя черти носят? — кричит Ханна с противоположной стороны гостиной, где она растянулась на диване, бесцеремонно закинув ноги на бедра Трэ, который спит, несмотря на шум вокруг него.
Чимин хочет быть как Трэ.
Чимин хочет умереть.
— Спал, — зевает он, натягивая на плечо съехавший свитер, и под кончиками пальцев скользит боль от синяка.
Прекрасно.
— Что, с прошлой ночи? — таращится она, щурясь, когда он поворачивается к ней во весь рост, останавливаясь в дверях на кухню, на пути к своему спасению. — И что, черт возьми, случилось с твоим лицом?
— Да. Я умер, — бормочет он, насупившись и потирая лицо, потому что он не может выглядеть так плохо, и это самый ненужный разговор, который у него когда-либо был. — Работал три ночи подряд, так что…
— Да уж, это тяжко, — драматично вздрагивает Ханна, поток поднимает накрашенный кончик пальца и указывает в сторону кухни. — Иди, поешь что-нибудь, парень, ты похож на зомби.
Чимин уверен, что прекрасно выглядит.
— Да, как раз собирался, — кивает он, проглатывая неуклюжее «Я пытаюсь», быстро машет рукой и ныряет на кухню, примерно на десять тысяч процентов уверенный, что бормотание удачи не достигнет ее ушей.
В любом случае его это не особенно волнует, в основном потому, что Ханне не нужна удача, а отчасти потому, что он может думать только о хлопьях и о том, как они будут хороши, когда он наконец их съест.
Его парень.
Его первая любовь.
Кто такой Мин Юнги?
Сейчас в его сердце есть только Мин Хлопья.
Кухня, как обычно бывает в Чиминовых хрониках Ужасно Отстойной Ночи, уже занята.
Ему требуется целых полминуты, чтобы понять, что он видит, но зрелище не становится менее запутанным даже после того, как он на две секунды развеял дезориентацию.
Кухонный стол завален высокими и низкими упаковками, похожими на все, что они когда-либо хранили в своих кухонных шкафах. Сырое мясо, чипсы, его хлопья и еда, о которой он даже не подозревал.
Парень, который торопливо поглощает все, что может схватить из кучи — сырое или нет — находится на вершине списка вещей, которых Чимин никогда раньше не видел в этом доме.
— Гм, — он щурится, откидывая мокрые волосы с глаз, и мысленно клянется поскорее подстричься. — Привет?
Обжора быстро вскидывает голову с нелепо травмированным выражением лица, как будто его поймали с рукой в трех футах от банки с печеньем, с широко раскрытыми глазами и полнейшим ужасом.
Это странно оскорбительно.
Или, может быть, это дезориентация и потребность в хлопьях.
Незнакомец торопливо убирает руку с пачки чипсов, которую прижимал к груди, и открывает рот, затем закрывает его, как будто не знает, что сказать. Он выглядит как двенадцатилетний засранец.
Чимин определенно никогда не видел его раньше и теперь гадает, из какого круга ада он появился.
— Извини, — бормочет Обжора, послушно ставя чипсы на стол с хлопьями. — Я проголодался.
Я тоже, придурок.
— Все в порядке, — бормочет Чимин, потому что он слишком устал, чтобы ругаться, и все, чего он хотел, — это немного хлопьев, а вместо этого он получил человеческое общение с совершенно незнакомым человеком.
— О, спасибо, что разрешил! — сияет Обжора, поднимая чипсы и снова впиваясь в них, как будто ничего не произошло. — Так есть хочу. Стресс. Ты понимаешь.
Ломаный английский.
Замечательно.
Это почти так же грандиозно, как тяжелый корейский акцент, который разносится по комнате и напоминает ему о Юнги и до смешного усиливает боль в его теле.
Просто замечательно.
Чимин в ответ пожимает плечами, тянется к коробке с хлопьями, лежащую на столе, и вздыхает с облегчением, потому что он такой чертовски пустой, и вся его жизнь шла к этому моменту, и ему не нужно думать о Юнги прямо сейчас, когда он не думает уже целых две недели.
Мин Хлопья.
— Первый для меня. Понимаешь?
Чимин ни черта не понимает.
Чимин хочет, чтобы он заткнулся.
— Ага, — коротко бурчит он, залезая в шкаф за миской, и по большей части игнорирует укол боли, который пронзает его задницу, потому что это еда. — Хорошо.
Ему плохо, но он действительно не понимает, о чем он, черт возьми, говорит.
Сухой ответ, кажется, успокаивает — или пугает — Обжору в блаженной тишине, которая длится две секунды до того, как…
— Ты, — этот пацан совершенно не способен заткнуться. — Ты азиат?
— Ну, я же не белый, — фыркает Чимин, хватая ближайшую миску, которую может найти, и неуклюже вываливает половину содержимого пакета прямо в нее, прежде чем он понимает, что на самом деле ему нужно идти к холодильнику за молоком, и его настроение снова портится.
Он хочет, чтобы этот пацан исчез.
— Я не белый! — выпаливает Обжора с полным ртом, и это одинаково отвратительно и забавно. — Я азиат. Я из Кореи. А ты?
Ну конечно, он из Кореи.
Как же ему везет. Ну каковы были шансы?
Китай, хочет сказать Чимин.
— Я тоже, — вместо этого он пожимает плечами, ковыляет к холодильнику и открывает его, чтобы достать молоко, потому что в этот момент он в отчаянии, а жажда реальна. Он мимоходом думает, стоило ли ему надеть настоящие штаны вместо того, чтобы просто использовать рубашку Трэ в качестве платья.
— Кореец?
Господи боже.
— Да, — огрызается он, выливая молоко в хлопья и делая вид, что топит этого мелкого негигиеничного засранца, который не хочет держать свой набитый рот закрытым. — Я кореец.
— О, слава богу, — бормочет Обжора на корейском, а затем говорит снова и снова, на этот раз бегло и очень раздражающе, и Чимину хочется нерешительно сказать ему, что он не произнес ни слова на этом языке за последние два года. — Здесь все говорят по-английски. Ты знаешь, кто не говорит по-английски? Я! Спасибо! — Он запихивает чипсы в рот и резко перемещается к Чимину, и в свой полный рост он действительно высокий. — Ты спас меня! Я в таком стрессе!
— Переедание от стресса — не лучшая идея прямо перед работой, — бормочет Чимин, зачерпывая хлопья первой попавшейся ложкой, которую смог найти в бардаке в ящике стола.
— Работой, — фыркает парень, запихивая в рот еще чипсов и нервно смеясь в пакет.
Чимин внимательно смотрит на него теперь, когда у него во рту еда, а внутри меньше желания убивать. Острые стрелки на глазах, красивое колье, и весь рот в хрустящих крошках.
Он точно работник.
Почему он не видел его раньше — это совсем другая загадка.
— Знаешь, я работал в супермаркете в Пусане. Упаковывал продукты для сварливых тетушек. Это была работа. А это? — Он лихорадочно обводит кухню свободной рукой. — Это не работа. Это похищение. Незаконное похищение.
— За это платят, — тянет Чимин, осторожно садясь на один из кухонных стульев, потому что у него все еще болит все тело, и он не хочет говорить, когда же клиенты просто уберут это маленькое дерьмо. — Значит, это работа.
— Я сюда точно не нанимался, — бормочет Обжора, а затем издает пронзительный смешок, облизывая пальцы, когда обнаруживает, что у него на самом деле закончились чипсы, а все остальное на столе сырое. — И я не особо хочу быть здесь.
— Поздравляю.
— Нет, я хочу сказать, что все остальные люди, с которыми я был в самолете, тоже не хотели быть здесь! Но я не знаю, куда они делись, поэтому я просто хочу сказать, что я не хочу быть здесь.
— Ладно, — пожимает плечами Чимин с полным ртом хлопьев и затекшими конечностями. У него сил справиться с этой болтливой задницей, заедающей стресс. — Ты не хочешь быть здесь. Понятно.
— Ну типа. — Теперь он расхаживает из одного конца кухни в другой, и это крайне раздражает. — На самом деле я раньше не работал на этой работе, так что я нервничаю? В смысле, очевидно, что я здесь не потому, что хочу быть. И я просто…
— Надейся, что получишь реально жирного старика, — лениво обрывает его Чимин, повторяя совет Ханны двухлетней давности, и запихивает в рот еще хлопьев. Он пытается вытянуть ноги в угол без боли и с треском проваливается. — Они выдерживают секунды две.
— Какого черта я должен хотеть, чтобы меня трахнул жирный старик?! — кричит Обжора, глядя на него с возмущением, и он едва сопротивляется желанию фыркнуть в хлопья.
Новички всегда такие милые.
— Никто так-то не хочет, чтобы его пересылали за тридевять земель только для того, чтобы каждый день трахаться в задницу, но, знаешь ли, — он снова пожимает плечами, ест хлопья с каким-то онемевшим спокойствием, которое пришло к нему с годами практики. — Это все детали.
— А тебя тоже? — спрашивает Обжора, уперев руки в бедра и прищурив глаза, отчего выглядит почти как мама, как будто он пытается прочитать в душе Чимина, и это выглядит немного тревожно. — Тоже переслали?
— Все здесь — товар, — невозмутимо говорит Чимин, и почему никто просто не позволит ему съесть свои чертовы хлопья, чтобы он мог перестать повторять эту старую заезженную гребаную ложь. — Так что да.
— Это отстойно, — говорит он грустно. Иисусе. — Я так… так испугался, что даже не понял сначала, что происходит, — его голос падает до тихого шепота, и он сжимает пустой пакет из-под чипсов в кулак. — А приехал сюда, и все просто хотели, чтобы я говорил по-английски, а я, черт возьми, завалил английский, понимаешь?
Чимин вряд ли понимает.
— Ага, ну, — бормочет он, кладя хлопья в рот и уже придумывая, как избавиться от этого Корейского Обжоры, чтобы, возможно, умереть спокойно. — Это жизнь.
— Что значит жизнь? Продаваться белым — это не жизнь, — рявкает Обжора и внезапно становится грустным и злым. Чимин клянется, если этот пацан заплачет… — Мне всего восемнадцать, у меня было будущее, это так несправедливо, я не просил об этом!
— Никто здесь не просил об этом. Так что, может, побеспокоишься о том, чтобы сделать работу правильно, вместо того, чтобы вот так взрываться? Первый раз и все такое.
Слова вылетают за секунду и ошеломляют его.
Обжора смотрит на него и медленно моргает.
— Как ты себя чувствовал? — его голос снова стал тихим. Он сейчас заплачет, господи боже. — Когда тебя отправили?
— То, что произошло два года назад, не важно, — пожимает плечами Чимин, глядя в свои недоеденные хлопья, потому что он хотел поесть, а не разговаривать по душам со случайным незнакомцем. Он смутно думает, не мерещится ли ему все это, потому что откуда вообще взялся этот пацан. — И то, что случилось с тобой, сейчас тоже не важно. Так что иди и перестань болтать о том, как все это несправедливо, потому что жизнь действительно несправедлива, и тебе лучше спуститься с небес на землю, пока кто-то не спустил тебя.
Как поэтично, услужливо подсказывает его мозг.
Чимин недоумевает, когда он превратился в такого мудака, но он и так знает.
Бросить свою душу в бездонную яму — единственная причина, по которой он вообще выжил в этом бизнесе.
Обжора грустнеет, а потом на его лице появляется смутно пугающее выражение, и он бросает пакет с чипсами на стол и раздраженно дуется.
Конечно, он дуется.
— Я покажу тебе, как это делается, — рявкает он, и ответ не имеет абсолютно никакого отношения к тому, что он сказал, и это полностью сбивает Чимина с толку. Обжора тыльной стороной рукава вытирает крошки с лица, и это отвратительно, он вообще отвратительный. — То, что случилось со мной, важно, и однажды я выберусь отсюда, вот увидишь. И тогда, может быть, ты перестанешь быть таким озлобленным и на самом деле поймешь человеческую боль.
Это нелепо.
Чимин просто хотел хлопьев, он же не терапевт, какого хрена.
— Почему я никогда не видел тебя здесь раньше? — обвиняюще спрашивает Обжора, и Чимин громко стонет в хлопья. — Я был здесь целых три дня! Страдал от всех этих долбанных англоязычных работничков, а ты ни разу не пришел мне на помощь! А ты кореец!
— Я не знал, что ты здесь, — оправдывается Чимин, жуя размокшие хлопья. Он пытается понять, что происходит что он просто сбит с толку. Он думает, не мерещится ли ему все это, потому что это никак не может быть правдой. — Я работаю последние три дня и сплю днем, вот и все.
Хватит оправдываться!
— Я все равно не собираюсь оправдываться. — Он мудак. — Как я уже сказал, перестань беспокоиться об этом и беспокойся о работе, — он лицемерный мудак. — Начинаешь в девять? Ты тратишь наше время впустую.
— Ты невероятен, какого черта. — Обжора недоверчиво качает головой и бросает пустой пакет на стол в общий бардак. — А я ведь обрадовался, когда ты сказал, что ты кореец.
— Жизнь берет счастье и разбивает его на миллион кусочков, — растягивает Чимин, кивая на ложку и стараясь не думать о том, как он только что бесстыдно повторил старые слова своей матери. — Так что привыкай.
— Я не пытаюсь быть таким мудаком, как ты, спасибо. — Это все, что он получает в ответ от Обжоры, который утирает нос и встает из-за стола. — Я выберусь и покажу тебе, что жизнь может быть счастливой. Может быть, это поднимет твое настроение.
Ему хочется горько рассмеяться.
Его настроение не поднималось уже много лет.
— Ладно, — решает он подшутить над ним, с тяжелым сердцем доедая последние хлопья, потому что все хорошее когда-нибудь заканчивается, а он уже скучает по хлопьям. И его называют мудаком. — Удачи с этим.
— Спасибо, — шипит Обжора, поднимается голову и вылетает из кухни в холл, не оставив ничего, кроме удивительно тяжелой тишины и всей их кухни на столе.
Чимин обожает отстойные ночи.
Гостиная почти пуста к тому времени, когда Чимину удается вытащить свои ноги из кухни, три тарелки хлопьев успокаивающе покоятся в его животе, а боль все еще безжалостно пронзает его то тут, то там. Он снова в тумане и немного сонный, теперь, когда Обжора не сказал ему, что он отсасывал минут двадцать или около того, и он благодарен за это, потому что никто не выбесил его за полные полтора года; ему это ни капельки не нравится.
Его постоянная серьезная эмо-фаза, как выразился Трэ.
И ведь Чимину это нравится. Непонятно, что удерживает его от того, чтобы превратиться в ненавидящую себя жалкую массу. Конечно, это сделало его озлобленным и мертвым для мира, и он по-настоящему не развлекался почти два года, но это помогает ему пережить день.
Это делает мысли о Юнги невозможными, и он кайфует от этого.
Или, может быть, он просто немного сошел с ума и, наверно, ему стоит обратиться за помощью из-за того, как сильно он ненавидит все вокруг себя.
В любом случае, это работает.
Чимин здесь не для того, чтобы любить мир, и мир здесь не для того, чтобы любить его.
Эта ненависть взаимна.
— У нас закончились хлопья, — лениво объявляет он во всеуслышание, когда ему каким-то образом через боль удается доковылять до середины холла, и Мик смотрит на него снизу вверх, лежа на диване, завернутый в одеяло, телефон болтается у него в руке.
— Ты что, полкоробки съел?
— Да, — кивает он, натягивая рукава свитера на руки и зевая, потому что он чертовски вымотан и хочет спать. — А теперь я иду спать.
— А ты разве не только что проснулся? — Мик щурится на него, рассеянно блокируя телефон, и Чимин почти стонет, потому что он не в настроении для дальнейших допросов, он может спать, когда захочет.
— Тройничок, — коротко говорит он, как будто это все объясняет, и так оно и есть, если судить по сочувствующему взгляду, мелькающему на лице Мика. Тройнички — это чума проститутки. Настоящий ад на земле.
Два старых мужских члена вместо одного.
Ад.
— Болит?
— Очень, — подтверждает Чимин, и боль глухо пульсирует во всем теле, как напоминание о том, что да, на самом деле чертовски болит. Это, и еще то, что его спальня наверху и слишком далеко от него, чтобы это было законно законным, и он хочет подать в суд на человеческую расу. — Везде болит.
— Удачи с этим, чувак, — пожимает плечами Мик, поправляя диванную подушку под головой и разблокируя телефон большим пальцем с самым беспечным выражением лица, которое Чимин видел.
Его это немного злит.
— Да. Я просто посижу здесь. — Не игнорируй меня. Только я могу игнорировать тебя. — Красивое одеяло.
— Спасибо, — сухо отвечает Мик, пролистывая что-то в телефоне, и Чимин болезненно ковыляет к дивану, на котором тот лежит, думая, не стоило ли еще и обуться, потому что сквозь носки пол чертовски холодный.
Новообретенная потребность его тела во внимании, даже когда он на самом деле этого не хочет, в один прекрасный день убьет его.
— Ты сегодня не работаешь? — спрашивает он, осторожно устроившись на неудобной кушетке, а Мик щедро накинул край одеяла на его голые бедра.
Микаэль. Святой.
— Сегодня нет, — бормочет Мик, листая что-то в телефоне, и Чимин сожалеет, что не взял с собой свой телефон.
Он не сталкерил Юнги в твиттере уже неделю.
Надо бы почитать новости.
— У тебя, судя по всему, тоже.
— Ага, — он трет глаза рукавом свитера и откидывается на спинку дивана, чтобы почувствовать некое подобие комфорта, пробегающего по его ногам, потому что ноги все еще очень болят, и с него достаточно. — Я не ставил будильник и вот проснулся часов в восемь.
— Дикий, — фыркает Мик, мельком взглянув на него, и снова приклеивается к телефону. — Мы думали, что ты умер или сбежал, или еще что.
— Да не, — Чимин просовывает ногу под ногу Мика, радуюсь теплу. — Я просто долго проспал.
— Я знаю, — пожимает плечами Мик, небрежно перебрасывая обе ноги на ноги Чимина, и эта штука с личным обогревателем — это самое прекрасное, что случилось сегодня вечером, если не считать Мин Хлопья. — Ты пытаешься обнять меня?
— Да, спасибо.
Он пожимает плечами, шаркая ногами, пока Чимин удобно растягивается на нем, а затем они замолкают.
Отношения Чимина с Миком странные, учитывая, что они начинали, не желая иметь ничего общего друг с другом, а теперь каким-то образом укоренились в странной рутине уважения друг к другу, горечи по отношению к жизни и объятий.
Изредка.
Мик — единственный местный товар в их квартире, подобранный на улицах Филадельфии несколько лет назад, и, что удивительно, единственный, кто ни разу не высмеял внезапную смену личности Чимина.
Они похожи.
Иногда они немного ненавидят друг друга, но он определенно входит в пятерку фаворитов Чимина в бизнесе.
А ведь он знает многих людей.
— Есть какая-то причина, по которой ты ночуешь на диване? — бормочет Чимин, уткнувшись носом в одеяло Мика, и снова чувствует, что засыпает. Лучше лечь спать, пока не уснет прямо здесь. — Уже довольно поздно.
Наступает тишина, напряженная и растерянная, прежде чем Мик смеется, слегка ударяя его по плечу.
— Ты всегда все просыпаешь.
— Да уж. — Он устал. — Что я пропустил на этот раз?
— Новый товар, чувак.
Чимин ни черта не понимает и качает головой.
— А, — Мик цокает языком и смеется. — Чтобы заменить тех людей, которые сбежали из 6С неделю назад.
— Что? — Чимин немного удивленно наклоняет голову, потому что определенно не знал об этом и ненавидит просыпать все самое интересное. — Что, их поймали?
— Нет, в том-то и дело, — тихо вздыхает Мик, продолжая листать телефон. — Никто не знает, куда они делись, они ведь бросили свои телефоны, так что отследить их невозможно.
Однажды я выберусь отсюда.
Он надеется, что Обжора не узнает об этом.
— Ну и они только что получили замену из нашей квартиры, а мы получили, ну типа, новичков.
— Оу, — Чимин издевательски вздрагивает и немного хихикает, потому что за все два года, что он провел в этом месте, он ни разу не слышал истории об успешном побеге. Ни у кого еще не вышло. Понимание того, что кто-то действительно потенциально сбежал, так приятно. — Ну, я надеюсь, что они убегут и вернутся домой.
— Я тоже.
— Но это все равно не объясняет, почему ты лежишь на диване, — напоминает ему Чимин, потому что они полностью проигнорировали вопрос, а он ненавидит обходить этот вопрос. — Это из-за товара?
— О, — он звучит немного застенчиво, как будто он действительно забыл о главном, и Чимин не удивился бы. — Ага. Индианку так накачали транквилизаторами, что она, наверно, еще не скоро проснется, поэтому я отдал ей свою комнату, пока она не проснется и… не охренеет.
Страшилки с транквилизаторами всегда его любимые.
— Но нафиг ты отдал ей комнату? — фыркает он, игриво вцепившись в плечо Мика, где его футболка съехала вниз, и немного греясь в протестующем рычании. — Я бы никогда не свою не отдал.
— Не то чтобы я хотел, — бормочет он, шлепая Чимина по руке и немного посмеиваясь. — Никто просто не хотел, и меня выбрали жертвой.
— Даже Трэ?
— Да, — пожимает плечами Мик. — Все такие эгоисты, а ты, по сути, проспал все это.
— Все равно никто не хочет мою кладовку, — ухмыляется Чимин, приподнимаясь на локтях и озорно глядя на Мика, прежде чем снова успокоиться, потому что его спина напоминает ему, что он все еще умирает. — У меня есть преимущество.
— Вообще-то, ты мог бы съехать оттуда! Если бы только это был один товар, а не два. — Бледная рука успокаивающе гладит волосы Чимина, и он благодарен. — Но ты все еще одиннадцатый. Все еще проклятый до конца коридора.
— Меня все устраивает, — фыркает Чимини, слишком громко смеется над собственной шуткой и бросает брезгливый взгляд на Эммета, еще одного из его коллег, некрасиво уснувшего в куче одеял. Он шевелится во сне в кресле напротив них.
Швед.
Этот парень — сущий кошмар.
— Какой ты тупой. — Но Мик все равно смеется.
Хорошо.
Он нелепый.
Минуты две они молчат, и Мик решает снова достать телефон. Никто не комментирует, как Чимин тут же засыпает.
Тепло такое комфортное.
— О, — тихо бормочет Мик, как раз в тот момент, когда Чимин уже на грани сна и ухитряется вывести из себя то, что осталось от его души. — Я кое-что вспомнил.
— Мм? — Дай мне уже поспать.
— Другой новый товар — кореец. Ты же кореец? — Мик слегка посмеивается. — Наверняка, ты рад.
Нет.
Я китаец.
Чимин хочет умереть.
Чимин снова желает смерти Обжоре.
— Да, кажется, я его только что встретил, — ворчит он, крепко прижимаясь щекой к рубашке Мика и кисло морщась. — На кухне. Он — настоящий кошмар.
— Что, правда? — удивленно произнес Мик и фыркает. — Да, у него настрой боевой. Я слышал, что он кому-то нос сломал.
— Он ужасно бесит, — Чимин почти ошеломлен тем, как быстро он отбрасывает желание спать, только чтобы поныть. Хорошие времена. — Он разложил всю кухню на столе и заедал стресс. Он хочет насрать на чей-то член? Кто, черт возьми, ест перед работой?
— Я ем перед работой.
— Нет, ну представь, — он все еще так чертовски раздражен, это невероятно. — Он спросил меня, азиат ли я, а затем начал говорить по-корейски. Знаешь, как тяжело говорить по-корейски впервые за два года? Типа, что если я вообще не говорю по-корейски? Я ему не переводчик.
— Уверен, это сложно. — Мик снова проводит рукой по мягким каштановым локонам Чимина, и если это какая-то успокаивающая техника, то она ни хрена не действует.
Убийство бы точно помогло.
— А потом он начал рассуждать о том, как несправедливо, что он здесь. Ты представляешь? Я даже не знаю его! — он делает глубокий вдох и фыркает. — Это несправедливо по отношению ко всем, а потом он такой: «Я сбегу! И тогда ты не можешь больше грустить!» Как, черт возьми, это сделает мою жизнь лучше? Мне плевать?
— Звучит как ловушка, — тянет Мик, и Чимин стонет и надувает губы, потому что Мик выглядит недостаточно заинтересованным. — Если тебе от этого станет легче, когда мы с тобой впервые встретились, я сбросил все твои вещи на пол.
— Да, но это другое. — Он не может понять, почему он вдруг так забеспокоился. Он просто хотел спать, но Обжора портит ему ночь и жизнь. — Я мог навлечь на вас всех неприятности, так что все нормально? Но он просто психанул и разозлился на меня за то, что не плевать на него, потому что я тоже кореец. Ну типа. Я из Ларчмонта? Мне нужно спать? Обслуживать члены сложно.
— Ты реально просыпаешь все самое интересное, — замечает Мик, и Чимин опирается на руки, чтобы посмотреть на него, и даже умудряется игнорировать боль в теле, потому что какого хрена он вообще защищает Обжору. — Но да. Я заметил, что он грубоват. Довольно тяжело, когда они не говорят по-английски. Заставляет защищаться.
Господи Иисусе, почему все так оберегают этого пацана, что он такое пропустил?
— Думаешь, он просто напуган? Я бы не стал винить его, думаю, все боятся быть вдали от дома.
— Да, — стонет Чимин, потому что не понимает. — Но он действительно звучал так, будто я ему что-то должен, когда он даже не знает меня, и я очень зол.
— Наверно, только потому, что у тебя все болит. Это делает тебя раздражительным.
— Я не капризничаю, о боже мой, Микаэль, — фыркает Чимин и шаркает подальше от него, предателя, пока Мик не обхватывает руками его талию, чтобы удержать на месте, и ему хотелось бы не быть таким крошечным.
— Вообще-то немного капризничаешь. Вроде как раздраженный дедушка, который не мог справиться с новым маленьким ребенком, — фыркает Мик, поглаживая его волосы, и он очень оскорблен. Чимин оскорблен, и сегодня все ведут себя возмутительно. — Но да, не волнуйся. Он прямо такой товар, который думает, что сможет со всем справиться. Как факел.
Ужасно бесячий факел.
Он дуется, потому что это никуда не годится, и ложится обратно на Мика, пропитываясь теплом и мысленно противным взглядом Обжоры.
— Тогда кому-нибудь лучше задуть его, пока он не поджег всю сеть.
Обжора начинает поджог в ту же ночь.
Чимину нужен перерыв.
Оглядываясь назад, он не был бы таким раздраженным и откровенно кровожадным, если бы не был на грани сна в очень удобной позе, и его не гладили бы по голове, когда это произошло.
Возможно, он даже немного забеспокоился бы.
Но он измотан, ему больно и горько, поэтому, когда наверху раздается первый слабый треск, он приоткрывает глаза и сонно смотрит на противоположную стену и Эммета.
— Лучше бы им успокоиться, — бормочет он, благодарно вздыхая, когда Мик шикает на него и слегка гладит по волосам, чтобы снова заснуть, но это может быть больше связано с тем, что он мирно пытался листать телефон.
Словно по какому-то сигналу раздается второй треск, на этот раз громче, и дверь с грохотом открывается.
— Ох, — бормочет Мик, тоже поворачивая голову к лестнице, и вместе они смотрят на лестницу с белым ковром, как будто это может дать им какие-то ответы. — Какого хрена?
— Наверное, агрессивный секс, — пожимает плечами Чимин, сонно закрывая один глаз и радостно мыча, когда чувствует, что его болезненность не так сильна, как в начале ночи.
Это все из-за тепла.
— Слишком уж агрессивный.
— Да, но…
Этот грохот самый сильный и сопровождается громким воем, достаточно громким, чтобы было слишком снизу, и даже Эммет лениво просыпается, глядя вверх на лестницу.
— Это точно не агрессивный секс, — бормочет Мик, слегка приподнимаясь, чтобы оглядеться как следует, и Чимин почти просит его лечь обратно ради науки и объятий, а он так устал, что ему насрать.
Драма редко случается в рабочие ночи.
Он живет благодаря драме.
— Донни! — кричит кто-то из коридора наверху, голос приглушенный и абсолютно разъяренный, и Чимин тоже вскакивает, неудобно запутываясь в одеяле и конечностях Мика. — Донни, какого хрена!
— Кто что натворил? — тихо зевает Эммет, уже собираясь снова заснуть, и его способность пофигизма ошеломила бы Чимина, если бы он вдруг не увлекся тем, что происходит наверху.
Снова грохот, и снова вой, вероятно, клиента, потому что он звучит очень по-американски и разъяренно, — а затем шаги грохочут по длинному коридору наверху, а затем по лестнице, и все они затаили дыхание в каком-то нефильтрованном ужасе, пока не показался полуголый старик, держащийся одной рукой за нос, а другой за рубашку.
Клиент.
Он когда-то был у Чимина.
Матерь божья.
— Донни! — снова кричит он, и отсюда его голос становится громче, злее. — Донни, объясни мне это прямо сейчас!
— О боже, — бормочет Мик, выпрямляясь рядом на диване, застыв на месте, и Чимин надеется, что внимание не падает на них, потому что он любит драму, но драму на расстоянии. — Кто это сделал?
Чимин уже догадывается.
Дверь в офис Донни распахивается, и Чимин проклинает себя, когда подпрыгивает, потому что прошло уже два года, и он до сих пор теряет рассудок, когда потайная дверь в гостиную вот так открывается, всегда забывает, что она там.
Донни выбегает с широко раскрытыми глазами, и на его лице написано замешательство. Он выглядит так, будто оделся для комфорта, как будто готовился ко сну, но для них всех это было хреново.
— Какого хрена, Донни? — воет клиент, убирая руку с носа, чтобы показать кровь; нос выглядит так, как будто сломан.
О боже.
Чимин очень любит драму.
— Что, черт возьми, случилось? — кричит менеджер, подняв руки в знак капитуляции, и поспешно отступает назад, когда клиент с разбитым носом рычит и делает шаг вперед, теперь яростно указывая обеими руками.
— Все ваши товары бьют людей по морде или мне повезло?
— Что? — Донни качает головой, и в его голосе звучит такая паника, что это даже немного забавно. — О чем вы? Что случилось?
— А ты как думаешь? — рявкает мужчина, и яд в его тоне заставил бы Чимина вздрогнуть в другой жизни, но сейчас он просто хочет попкорна, потому что такой дичи никогда раньше не случалось. — Я же заплатил! А твой товар, черт возьми, ударил меня. Я не платил за то, чтобы он ударил меня!
— Мы разберемся с этим. — Звучит так, будто Донни сходит с ума, чего никогда раньше не случалось. Отлично. — Просто успокойтесь, все в порядке.
— Как это в порядке?! Думаешь, это нормально? — Клиент с с разбитым носом поворачивается туда, где сидят Мик с Чимином, и почти сразу же они оба послушно качают головами, как своего рода рефлекс мышечной памяти. Они вздыхают с облегчением, когда внимание моментально переключается с них. — Если ты думаешь, что я после этого буду платить…
— Нет, нет, конечно. Мы разберемся с товаром! Давайте только выдохнем.
Честно говоря, мужик только что получил по носу от шлюхи на распродаже.
Чимин тоже не мог дышать.
— Ты лучше разберись с ним! — воет клиент и снова зажимает нос с действительно жалким всхлипом. Однозначно сломан. — Я пришел сюда не для того, чтобы меня так не уважали гребаные отбросы.
— Ауч, — бормочет Мик, и Чимин рефлекторно кивает, широко раскрыв глаза.
Это потрясающе.
— И научи его английскому, если он собирается жить в чертовой Америке! Азиаты должны быть покорными, Донни! Я ни хрена на это не подписывался!
Ох, Обжора.
— Это точно Обжора, — шепчет Чимин Мику, и тот недоверчиво фыркает в ответ, не понимая, как никто не предсказал этого, учитывая, каким болтливым был этот мудак раньше.
— Мы с ним разберемся, не беспокойтесь. Заходите, поговорим об этом.
Судя по тому, как злобно звучит Донни, Обжора умрет в течение следующих двадцать минут.
Покойся с миром.
— Я не хочу, блядь, ни о чем говорить, мне нужна уверенность, что это не повторится, или я заберу свои деньги!
Обжора ударил спонсора сети.
Земля ему пухом.
— Конечно, это больше не повторится! — разгневанным и отчаянным голосом ответил Донни, звуча испуганно. Не лучшая комбинация. — Мы с ним разберемся, просто зайдите и скажите мне, кто это сделал, и мы сможем предотвратить это в следующий раз. Пожалуйста.
Чимин очень в этом сомневается.
— Хорошо, — рычит клиент, начиная надевать рубашку, кровь все еще брызжет из носа. — Но вы лучше разберитесь с его поведением в следующий раз, иначе я попрошу всех забрать свои деньги.
Чимин и тут сильно сомневается, что это возможно.
— Нет, конечно! — это забавно. — Просто зайдите ко мне в офис, скажите имя, и мы просто… да, спасибо, — Донни вздыхает с облегчением, когда клиент проходит вперед, и вместе они исчезают за дверью офиса, хотя приглушенные извинения все еще звучат через стены.
Последовавшая за этим тишина ошеломляет.
— Охренеть, — выдыхает Мик, и вдруг они оба истерически смеются, потому что что вообще происходит. — Думаешь, это был тот факел, корейский пацан?
— Ну, — хихикает Чимин, гладя свое одеяло. — Он единственный азиатский парень здесь, и я бы не отказался, чтобы он на самом деле попытался поджечь кого-то, потому что раньше он был в настроении Я вас всех ненавижу.
— Не хочу, чтобы этот пацан устроил эффект домино, — пожимает плечами Мик, мельком поглядывая на него краем глаза. — Если больше людей последует его примеру, то мы все умрем через неделю.
Однако эффект домино уже действует, нравится им это или нет, но они не говорят об этом.
Такого буквально никогда не случалось раньше за все время его работы здесь. Может быть, это какая-то глубокая метафора того, что вот-вот изменится, но помимо всего прочего, все это довольно забавно.
Обжора разжег огонь, и Чимин молится за его душу и смутно надеется, что он не сожжет их заживо.
Когда Донни с тем мужчиной возвращаются, их менеджер выглядит немного разъяренным, а клиент заткнул ноздри папиросной бумагой и выглядит максимально недовольным.
Потрясающе.
— На этой неделе мы выделим вам приватный сеанс, — говорит Донни, и звучит он болезненно, как будто пытается умаслить клиента.
Чимин не винит его.
— Надеюсь на это. — Неа. Клиент все еще зол. — Если ты не разберешься с ним, пошла ваша сеть к чертям собачьим. И что вы будете делать, — дико указывает он на Чимина и Мика, — если это произойдет? Если он кому-то расскажет? Если кто-то кому-то расскажет?
Эффект домино.
— Мы отменим его рабочий телефон, как вы и предложили, — отчаянно пытается успокоить его Донни, бедный Обжора. — Я думаю, давать ему телефон было бы очень большим риском.
— Хорошо! Я очень согласен, очевидно. Может быть, запереть его и трахать, пока он не научится уважать людей.
— Да. Мы сделаем все возможное, чтобы поставить его на место. Будьте уверенны.
— Хорошо, — огрызается клиент, открывает входную дверь и смотрит менеджеру прямо в лицо, и это было бы пугающе, если бы его нос не был сломан. — Ты мне нравишься, Донни. Но тебе нужно разобраться с этим бардаком.
— Конечно. — Донни склоняет голову и держит ее так, пока входная дверь не захлопывается за клиентом, тогда он поднимает взгляд с самым ненавидящим выражением лица, которое Чимин когда-либо видел.
В ближайшие пять минут Обжора умрет.
— Вы, блядь, видели это? — огрызается он на них, смотрит на лестницу, и у него из ушей реально идет дым. Такого тоже никогда не было. Донни точно не разговаривает ни с кем из них, если только это не касается бизнеса или тарифов. — Меня из-за этого оскорбили… я, черт возьми, убью его.
— Он новичок, — услужливо протягивает Мик со своего места, и Чимин чуть не бьет его по голове, потому что, черт возьми, он хочет умереть. — Просто очень… яростный новичок, наверно.
— Думаешь, это вообще важно? — визжит Донни, и Чимин слабо улавливает звук открывающихся дверей наверху. Замечательно. Теперь все хотят участвовать в драме. — Вы все когда-то были новичками! Но ты ударил кого-нибудь в лицо? Нет!
— Да, но это, наверно, потому, что он не говорит по-английски. Наверно, просто защищался.
Мик хочет умереть.
Чимин уверен в этом.
— Мне плевать, что не так с этим парнем! Сначала эти два мудака сбежали, а начальство забрало двух моих лучших, а теперь вот это. — Донни теперь сердито расхаживает взад-вперед по холлу, и это в равной степени забавно и пугающе. — Я его убью.
— Я думаю, все, что ему нужно, — это напутствие. — Мик слегка пожимает плечами, поправляя одеяло. — Он точно ни с кем не разговаривал, потому что никто не говорит по-корейски, и это, должно быть, тяжело…
— Мы постоянно получаем товар, не говорящий по-английски!
— Да, но похищение убило их дух к тому времени, когда они сюда приехали, — почему они спорят об Обжоре, почему Микаэль хочет умереть. — Этому парню нужно убить дух, вот и все.
— И как именно, черт возьми, мы прочитаем ему ободряющую речь, чтобы «убить его дух», — саркастически цитирует Донни, и его лицо сильно покраснело. Он сейчас сорвется. — Если этот китаеза не понимает, что, черт возьми, мы говорим!
— Чимин говорит по-корейски, — пожимает плечами Мик, и тот медленно поворачивается, чтобы посмотреть на него широко раскрытыми глазами, потому что он же несерьезно. Предательство не может быть таким серьезным. — И Чимин лучший из нас в работе. Может быть, он решит твою проблему?
Микаэль не хочет умирать.
Микаэль хочет, чтобы его убили.
Потому что Чимин собирается убить его.
Донни щурится на Чимина, и ему хочется залезть под одеяло и никогда не вылезать, а может быть, утащить Мика с собой к черту.
— Ты кореец?
Я китаец.
— Ага, — беспомощно бормочет он, заворачивая ноги в одеяло. — Да, но! — добавляет он в последнюю попытку, потому что уже видит, как в голове Донни крутятся шестеренки, а он, черт возьми, не психотерапевт. — Я его не знаю, и раньше он был очень груб со мной. Так что, думаю, он меня не послушает. И мой корейский не очень хорош.
Это не то чтобы полная ложь.
— Ладно, — после заминки пожимает плечами Донни, но его судьба решена. — Но ты можешь хотя бы подойти и сказать ему, чтобы он, блядь, не бил людей по лицу? Таким темпом я потеряю больше денег, — он снова звучит сердито. — И он, блядь, не поймет, если я ему скажу. И если я пойду к нему сейчас, я могу на самом деле, черт возьми, убить его.
Чимин хочет переехать Мика автобусом.
Он уже знает, в какой комнате находится Обжора, как только поднимается по лестнице и выходит в коридор с больными ногами и плохим настроением, судя по тому, как широко распахнута дверь и изнутри доносится слабое всхлипывание.
Замечательно. Теперь он плачет.
Он останавливается снаружи, задаваясь вопросом, что он вообще собирается сказать, так как в последний раз, когда он действительно разговаривал с этим парнем, его назвали озлобленным мудаком, и теперь он должен сообщить ему, что его могут убить, если он не успокоится.
Может, он должен позволить Донни убить его.
Может, ему стоит убить Мика.
Может, ему стоит убить себя.
Возможности безграничны.
— Хён, — бормочет Обжора из комнаты, и Чимин закатывает глаза, больше от боли, чем от раздражения, потому что он не в настроении справляться с этим, и, возможно, Мику следует перестать пытаться спасти всех каждый раз. — Хен, забери меня домой.
Абсолютно не в настроении.
Чимин тихо перешагивает через порог и слегка моргает, глядя на сверток одеял, который слегка качается взад и вперед, и из них определенно слышится хныканье.
Вьетнамские флэшбэки о своем первом разе сейчас кажутся почти нелепыми.
Он лицемерный мудак.
— Хён! — вопит он снова, на этот раз громче, и Чимин спешит закрыть за собой дверь, потому что этот придурок слишком громкий, и для этого уже слишком поздно. Он не чертова нянька. — Я не хочу быть здесь!
— Тихо, — бормочет он своим самым успокаивающим тоном, и плач резко прекращается, как будто парнишка перестал дышать.
Возможно, это решит все их проблемы.
— Я… не подходи ко мне! — Это почти смешно. — Я ударю тебя!
— Расслабься, — стонет Чимин, осторожно садясь на край кровати и морщась от того, как болит в заду. Ему надо вздремнуть, он переключается на корейский, чтобы этот пацан перестал срываться и уже можно было спать. — Я не собираюсь трахать тебя. Это я.
Одеяла перестают трепыхаться, и он задерживает дыхание в предвкушении, фыркая, когда на него выглядывает большой мокрый глаз.
Обжора был бы чертовски очарователен, если бы не был таким засранцем.
— О, — щель в одеяле снова закрывается, и снова начинается хныкание. — Я не хочу быть здесь.
Замечательно.
Больше корейского.
— Да, я знаю. — Что Чимин вообще собирался сказать? — Но бить кого-то по лицу было плохой идеей, знаешь ли. Если бы Мик не защитил тебя, наш менеджер уже закапывал бы твой труп.
Классно.
— Я не хочу умирать, — фыркает Обжора, свернувшись калачиком. — Я просто хочу домой.
— Тогда перестань бить людей. Это не вернет тебя домой, но ты точно умрешь.
— Почему тебя вообще это волнует? — он снова плачет, но но при этом умудряется говорить раздражительно и язвительно, и Чимин немного хочет его смерти. — Ты такой злой, почему тебя волнует, если я умру?
— На самом деле, я не злой. — Честность помогает. — Но Донни хотел, чтобы я поговорил с тобой, и, потому что ты никого не понимаешь, я должен это сделать. Так что да, — пожимает он плечами. — Хватит бить людей, делай свою работу, пока это заведение не сгорело, спасибо.
Чимин никогда не умел утешать.
— Но я… — икает Обжора. — Я боюсь. Тебе не было страшно? Почему ты такой…
Вредный? Злой? Такой мудак?
— Такой спокойный по этому поводу?
Точно.
— Ну, — снова пожимает плечами Чимин, и это глупо, потому что парень даже не смотрит на него. — Конечно, я был напуган, но я занимаюсь этим уже два года, и это больше не важно.
— Но я хочу домой.
Господи боже.
— Ты не можешь попасть домой, если будешь сердить клиентов и, возможно, тебя застрелят. Тогда ты просто умрешь.
Обжора вздрагивает.
Чимин может его понять.
— Я… не заслуживаю этого, — тихо говорит он, дрожа. — Я просто жил себе спокойно, и вдруг я здесь, и я не говорю на этом языке, и мне очень страшно.
— Я тебя не виню, — хреново успокаивает он, почему это происходит. — За то, что испугался, я имею в виду. Я тоже тогда испугался, — честность сегодня просто бьет ключом. — Но это не похоже на выбор. У тебя его нет. У меня его нет. Это работа. И даже если ты все еще хочешь сбежать, агрессивность только навлечет на тебя неприятности, так что возьми себя в руки и подумай.
Наступает тяжелая пауза, и Чимин почти уверен, что попал в точку.
Но потом…
— Я выберусь, — тихо отвечает Обжора, и Чимин готов задушить его, потому что почему его речь просто проигнорировали. — Я покажу тебе, как это сделать.
— Да, жду не дождусь, — сухо бормочет он, но не может изобразить благоговение, которое он испытывает от того, насколько на самом деле глуп этот пацан. — Может быть, тогда я, наконец, смогу получить свою собственную комнату. Отстань от нашего дела и все такое.
И Чимин просто хотел пошутить, чтобы смягчить этот удушающий сеанс детской терапии, но на него выглядывает большой влажный глаз, и Обжора твердо кивает. Его подводка полностью растеклась, и он выглядит немного устрашающе.
— Я обязательно найду тебе собственную комнату, хён!
— Спасибо, — фыркает Чимин, неловко протягивая руку, чтобы погладить то место, где должна быть его голова. — Уверен, у тебя получится.
— Но, — почему он снова грустит, почему он не может спать или умереть. — Пока я этого не сделаю, я не могу бить людей?
— Неа. Веди себя тихо и делай свою работу.
— Но, — хлюпает носом Обжора. — Я не хочу быть шлюхой.
— Ну, ты уже здесь, — пожимает плечами Чимин, убирая челку с глаз и стараясь не смотреть на моргающий на него демонический глаз панды. — Но если тебе нужен совет о том, как выжить, когда старчески член раздерет тебе задницу, то суть в том, чтобы… — он наклоняется ближе, игнорируя боль в плечах, потому что он просто пытается утешить, черт возьми. — Ненавидь себя так сильно, что на самом деле любишь себя за это.
— Что это значит, — немного вздрагивает Обжора. — Это то, чем ты занимаешься?
— Это работает.
— Неудивительно, что ты такой мудак.
— Надо же как осмелел. — Чимин с отвращением качает головой и откидывается назад, улыбаясь, когда Обжора тихо смеется. — Обезболивание себя самого на самом деле очень хорошо работает.
— Это не так, но допустим, — на этот раз он позволяет одеялу упасть, пока не сидит там в своем великолепии с широкими демоническими глазами и темными волосами, растрепанными, как будто его переехал грузовик. Его колье таинственно пропало. — Но я не собираюсь прекращать попытки выбраться отсюда.
— Давай-давай. — Он зевает и трет глаза, потому что это слишком затянулось, а ему-то и нужно-то было просто напугать пацана, чтобы он не бил людей, но теперь он просто хочет убежать еще сильнее. — Только не дерись.
— Постараюсь. Надо же достать хену собственную комнату.
Чимин тронут.
— Перестань называть меня так, — бормочет он, немного разминая руки. — Меня зовут Чимин. Зови меня так.
— Чимин-хен.
— Ради бога, ты даже не знаешь, сколько мне лет, — но он все равно улыбается. Обжора чертовски раздражает. — Как тебя зовут?
Ему не особо интересно.
— Чон, — бормочет он, расплываясь в широкой улыбке, смысл которой Чимин не совсем понимает. Может быть, это просто радость от того, что его спросили, но он не может быть уверен. — Чон Чонгук! Мне восемнадцать.
Чонгук выглядит на двенадцать.
— Хорошо, Чонгук, — он собирается встать с кровати, потому что этот разговор затянулся дольше, чем он хотел, и он уже хочет пойти спать. — Никаких драк. Делай свою работу. Беги. Делай что угодно. Не дай себя застрелить. Понял?
— Да, и заполучи Чимину-хёну собственную комнату. — Чонгук активно кивает и поднимает руку в приветствии, ухмыляясь, когда Чимин действительно смеется, потому что каким глупым милым может быть этот парень на самом деле.
— Ага. Давай. Спокойной ночи, — тараторит он, как только перестает фыркать, и пятится назад к своему спасению, потому что, каким бы странным ни был Чонгук, он просто хотел бы лечь спать. — Отдохни.
— Хорошо — Почему ему грустно? — Спокойной ночи, Чимин-хён.
Чимин не задерживается, чтобы узнать.
---
К тому времени, когда он устроился в постели, дверь была заперта на всякий случай, потому что еще одно нарушение, и он мог бы на самом деле убить, боль в теле немного ушла, он сонный и странно удовлетворённый. Пусть горький фасад немного соскользнет. — Я ненавижу себя, — шепчет он, натренировавшись на книге, котораялежит далеко в темноте кроватью, и позволяет себе не чувствовать себя дерьмом из-за того, что осмелился заговорить с ней снова. Он больше так не делает. — Очень. И новенький чертовски раздражает, Юнги. В последнее время он мало думает о Юнги. У Чимина нет ни времени, ни энергии. — И я ненавижу эту чертову дурацкую работу, когда я уже умру? Жалоба на проституцию также входит в список того, чем он больше не занимается. Он просто делает все возможное. Винит в этом Чона Чонгука и то, как он чертовски раздражает, и заворачивается в одеяло, прежде чем успевает сделать что-нибудь глупое, например, заплакать, чтобы уснуть, или вытащить книгу, чтобы обнять. Пак Чимин прошел через это. Обычно притворяться легче.
