10.2
5 февраля 2024 г., 18:00
Декабрь 2015
Среда, 16-е, 7:31
Нью-Йорк, США
— Ненавижу тебя, — сухо напоминает Юнги Хосоку и пытается устроиться поудобнее в кожаном автокресле с большим одеялом на бедрах, потому что ужасно холодно. — Я правда ненавижу тебя, и это незаконно.
— Я умею водить, — настаивает Хосок, открывая пачку чипсов и дуясь на него, лениво постукивая пальцем по рулю. — Это не незаконно!
— Ты можешь водить в Корее. — Юнги закатывает глаза и обводит взглядом машину, в которой они сидят. Это машина их менеджера. Угнанная. Это плохо заканчивается во всех сценариях, которые он может придумать. — У тебя нет прав. Это незаконно.
— Расслабься, — Хосок жует около пяти чипсин за раз и не предлагает ни одной, но выглядит так, будто Юнги чем-то обидел его. Его и весь клан Чонов. — Тебе же лучше. Подышишь свежим американским воздухом, и пусть он очистит твои поры. — Он драматично вдыхает. — Видишь? Тебе это нужно.
Юнги снова закатывает глаза. Он уже сбился со счета, сколько раз он так сделал.
— Просто езжай обратно в гребаный отель, Хосоки.
— Нет, — усмехается Хосок и раздраженно ест чипсы. — Потому что тогда ты снова будешь хандрить. И всем это надоело, так что просто сиди здесь и дыши, пока не будешь готов перестать быть таким грустным.
Юнги стонет, прислонив голову к окну, и бросает короткий взгляд на Хосока, прежде чем перевести взгляд наружу. Дома по-прежнему такие же квадратные и одинаковые, как всегда, а жуткий декабрьский туман по-прежнему окутывает всю округу, как одеяло.
Ларчмонт все такой же отстойный.
---
Он не уверен, как-то, что он сидит, припарковавшись, в самом центре его проблемы, его хандры, должно помочь его настроению, особенно с учетом того, что его вытащили из постели в семь утра, и он хотел бы поспать и, возможно, умереть. — Еще раз, почему мы здесь? — бормочет Юнги, закрывая глаза и собираясь вздремнуть. — Развлеки меня. — Потому что, — Хосок проглатывает еще одну чипсину, и для него эта диета нездорово отвратительна для такого раннего утра. — Все, что ты делал с тех пор, как мы приземлились в Нью-Йорке, — это выглядел так, будто ты действительно сильно облажался и избегаешь проблемы, так что вот, — он драматично показывает в окно, и Юнги закрывает лицо и стонет. — Мы центре проблемы. Смотри на нее, пока она не исчезнет, и мы все сможем вздохнуть спокойно. Но Ларчмонт — не проблема. Проблема — Чимин. Проблема — воспоминания. — Тогда разжуй их и выброси в канализацию, — рявкает Хосок, когда он кротко произносит это, съедая еще одну чипсину и выглядя в целом сытым. — Мы будет в Нью-Йорке еще неделю, так что соберись. — Я пытался почти четыре года, если тебе от этого станет легче, — бормочет и вздыхает Юнги, решив на этот раз просто спокойно смотреть в окно и игнорировать все, что Хосок говорит, пытаясь разглядеть свой старый дом. Приехать в Нью-Йорк было нелегко. Врать себе было легче. Американский тур до сих пор проходил хорошо, даже слишком хорошо, и с самого начала было легко утопить его печали в адреналине концертов, фанатов, может быть, даже Хосока. Легко было притворяться, что ему не нужно неизбежно возвращаться в то место, которое изначально разрушило его психическое здоровье. Но Юнги не мог пропустить нью-йоркское шоу, а его мозг постоянно был в замешательстве с тех пор, как они приземлились, с тех пор, как его ноги коснулись земли. С тех пор, как мысль о том, что Пак Чимин где-то рядом и впервые за почти четыре года дышит тем же воздухом, засела в его мозгу. Два дня. Столько времени он в Нью-Йорке. Два дня с тех пор, как он заперся в своем гостиничном номере, не считая репетиции субботнего шоу, и отказывался вставать с постели. И, видимо, Хосок сорвался первым. Юнги был сбит с толку, когда он вытащил его из постели в шесть утра и сказал — потребовал? — чтобы он надел чертову куртку и собрался. Теперь, однако, он готов убивать. И очень устал. И вот так он оказывается на пассажирском сиденье машины своего менеджера — которую Хосок некрасиво «позаимствовал» — в Ларчмонте в семь утра, после многих лет клятв, что он никогда не вернется в эту дыру. — Довольно белый район, — небрежно комментирует Хосок, роясь во второй пачке чипсов после того, как он съел первую, и Юнги лениво смотрит на него из-под прикрытых век, отяжелевших от сна. Холодно. — Не похоже на то место, в котором ты мог бы расти. — Я умею удивлять, — растягивает он, подавляя зевок рукой. — Нет, но серьезно, мы можем просто вернуться? Это ничем не поможет. — Потому что ты не помогаешь, — активно настаивает Хосок, набивая рот. — Оглянись вокруг, чел. Ты вырос здесь. Это не страшно, это не плохо, оглянись вокруг. Ты более известен, чем эти люди. Юнги недоверчиво фыркает. — Ладно. — Это смешно. — Но мы можем уйти? — Ты ночной кошмар, вот кто ты, — кисло бормочет Хосок, но не заводит машину. — Все в порядке. Если ты будешь все время грустить, Сокджин что-нибудь натворит, а ты знаешь, что тебе не нравится, когда он так делает. — Так что я делаю это, — он бросает на него свирепый взгляд. — Может быть, тебе стоит немного пройтись здесь. Заглянуть в прошлое. — О боже, — стонет Юнги, но Хосок не ошибается. — Я не пойду по улице. — Пойдешь. Это освободит тебя. — Я не выйду из машины. Хосок улыбается.---
Юнги бросает убийственный взгляд на машину, медленно шагая по тротуару жесткими, расчетливыми шагами, холод прожигает его тонкий свитер. По крайней мере, отсюда он не слышит громкого ужасающего исполнения Хосоком какой-то ужасающей смеси всех трот-песен в истории. Придурок. Когда он обращает внимание, нетрудно заметить его старый дом, но в основном потому, что дом рядом с ним ничуть не изменился с тех пор, как он уехал в 2012 году. Дом Чимина. Юнги сухо сглатывает. Ему интересно, есть ли он там. Неа. Вместо этого он многозначительно смотрит на свой старый дом, белый кирпичный фасад которого стал синим, а их дерьмовую деревянную дверь заменили чем-то более прочным. Раздражающие красные шторы в клеточку в гостиной его матери заменены толстыми белыми, полностью задвинутыми, и Юнги очень ненавидит охватившую его странную ностальгию. Он никогда, никогда не думал, что вернется. И теперь он здесь, и он не знает, что делать, кроме как позволить воспоминаниям захлестнуть его, как раздражающая приливная волна крайней печали. Чертов Хосок. Он так долго смотрит на дом, что почти не замечает, как распахивается входная дверь и из дома выходит женщина, неуклюже копается в сумочке, висящей на руке, прежде чем ее взгляд останавливается на нем, и он с грустью понимает, что стоит наполовину на своем — ее — дворе. Замечательно. Теперь он ведет себя подозрительно. — О, — пищит она, когда они неловко смотрят друг другу в глаза, и Юнги осторожно отходит от дома, потому что это унизительно, и он действительно хочет умереть. — Я могу вам помочь? — Эм. — Он почти отвечает по-корейски и прикусывает язык. Она крошечная белая леди, ради всего святого. — Нет, на самом деле, — никто не может, ура. — Я просто жил здесь когда-то, и я просто смотрел, что тут изменилось. Он прекрасно понимает, что звучит так, будто пытается ограбить их дом. — О! — добродушно смеется женщина и прислоняется к передней стене, чтобы ласково взглянуть на него, и ладно, она не злится. — Когда вы жили тут? Человеческое взаимодействие глубокой ночью. Великолепно. — Я съехал в 2012 году. — Юнги вежливо улыбается, сжимая и разжимая кулак, и на самом деле сочувствует женщине, в том случае, если он на самом деле пытался ограбить их дом, но это всего лишь недосып. — Жил здесь лет двенадцать до этого. — О, это долго! — кивает она и указывает на дом. — Я въехала в 2012 году! После вас, наверно. — Да, — он хочет сбежать. — Я как раз собирался уходить, так что не буду вам мешать. — Ничего страшного, — смеется женщина, тряся сумочкой. — Я собиралась на работу. — Тогда удачи на работе, — улыбается Юнги, пытаясь вести себя вежливо, и кланяется. Вздрагивает, когда ловит себя на этом, потому что это не Сеул, но ей, кажется, все равно, вместо этого она улыбается ему. — Я пойду. — Счастливо, — машет она и роется в сумочке в поисках чего-то. Смущения достаточно для одного утра. И так же быстро, как он повернулся к машине и увидел лицо Хосока, с любопытством смотрящего на него из окна, у него перехватило дыхание, и он быстро повернулся к женщине, как будто его мозг перешел на перегрузку, и он не совсем уверен, что происходит; он еще не догнал его импульсы. Годами не думал об этом чертовом альбоме. Как вообще ему пришла в голову эта мысль. Может быть, это все из-за того, что он смотрит на дом, но в любом случае у него немного болит голова. — Э-э, — Юнги тяжело сглатывает, руки внезапно становятся немного липкими, и женщина оглядывается на него с растерянной улыбкой. — Могу я… спросить у вас еще кое-что? Не думай об этом, его мозг кричит на него. Но его сердце. Его сердце как всегда отстойное. — Конечно, можешь, милый, — она сосредоточивает на нем все свое внимание, и он сглатывает, чувствуя, как далекий взгляд Хосока прожигает его спину, и почти не хочет спрашивать. — Я… — ради бога. — Это может быть действительно странно, но когда я жил здесь, когда я переехал, я оставил кое-что здесь. В доме. И мне было интересно, не находили ли вы это. Я хотел… — Юнги умирает, — узнать, что с ним случилось. Просто вспомнил об этом. — О? — женщина ласково смотрит на него и достает что-то похожее на бумажник, не сводя с него глаз. — Что это было? — Книга, — его сердце неловко стучит в груди, и это раздражает больше всего на свете. — С картинками… Книжка с картинками. — Он глубоко вздыхает. — Альбом с вырезками. Я оставил его в шкафу. Я его с собой не взял, не мог. — И мне интересно, вдруг вы… когда-нибудь, — сбивчиво замолкает он, потирая затылок и ненавидя смущенный румянец, который поднимается на его щеках. Женщина смотрит на него немного странно, но изгиб ее бровей указывает на то, что она, по крайней мере, думает об этом, и Юнги благодарен, пытаясь понять, почему он думал, что спросить об этом было хорошей идеей, но это уже сделано. В этот момент он понимает, что никогда не выберется из рутины Пак Чимина. Юнги так запутался в своих мыслях, что почти не замечает понимания, мелькающего на ее лице, в волне одновременно комфорта и ужасного чувства, от которого его сердце переполняется. — Ой! Я вспомнила! — добродушно смеется она. — Я нашла его в шкафу сына несколько лет назад, но я не уверена, что это именно тот альбом. Там было много-много картинок! — Ага, — выпаливает он, сопротивляясь желанию шлепнуть себя прямо на месте. — Наверное, это он самый! Вы его выбросили? Юнги отчаянно хочет его вернуть. Юнги ненавидит себя за это. Женщина задумчиво прикусывает губу, затем щелкает пальцами и машет руками, и он не понимает, что она она делает. — Теперь я точно вспомнила! — она широко улыбается, и это странный контраст, потому что он умирает. — Я нашла его несколько лет назад, да! Я уверена, что отдала его соседскому мальчику! Ох. Нет. В ушах начинается писк. Он не выдержит. — Что? — едва слышит себя из-за шума в ушах, потому что, черт возьми, не может быть. — Я сказала, что уверена, что отдала его мальчику, который живет вон в том доме, — она неопределенно указывает на дом Чимина, и сердце Юнги замирает в груди. — Хотя это было давно, извини, это было прямо сразу после переезда. Но я думаю, это потому, что я узнала его по фотографиям, а он взял это и сказал, что это его, поэтому я действительно не думала об этом. Не стоило ему отдавать? — Нет, все нормально, — пищит он, уже отодвигаясь так осторожно, как только может, потому что его вдруг начинает тошнить. — Спасибо вам за помощь. — Не за что! — улыбается она, проверяет замок на входной двери и идет по улице. — Хорошего дня. — Вам тоже, — бормочет он на автопилоте, прежде чем повернуться и оглянуться на машину, где Хосок все еще смотрит на него, на этот раз с немного большим беспокойством, и Юнги понимает, что он побледнел, и его тошнит. Его книга теперь у Чимина. Чимин больше никогда с ним не разговаривал. — Эй, — Хосок опускает стекло и в замешательстве зовет его, открывая дверцу машины, когда Юнги немного качается на месте. — С тобой все нормально? Умираю, он хочет сдохнуть и шатается, потому что его захватывают плохие воспоминания, и все вокруг кружится. Его книга теперь у Чимина. Теперь Хосок идет к нему, и Юнги смутно понимает, что сел на тротуар, обхватив голову руками и дыша неконтролируемо. Его книга у Чимина. Его книга у Чимина. — Юнги-я, — Хосок наклоняется к нему и запускает руку в растрепанные белокурые локоны, которые хорошо скрывают его слезы, навернувшиеся на его глаза, потому что это определенно мелодрама. Так не бывает. — Юнги, что случилось? — Хосок, — шепчет он, дрожа и не решаясь пошевелиться. — Хосок, он… — Дыши. — Он… — видел мою книгу, и я так и не узнал, что он о ней думает. — Хосок… — Давай вернемся в отель, — голос Хосока нехарактерно тих, а его пальцы такие мягкие, и они оба полностью осознают, что возвращаться сюда было такой плохой идеей. — Давай уложим тебя спать, а? Прости. Юнги тупо кивает и позволяет ему поднять себя на ноги, но не чувствует, что весь здесь, миллионы сценариев прокручиваются в его голове. Чимину понравилось? Чимин теперь его ненавидит? Чимин возненавидел его в первый раз, когда он признался. — О боже, — стонет он, закрывая лицо, когда они переходят дорогу, рука Хосока крепко сжимает его руку. — Он наверняка меня ненавидит. — Отель, — решительно бормочет Хосок, таща его за собой, и Юнги понимает. Панические атаки не очень-то приятны, а у него не было ни одной уже целых восемь месяцев. — Пойдем. Он хочет убежать. Далеко-далеко. Он хочет никто больше не возвращаться в Ларчмонт. Он ненавидит это. Он ненавидит себя. Он ненавидит себя за то, что все еще так чертовски влюблен, спустя столько времени. Но еще ему нужно знать. Стремление узнать побеждает мучительную боль, пульсирующую в сердце. Он должен знать. — Хосок, — бормочет Юнги, упираясь рукой в дверцу машины и глядя на него сквозь слезы. Такое ощущение, что дерьмовый Ларчмонтский туман прижал его веки. — Хосок, я… — Знаю, — вздыхает Хосок, открывая дверцу машины, но удивленно поднимает глаза, когда Юнги протестующе скулит. — Что? — Мне нужно знать. — Что знать? — Чимин, — бормочет он и пятится от машины, хотя каждый нерв в его теле кричит, что это чертовски плохая идея, но он хочет сгореть дотла. Он не чувствовал себя так годами. — Мне нужно знать. Юнги поворачивается на каблуках и идет обратно по дороге, не обращает внимание на вопросительные протесты Хосока и туманный взгляд, но мысли его сосредоточены на маленьком спрятанном домике, в котором он провел большую часть своего детства. Он должен знать. Я отдала его мальчику, который живет вон в том доме. Живет. Чимин живет здесь. Впервые за три с половиной года Чимин находится в пределах досягаемости Юнги.---
Женщина, которая открывает дверь после третьего звонка, выглядит так, будто не спала много лет. Юнги сухо сглатывает. Он никогда не видел мать Чимина такой изможденной. Плоха идея. Его сердце замирает. — Я могу вам помочь? — тихо бормочет миссис Пак, потирая усталое лицо, и она выглядит так, будто постарела на столетие, а не примерно на четыре года: у нее темные круги под глазами, и она постоянно дрожит. Даже не улыбается ему. — Я… — теперь, когда он здесь, он понятия не имеет, что сказать. То, что Чимин может быть за этой стеной, волнует и пугает одновременно, и желание снова увидеть его лицо никогда не было таким сильным. — Вы меня не узнаете? Она смотрит, прищурившись, на его лицо, и Юнги почти чувствует себя плохо, отчасти потому, что она выглядит такой хрупкой, а отчасти потому, что их родители перестали общаться несколько лет назад, и теперь он здесь, спрашивает, не узнает ли она его. — Нет. Извините. Это невероятно неловко. — Я, эм, — он потирает затылок, и в горле у него пересохло. — Я Юнги. Я жил по соседству несколько лет назад? Мин Юнги? — он сглатывает. Друг Чимина. Слова обжигают ему горло. Она тут же узнает его. — О! — на этот раз миссис Пак заставляет свое лицо расплыться в улыбке, но она не достигает ее глаз. — Юнги! Да, о боже, ты так изменился! Юнги улыбается в ответ, а его голова так сильно болит. Ему кажется, что он задыхается. Он должен знать о чертовой книге. — Да, я только приехал в город, — он не уверен, стоит ли упоминать тур, поэтому не говорит о нет, не зная, знает ли она что-нибудь об этом. — И друг попросил показать, где я так вырос. Я просто… — он неловко махает руками. — Просто хотел узнать, живете ли вы здесь. Поздороваться и все такое. — Конечно, — кивает она с теплым выражением лица и оглядывается через его плечо. — Это твой друг? Юнги оглядывается и мельком смотрит на Хосока, который прислонился к машине, скрестив руки с раздраженным взглядом. — Ага, друг, — фыркает он, поворачиваясь к ней, и она быстро фиксирует выражение своего лица, которое снова стало странным выражением отчаяния. — Но. Да. Я просто хотел поздороваться. Где Чимин. Он не спрашивает. — Заходи, если хочешь, — улыбается миссис Пак, отодвигаясь в сторону, и Юнги думает припустить в противоположном направлении, потому что, перспектива снова увидеть Чимина пугает его до чертиков. — Тебя так давно не было. Заходи. Она кажется усталой. Юнги выдавливает улыбку. — Пожалуй, я могу остаться ненадолго. Худшая идея, которая когда-либо приходила ему в голову.---
План Юнги в Нью-Йорке был прост. Приехать. Репетировать. Выступить. Провести встречу с фанатами. Полететь обратно в Сеул и никогда не оглядываться назад, пока это не будет абсолютно необходимо. Сидеть в гостиной Пак Чимина ровно в 8:10 неловко, пока Хосок время от времени бросает на него озабоченные предсмертные взгляды, определенно не было частью его плана. — Еще чаю? — спрашивает миссис Пак болезненным вежливым тоном и поднимает чайник, без дела стоящий на кофейном столике. Так же, как это было тогда. — Ты всегда любил чай, я помню! Юнги ненавидел чай. — Ага, — морщится он и кивает сквозь неприятный привкус чая, который уже выпил. — Можно еще чаю. Это прямо какое-то самонаказание. — Ну, как ты живешь? — мягко спрашивает она, наливая дымящуюся жидкость в его чашку и одаривая его легкой улыбкой, которая вовсе не искренна, но он позволяет ей ускользнуть. — Родители в порядке? — Да, спасибо, — кивает Юнги, вежливо берет свою чашку и согревает ею руки. — Все отлично. Миссис Пак слегка вздрагивает, или ему показалось, но ничего не говорит. — А вы? — неуверенно хрипит он, поднося чашку к губам, чтобы хоть чем-нибудь заняться. Она пожимает плечами, наклонившись, чтобы вылить смертельную жидкость в чашку Хосока, а затем садится в кресло напротив него очень странными, расчетливыми движениями, как будто пытается не упасть. — Все нормально. Жизнь продолжается. Юнги не знает, что, черт возьми, это значит. — Наверное, — он делает паузу и глотает горький чай, гадая, не стоило ли попросить немного сахара, но чай творит чудеса, будя его. — Как, эм, — слова застревают у него в горле. — Ну, как дела у Чимина? Это чертовски неловко. Он сглатывает ком в горле и улыбается. Руки миссис Пак физически дергаются, и ее лицо комично быстро грустнеет, а потом она снова улыбается, но этого достаточно, чтобы слабое неприятное чувство начало гноиться в животе Юнги. — У него все отлично! Благослови его господь, — ее голос напряжен и немного выше обычного, и даже Хосок сбоку щурится. — Он в к-колледже! — Она пьет чай с яростной решимостью, и Юнги изумленно смотрит на нее. — Его ждут великие, великие дела. Она наклоняет голову, вероятно, чтобы скрыть слезы, навернувшиеся на глаза, и пьет чай. Что-то не так. — Замечательно. Я рад за него, — он вежливо кивает, разочарование смешивается с неприятным чувством глубоко в животе из-за всего этого, и Чимина даже нет дома. — На кого он учится? Он добавляет к вопросу вежливую улыбку. Это вопрос с подвохом. Юнги знает, кем Чимин хотел стать. Чимин всегда хотел заниматься английским языком и музыкой. Миссис Пак замолкаету, кусая губу, и костяшки ее пальцев белеют от того, как сильно она впивается в чашку. — Банковское дело, — наконец отвечает она, эта странная больная улыбка расползается по ее лицу, и сердце Юнги падает в пятки. Он ненавидел математику. — Банковское дело? — Хосок смеется, качая головой. — Вау, он что, гений? — О да! — сияет она, и на этот раз слеза скатывается по ее щекам, достаточно встревожив их обоих, и это самая неловкая вещь, которую они когда-либо видели в своей жизни. — Он его ждут великие дела… — она торопливо вытирает щеки. — Я просто так горжусь. Юнги не нужно смотреть на Хосока, чтобы понять, что он напуган. Но он тоже напуган. — Еще чаю? — Нет, мы… — Юнги смотрит на Хосока. — Все нормально, спасибо. — Это здорово, это… хорошо, все нормально, — еще одна горькая улыбка, из-за которой она выглядит немного жутко. Может быть, даже немного поломано, и что-то определенно не так с этим домом. С ней. С Чимином. — Это хорошо, когда все нормально. Никто не знает, что сказать. Что, черт возьми, отвечать на это? Это ужасно неловко, воздух почти душит их всех. — Да. Я думаю, нам пора идти! — резко и громко вклинивается Хосок как раз в тот момент, когда Юнги внимательно смотрит на миссис Пак и их окружение, и кажется крайне взволнованной, настолько, что Юнги поворачивается и вопросительно смотрит на него. — У нас еще много дел! Выражение его лица — настоящая, чистая тревога, глаза широко раскрыты. — О, деловые парни? — улыбается она из-за своей чашки, и Юнги растерянно улыбается в ответ, потому что она сбивает с толку, и Хосок сбивает с толку, и что-то витает в воздухе. В голове это звучит странно, но такое ощущение, что дом скрывает что-то ужасное. Впервые Юнги действительно рассматривает возможность того, что Чимин может быть совершенно мертв. — Да, есть дела, — слишком быстро кивает Хосок и с громким стуком ставит чашку обратно на стол. Кажется, он безумно хочет выбраться, и это немного пугает. — Пойдем, Юнги? — Конечно, — медленно говорит Юнги, прищуриваясь и улыбаясь миссис Пак, и ставит чашку на стол. — Ага. Я думаю, нам пора. — О, все в порядке, — она улыбается в ответ этой странной искаженной улыбкой, и Юнги гадает, всегда ли она выглядела такой: обиженной миром и такой усталой. Она выглядит так, как иногда чувствует себя Юнги. Он не понимает, напуган он или нет. Его голова иногда работает странно. Он всегда задавался вопросом, что это за отчетливый поток в голове — этакий способ тела сказать ему, что что-то не так. Становится немного трудно дышать, и он замирает на месте, одной ногой перешагнув за порог, а другой все еще твердо стоя на коврике в прихожей. Все вокруг не так, не так, не так, Чимин никогда не хотел заниматься банковским делом, а его мать — оболочка того, кем она была раньше, и тишина кричит ему в уши. Не так. Все не так. — Я… — он тяжело сглатывает, и Хосок оборачивается, глядя на него с тревогой. Он уже на улице, стоит на тротуаре, и его отчаянное желание уйти из дома было бы комичным, если бы голова Юнги не кричала ему, чтобы он не уходил. — Мне нужно в туалет. Мин Юнги. Король глупых оправданий. — О? — Миссис Пак наклоняет голову и улыбается, и он почти просит ее прекратить — от этого становится жутковато. — Конечно. Туалет наверху. Он знает. — Я помню, где он, — улыбается он, неловко отступая в сторону от нее, застывшей посреди коридора, все с той же улыбкой, и почти чувствует недоверчиво-смертоносный взгляд Хосока от входной двери. — Я просто быстро… пописаю и вернусь. — Не торопись, милый, — кричит ему вдогонку миссис Пак, и он нервно машет рукой через плечо в гостиную, нерешительно ступая на первую ступеньку. Плохая идея. Юнги останавливается перед закрытой дверью в спальню Чимина, нервно сглатывает. Он не уверен, что именно ищет или почему бессмысленно стоит в душном коридоре дома Паков, глядя на дверь, через которую он когда-то проходил много раз. Это причиняет боль его сердцу. Что-то не так. С замершим сердцем и немного влажными руками он собирается с духом и толкает дверь, надеясь, что она заперта, потому что он странно боится того, что находится за ней. Сердце Юнги никогда в жизни не падало так стремительно. А ведь он многое в жизни повидал. Здесь никто не живет. Иначе это не описать. На каждой поверхности целые залежи пыли, а шторы выглядят так, будто их каким-то образом скрепили вместе, пропуская слабый туманный утренний свет через одну-единственную щель. И так сильно пахнет сыростью, будто дверь не открывали месяцами, может быть, даже годами. Сердце Юнги замирает. Что-то определенно не так. Это не похоже на комнату студента. Почему-то это зрелище ошеломляет его. Он еле перешагивает через порог, разум звонко кричит, и тело как будто на автопилоте, как будто он не сам двигается. Его как будто ведет какое-то шестое чувство, потому что это ужасно, и где, черт возьми, Пак Чимин? Он медленно включает свет, ненавидя себя за то, что вспомнил странное место, над которым они раньше смеялись, за дверью спальни. Ничего. Свет перегорел. Юнги ужасно устал. С внезапной настойчивостью, которую он не особо понимает, а может, это как-то связано с тем, что это неправильно, а он был прав, а он ненавидит быть правым, он пересекает комнату в два шага и трясущимися руками открывает дверь шкафа, прежде чем успевает остановиться. Одежда. В шкафу пылится одежда. Юнги сейчас потеряет сознание. Чиминни, кричит его мозг, и он сухо сглатывает. Чиминни. Сквозь грязный запах, дезориентацию и острую потребность выбраться он почти не замечает этого. Стол Чимина всегда стоял в углу, зажатый между шкафом и стеной, и они смеялись над тем, как по-дурацки он поставлен, но такое ощущение, что это было в другой жизни, где комната Чимина не была похожа на комнату из дома с привидениями. Юнги смотрит на нее, немного ошеломленный слабым утренним светом, просачивающимся сквозь шторы — такие же, какие они были, когда он уехал — и сглатывает, когда видит открытый учебник, лежащий на столе, и плюшевого мишку, опрокинутого мордой вниз. Чимин-младший, кричит голос в его голове, и Юнги тошнит. Он протягивает трясущуюся руку, чтобы потрогать мех, покрытый пылью, сейчас скорее коричневый, чем белый. Он переворачивает его и сдерживает рвоту. Большие глаза. Маленькая мягкая игрушка. Это точно Чимин-младший. Рвоту сдерживать почти невозможно. Чимин оставил его здесь. Где, черт возьми, Чимин? Второй раз за день мозг Юнги странным образом пытается убедить его, что он может быть мертв. Он так увлечен тем, что снова и снова вертит Чимина-младшего в руках и борется со слезами, что не замечает тихих шагов за спиной, пока миссис Пак не оказывается рядом с ним. — У меня было предчувствие, что я найду тебя здесь, — грустно шепчет она, и Юнги чуть из штанов не выпрыгивает. Он с тревогой оборачивается и смотрит на нее. Она снова плачет, понимает он с замиранием сердца, и любой намек на то, что это имеет какое-то объяснение, сводит с ума. Его сердце теперь где-то в пятках. — Где он? — хрипит он, прижимая Чимина-младшего к груди и притворяясь, что это Чимин, и он уверен, что вся его футболка покрыта пылью, но ему плевать. — Он же не колледже, это… — он дрожащей рукой указывает на комнату и глубоко дышит, чтобы не сорваться. — Скажите мне, где Чимин, миссис Пак. Она молчит, и внезапно усталость на ее лице обретает смысл. Он понимает. С Чимином что-то случилось. Но какие бы сценарии он быстро ни продумывал в своей голове, чтобы уменьшить удар от того, что она собирается сказать, когда слабо открывает рот, он не готов к тому, что она говорит. — Он с-сбежал. Мир вокруг замирает. — Что? — голос Юнги срывается, и он почти душит медведя, прижимая его к груди. — Что значит сбежал? Что за?.. — Из дома. — Миссис Пак замолкает, отказываясь смотреть ему в глаза и многозначительно смотрит себе под ноги. — Когда ему было восемнадцать. Он сбежал и… — Она плачет. Юнги понимает, что тоже плачет, но списывает это на полное недоверие. — Мы так и не нашли его и оставили все его вещи… как есть. Его Чиминни. Они не уследили за Чиминни. Юнги тошнит. — П-почему он сбежал? — рявкает он, внезапно отшатываясь назад, как будто его ударили в грудь, и держится за Чимина-младшего, как за спасательный круг, будто заземляясь. — Что, черт возьми, случилось? Миссис Пак смотрит на него с легким удивлением, а потом грустно вздыхает, как будто что-то вспомнила, и не отвечает несколько мучительных секунд. — Я… я хотела спросить, почему ты не общался с ним, раз не знаешь об этом, но теперь все становится на свои места, — фыркает она, вытирая слезы, и Юнги ошеломлен, потому что у трех с половиной лет радиомолчания есть объяснение. — Что встает на места? — кричит он в отчаянии. — Что встает на места?! Ему становится плохо, когда она вздрагивает в ответ на его резкий тон, но он не может заставить себя беспокоиться об этом, он не может, черт возьми, не может. Не тогда, когда информация прорывается, как грёбаная плотина, над его головой. Внезапно он не может понять, была ли поездка в Ларчмонт хорошей идеей или самой ужасной вещью, которую Хосок когда-либо заставлял его делать. Наверно, и тем и другим. — У него сломался телефон? — Миссис Пак пожимает плечами, как будто он должен знать об этом, и медленно моргает. — Тогда он потерял много контактов. Ты тоже был среди них? Юнги хочется кричать. — Я не знаю, — тихо признается он, мысленно мучая себя тем фактом, что Чимин, возможно, не ненавидел его все это время, а он не знал. — Мы никогда… он никогда не связывался со мной по моему новому номеру после того, как я переехал. Я думал, это из-за нашей ссоры, но… — он тяжело сглатывает. — Кажется, из-за сломанного телефона. Самое тупое объяснение. Он хочет умереть. — Возможно, — тихо бормочет миссис Пак, взглянув на него. Ее глаза уже налиты кровью, а по лицу текут слезы. — Ему просто было тяжело после твоего ухода. Он был не в себе, понимаешь? Сердце Юнги сжимается в груди. Его Чиминни. Его мальчик. Она продолжает. Он почти не хочет это слышать. — И до того, как он сбежал. Н-ночью раньше, — она прикрывает рот рукой и тихо всхлипывает, и уровень тревоги Юнги немного зашкаливает. — Он пришел домой с работы в слезах. Он работал в этом магазине, ты знаешь? После того, как ты уехал. Он не знает. Ему очень больно. — И он пришел домой в слезах, — фыркает она, закрывая лицо. — Сказал, что кто-то на работе пытался… напасть на него? У Юнги кровь стынет в жилах. Он уверен, что сейчас плачет сильнее, чем она, и каким-то образом прижался спиной к пыльным занавескам, а сердце колотится напротив Чимина-младшего. От этой мысли его тошнит. — А его отец никогда не понимал его и… — миссис Пак высоко и болезненно всхлипывает, и это разносится по стене, как вопль отчаяния. — Они поругались, и Чимин сказал, что он… Сказал что. — Что сказал? — шепчет Юнги, тяжело дыша, потому что это уже слишком, черт возьми, слишком. — Сказал, что ему н-нравятся мальчики. Нет. Нет. — Его отец ушел… я никогда раньше не видела его таким. Повсюду была кровь и… — она замолкает, рыдая в ладони, и Юнги смотрит в ее широко раскрытые влажные глаза, пытаясь отогнать образ окровавленного Чимина далеко-далеко от себя. — Я просто хотела защитить его. Он же мой ребенок, я не могла просто… — Что вы с ним сделали? — рявкает Юнги, его конечности трясутся, и он садится у стены, потому что его тошнит, это невероятно. Он хотел узнать о Чимине, но не так. Совершенно не так. — Я ничего не делала! — воет миссис Пак, всхлипывая еще сильнее, и удивительно, как она все еще находится в вертикальном положении, учитывая, как сильно она плачет. — Я отправила его к бабушке, пока мы не придумаем что-нибудь, а он… на следующую ночь он просто пропал. Чиминни. — Оставил записку, — Юнги больше не хочет об этом слышать. — Сказал, что не хочет быть обузой и не хочет, чтобы мы бросили его, поэтому он с-сделал это первым, и я ничего не могла сделать. Чиминни, Чиминни, Чиминни. — Мы с бабушкой пытались его искать, потому что его отец не хотел… он отказался. — У него нет сил, чтобы остановить ее, так что он позволяет ей продолжать, и он немного удивлен, когда его иррациональное раздражение на отца Чимина возвращается в полную силу, но превращается в какую-то ненависть. — Полиция пыталась помочь, но он как будто исчез с лица земли. Мы расклеивали плакаты, — отчаянно оправдывается она, и Юнги хочет сказать ей, чтобы она остановилась. Хватит. — В конце концов мы просто сдались и… — Хватит, — хрипит он, поднимая вверх бледную потную руку, и она останавливается. — Я не м-могу. Не здесь, пожалуйста, не здесь. — Прости, прости, — мягко говорит миссис Парк, протирая глаза и делая глубокий вдох. А потом она снова говорит, и Юнги хочет крикнуть ей, чтобы она замолчала, потому что чувство вины за то, что он бросил Чимина, разъедает его. — Я пыталась дозвониться до него. В конце концов, у него появился новый телефон, понимаешь? Не понимаю, хочет завыть Юнги. Меня здесь не было. — И он… он так и не ответил. Долгое время телефон был выключен, а потом никто не поднимал трубку, даже когда его включили, — агрессивно всхлипывает она. — Полиция подозревала, что он мог заблокировать наши номера. Он горько смеется. Как это похоже на Чимина. — А его отец просто закрыл дверь в свою комнату и сделал вид, что его здесь никогда не было. Просто… оставил все так, как было и… — Миссис Пак сейчас в истерике, и Юнги хочет протянуть руку, утешить ее, но не может, потому что он уехал, а Чимину было больно, и мир сломал Чимина, а он понятия не имел. — Все нормально, — шепчет он, крепко прижимая к себе Чимина-младшего и заставляя себя сдерживать панику, по крайней мере, до тех пор, пока не доберется до машины. — Все нормально, все нормально, не… — Я просто хочу вернуть своего ребенка, — всхлипывает она, каким-то образом опустившись на пол, когда пока он не видел, но, честно говоря, он тоже уже на полу. — Я просто… Полиция с-сказала, что, может быть, если мы попробуем незнакомые номера, он возьмет трубку, но он так и не в-взял, и я не хотела прекращать попытки! Но что, черт возьми, еще я могла сделать? Не заставлять его чувствовать себя полным дерьмом, Юнги хочет закричать, но не кричит. Это не ее вина. — Я… я просто хочу найти его. — Я тоже, — бормочет он, но здесь глухо и пусто, и он снова уезжает через неделю. Он опять уезжает. Юнги плохо любил Пак Чимина. — Я… — всхлипывает миссис Пак, неуверенно вставая на ноги и глядя на него большими влажными глазами, так похожими на глаза Чимина. Он готов завыть. — Ты не хочешь п-попробовать? — Что? — он моргает, глядя на нее немного смущенно, но опять же, сегодня утром он все равно очень сбит с толку. Она выглядит обнадеживающей. И немного сдавшейся. — Найти его? У меня все еще есть его номер, и, может быть, он… — нет, нет, нет. — Я не пыталась дозвониться до него целый год, понимаешь? Кто знает, может быть… если кто его и найдет, то это ты, и… — Я уезжаю через неделю, — тихо бормочет Юнги, тоже пытаясь встать. С него хватит. Он хочет умереть. — И он никогда отвечал на неизвестные номера, как вы сказали. Перспектива того, что его номера нет в телефоне Чимина, заставляет его чувствовать, будто в него снова и снова всаживают нож. — Это было три года назад! — отчаянно выкрикивает миссис Пак, и он вздрагивает, отступая обратно в пыльные шторы, зарываясь большим пальцем в мех Чимина-младшего. — Ты найдешь его! Он сломался, когда ты уехал! — ее тон становится обвинительным. — Просто… у меня есть н-номер, который у него был, когда он сбежал. Может быть, он п-поговорит с тобой. Юнги это не нужно. Юнги как воздух нужен голос Чимина. Ему это не нужно. — Простите, — бормочет он, уже делая несколько шагов вперед и пытаясь обойти ее, потому что не может просто взять номер Чимина и начать поиски, когда даже полиция не может его найти. Бог знает, жив ли он вообще. Он отталкивает эту мысль. — У меня есть работа, — он звучит пусто. — Мы с Чимином не разговаривали почти четыре года, это плохая идея. — Помоги мне! — кричит миссис Пак, рвя на себе волосы, и Юнги хочет убить Хосока за то, что он повернул эту богом забытую машину в сторону Ларчмонта. Он чувствует, что ему лучше не знать. Лучше не думать, что Чимин ненавидел его. Наверно, так и было. — Ты был единственным, что у него было! — Я облажался. — Может, если бы ты был здесь, он бы не сбежал! — Я, черт возьми, облажался. — Просто… пока ты в городе… пожалуйста, просто попробуй. Юнги почти отказывается, но голос замирает в горле в последнюю секунду. Миссис Пак выглядит как самая отчаявшаяся мать, которую он когда-либо видел в своей жизни, и он впервые рассматривает возможность того, что кто-то любит Чимина больше, чем он. — Пожалуйста, мы все сдались, — шепчет она, тихо всхлипывая, и Юнги хочется закричать, потому что он сдался много лет назад. — Пожалуйста, только… ради меня. Я даже не думала, что ты вернешься, а он тебя послушался. Я облажался. Юнги сглатывает ком в горле и прижимает к себе Чимина-младшего. — Ладно, — бормочет он и ненавидит себя за это, ненавидит себя за искру надежды, которая мелькает в глазах матери Чимина, потому что он так разочарован и не может этого сделать. — Хорошо.---
Юнги тяжело сглатывает и сосредотачивается на том, чтобы встать прямо, потому что кажется, что мир ускользает, и он не знает, как с этим справиться. Намджун щурится на клочок скомканной дневниковой бумаги, а затем читает вслух написанное на нем число в семнадцатый раз, считая. — Итак, ты хочешь сказать, — он подносит бумагу к свету в ванной, как будто это даст кому-то из них какие-то ответы. — Что любовь всей твоей жизни сбежала из дома и ушла в самоволку два года назад. Руки Юнги дергаются под проточной водой из раковины, пока он пытается оттереть шерсть Чимина-младшего, стряхнуть многолетнюю пыль и с отвращением наблюдает, как она просто наполняет раковину ужасной влагой. Он молча кивает. Он почти ничего не говорил с тех пор, как ему и Хосоку удалось вернуться в отель целыми и невредимыми, и на удивление их не поймали. Он ничего не сказал, кроме приступа рыданий, который у него случился, как только он закрыл за собой дверцу машины и упал в объятия Хосока. Ничего нового. — А потом твоя свекровь, — настаивает Намджун, перекрывая возражения Сокджина, который лежит в пустой ванне и осуждает их. — Сошла с ума и дала тебе номер парня? — Ага, — тянет Хосок, взгромоздившись на унитаз, как на трон. У них какая-то странная встреча в ванной, и Юнги устал. — Но его уже много лет никто не видел, и она ожидает, что ты… найдешь его? — Намджун, — вздыхает Юнги, ненадолго опуская Чимина-младшего в раковину, чтобы посмотреть на Намджуна, и возвращается к своей бесполезной стирке. — Не надо это озвучивать, спасибо. — Но в этом нет смысла! — ноет он, вместо этого поворачиваясь к Сокджину. — В этом есть смысл? — Меня больше беспокоит то, как они безнаказанно угнали гребаную машину, но да. Это бред. Все это, — он хлещет рукавом розовой толстовки по унитазу. — Это вздор. Полная чепуха. Юнги соглашается. — Но это ведь хорошо? — пожимает плечами Хосок. — Теперь у него есть способ связаться с ним. — Я уже пытался, — бормочет Юнги, ноя, когда видит, что кончики пальцев почернели от того, как сильно он их трет. — Он так и не ответил. Он и на этот раз не ответит. — Мы этого не знаем, — мудро добавляет Намджун, снова глядя на номер. — Я думаю, тебе стоит попробовать. — Он никогда не отвечал своей матери. — Ему хочется утонуть в луже черноты перед ним и, может быть, заплакать. — Если он не хочет, чтобы его нашли, то я ничего не могу сделать. Это полная ложь, и ему кажется, что все это знают, но никто это не комментирует. Юнги боится звонить ему, вот в чем дело. Перспектива того, что Чимин действительно ответит, пугает его до чертиков. Они все знают. Он уверен в этом. Он трет шерсть Чимина-младшего чуть сильнее. — Так что, ты не будешь звонить? — спрашивает Намджун немного возмущенно. — Ты хочешь просто заниматься своими делами, а потом улететь отсюда? — Да, — бормочет Юнги, немного вздыхая, потому что да, его вылет из Нью-Йорка — это вся гребаная проблема, и никто этого не понимает. — Я бы позвонил, если бы не собирался уезжать, но нет никакой гарантии, что он вообще… — жив, — ответит, и если он ответит, то я просто снова оставлю его, так что, — он немного сглатывает. — Это без меня. — Именно из-за такого пессимизма твоя жизнь — отстой, — бормочет Сокджин, сбрасывая ноги с края ванны и выбираясь одним плавным движением, пока чей-то мозг не успел осознать действие. — Что вообще… — Нет, он прав, — бормочет Хосок, и кажется, что сегодня весь мир пытается сбить его с толку. Юнги стонет. Чертов Сокджин.---
Чон Хосок идет к черту. — Он нас убьет, — шепотом напоминает ему Намджун, но телефон в его руке уже включен на наборе номера, и они уже по уши в этой каше. — Позвони по номеру, Намджун, — шепчет в ответ Хосок и недоумевает, почему они ютятся в этой каморке, но то, что защищает их от гнева Юнги, работает, и он не хочет, чтобы его поймали. — Ебош, — низким голосом говорит Намджун по-английски и слегка улыбается, когда Хосок странно смотрит на него. — Это мем. — Звони! — ноет он, потому что мемы — не его стихия, и он старается не попасться. — Позвони уже по этому гребаному номеру! — Блин, — кисло бормочет Намджун, а потом вспоминает, что они должны шептаться. — Блин, — шипит он тише и расправляет бумажку на полу перед собой. — Мы уверены, что это хорошая идея? — Конечно! — настаивает Хосок, готовый схватить телефон и набрать номер сам. — Мы просто… проверяем, работает ли номер, понял? Если да, мы можем просто связать Юнги и заставить его и Минни Маус общаться! Знаешь, на счастье этого придурка. — Возможно, это самая опасная вещь, которую мы когда-либо делали, — Намджун качает головой и вздрагивает, когда набирает первую цифру. Попытка сделать Юнги счастливым — это подвиг. Попытка сделать Юнги счастливым за его спиной — больший подвиг. — Он сказал, что Чимин сломал телефон? — Да. Все эти годы боли случились только потому, что этот придурок не смог уберечь телефон, — Хосок качает головой. Это ужасно смешно. — Какая трагедия. — Ну и что не так с этим номером? Типа… — Я без понятия, Джун, — стонет он, прислонившись спиной к стене шкафа. — Может, у него новый телефон, может, он пошел к черту, просто позвони на этот чертов номер. — Напомни мне еще раз, почему мы это делаем, — бормочет Намджун, набирая цифры, пока его рука не зависает над кнопкой вызова, и Хосок уверен, что они оба думают об одном и том же. Бич-фейс Юнги. — Нет, ну, — он грызет ноготь. — Юнги никогда не осчастливит себя и будет искать этого засранца. И мы просто подтвердим… — радостно мычит он, когда Намджун нажимает кнопку вызова. — …если у этого Чимина все еще есть этот номер, и никто не скажет Сокджину или Юнги, если это не сработает! — Отлично, — саркастически бормочет Намджун, и оби они чуть не выпрыгивают из штанов, когда из динамика раздается сигнал вызова. — А если он возьмет трубку? Что нам делать? — Постараться не помереть, — сияет Хосок, маниакально хлопая в ладоши. Они умрут. Обдумывая план, по прихоти Юнги, когда Юнги вымыл грязь со своего плюшевого мишки и лег спать, вероятно, хандрить и плакать, Хосок не ожидал, что кто-то на самом деле поднимет трубку. Вот почему они чуть не теряют сознание, смущающе ударяясь спиной о стены шкафа, когда на другом конце провода раздается усталый отрывистый голос. — Алло? — Черт! — шипит Хосок, пододвигая телефон к Намджуну, потому что они не в Сеуле, а Минни Маус побелел. — Английский! — Мм, привет! — заикается Намджун, уставившись на телефон так, словно это его оскорбляет. — Привет! — Заткнись, Чон! — рявкает парень на другом конце по-корейски, и Хосок тревожно поднимает брови. — Да. Кто это? — Э-э, — они не продумали этого и уже умирают. Намджун немного побледнел. — Мы… я… мне дали твой номер. — Ладно, — протягивает парень в телефоне, скорее всего, Минни Маус, и Юнги не предупредил их, что «любовник» звучит так бездушно. — Как я могу развлечь тебя сегодня вечером? Намджун паникует. — Давай за правдой, — в панике рычит Хосок, резко ударяя его по голове. — Спроси. — Нам… дал твой номер общий друг. Ловко. — И нам… мне было интересно, это Чимин? Просто посмотреть, вдруг… — Намджун отказывается прикасаться к телефону. — Этот номер работает… — Это Чимин, да. — Так, от друга? — бездушность вдруг окрашивается чем-то странным. Минни звучит… знойно. Намджун и Хосок переглядываются, немного растерянные и травмированные. — Ага, — медленно кивает он, хотя и не может этого видеть. — Люди уже давно пытаются связаться с тобой, но ты не отвечаешь. Вот я и хотел убедиться, что номер работает. — О? — смеется Чимин, звучит легкое звяканье, и он определенно звучит знойно. — Не знаю, как это произошло, но да. Номер работает, — еще один смешок. Хосоку чертовски неудобно. — Обычно я отвечаю. Так чего бы ты хотел? Намджун немного паникует. — Э-э… — он умоляюще смотрит на Хосока, но понятия не имеет, что говорить, и беспомощно пожимает плечами. — Я сказал, что нам дал телефон друг, и я хотел его проверить. Они не врут. — И тебя не заинтересует сеанс или что-нибудь? — мурлычет Чимин, тихонько смеясь, и Намджун вопросительно переводит взгляд с телефона и Хосока. — Ты просто хотел проверить? Хосок понимает, что они говорят о совершенно разных вещах. Он паникует. — Да, просто проверяю, — Намджун невероятно сильно хочет повесить трубку. — И-и-и-и-или, — почему любовь всей жизни Юнги жуткая. — Может быть, ты просто стесняешься и хочешь покорить меня своей неловкостью? Так бывает чаще, чем ты думаешь. Какого хрена. — Это не… — Ты милый, — фыркает Минни Маус и мурлычет, и почему он не слушает, какого черта. — Давай так. Я заключу с тобой сделку. Мы, очевидно, знаем, почему ты звонишь, и ты явно слишком неловок, чтобы признаться в этом! — Но это… Сокджин убьет их. — Я все же устрою тебе сеанс, как тебе вариант? Хосок почти падает от тревоги, потому что все должно было быть не так, и они еще даже не упомянули Юнги, черт возьми, о чем вообще говорит этот парень. — Сеанс? — Намджун паникует. — Тебе ведь дали мой номер не просто так, — невероятно жутко говорит Минни Маус. — И ты, очевидно, знаешь, чем я занимаюсь, если знаешь мое имя и мой номер. Так вот, — вздыхает он, и на этот раз его голос кажется чертовски скучающим и не совсем жутким. — Я избавлю тебя от страданий. Юнги убьет их. — Э-э, это… — Намджун неловко потирает затылок и смотрит на Хосока в поисках помощи, но не может, и большая часть английского языка просто пролетает мимо его головы. — Хорошо. Что такое сеанс? Хосок убьет его. — А, так ты один из таких клиентов. Что за хрень. Минни Маус — бизнесмен. Что за хрень. — Прости? — Намджун сходит с ума. — Ничего, ничего, — вздыхает он в трубку, потом что-то шуршит, и снова голос: — Эй, Чон Чонгук! Этот Чонгук явно хочет умереть. — Извини, — задыхаясь, смеется Минни Маус, и шуршание прекращается. — Обычно я не раздаю сеансы, но, — он делает небольшую паузу. — Мне ужасно скучно. Оу. Хосок почти закатывает глаза. Что это за бизнесмен такой. — Все в порядке, — бормочет Намджун, и Хосок до сих пор не понимает, почему они подыгрывают этой ерунде. — Так. Гм, сеанс. — У твоего друга был публичный или приватный? — Чимин кажется рассеянным, и они снова паникуют. — Э-э, черт, черт, черт. — Публичный! Хосок понятия не имеет, почему Намджун это сказал. Он ненавидит эту глупую идею всеми фибрами души. — Ах, я понял, — это все, что он говорит, прежде чем возникает еще одна пауза. — Я работаю завтра вечером, так что если ты свободен, приходи. Они завтра свободны? Свободны же? — Ага, эм, — заметно сглатывает Намджун. — Я свободен. Господи боже. — Отлично! — Снова шуршание. — Просто приходи к девяти и назови свое имя в приемной наверху. Я скажу им, чтобы они пропустили тебя без очереди. Как тебя зовут? Намджун паникует. Они только и делают, что паникуют. — Ник, — выпаливает он, и Хосок едва сопротивляется желанию хихикнуть. Никджун. — Хорошо, Ник, — вежливо отвечает Чимин. — Просто приходи сюда завтра в девять, и мы хорошо проведем время. Хосок хочет, чтобы он перестал быть таким… жутким. — Ладно, — сглатывает Никджун, слегка постукивая по полу шкафа. — А можно адрес? Черт. А что если они должны знать адрес. — Я напишу тебе, — дразняще смеется Минни Маус, и парни вздыхают с облегчением. Пять минут телефонного разговора, а им уже удалось добиться большего, чем Юнги за многие годы. Они в ужасе. — Спасибо, — серьезно бормочет Намджун, а затем закусывает губу. — Спасибо за то, что ты так щедро уделил свое время. — Вообще-то, мне просто очень скучно, не волнуйся, — растягивает Чимин, и Хосок представляет, как он зачем-то машет рукой. — Каким бы я был работником, если бы отказался от такого красивого телефонного звонка? Господи. — Да. Спасибо, — бормочет Намджун, и его палец уже зависает над кнопкой завершения вызова. — Увидимся завтра. Черт. Намджун паникует и нажимает на кнопку завершения, и они оба понимают, что тяжело дышат, как будто они согрешили — они согрешили, — как только чулан наполняется ошеломленной тишиной. — Это было капец как странно или это было чертовски странно? — бормочет Хосок, недоверчиво качая головой. — И ты действительно подыгрывал? — Я запаниковал! — хнычет Намджун, отталкивая телефон от ноги, как бомбу. — Я не знал, что он прямо назначит мне время встречи. Оправдан. Хосок в замешательстве смотрит на телефон, а затем на Намджуна — Никджуна. — Так что? — нервно смеется он. — Кто расскажет Юнги?---
Четверг, 17-е, 20:50 Нью-Йорк, США Юнги сейчас вырвет. Его сейчас вырвет на Хосока. — Ладно, расслабься, — бормочет Хосок, одной рукой вцепившись в руку Юнги, а другой нервно барабаня рядом с ним. Резкий зимний воздух пронзает кости, а прогулка от парковки до адреса — гребаного бара — мучительно медленная и в то же время успокаивающая. Это дает ему время. — Напомни мне, почему я должен, блядь, расслабиться, — рычит он, едва ли не подумывая отцепить от себя Хосока запихать его обратно в машину, а может быть, вызвать полицию и выгнать их всех из дома, когда они вернутся в Сеул. — Когда ты сделал это, — он дико указывает на сверкающие огни бара, к которым они сейчас идут. — Я не знал, работает этот номер вообще или нет! — стонет Хосок, и от музыки, звучащей изнутри, у Юнги немного болит голова даже на расстоянии. — Он капец какой странный, да, он просто навязал нам время встречи. Что я должен был сделать? Отказаться? — Да! — недоверчиво выкрикивает Юнги, запинаясь, когда Хосоку удается затащить его внутрь бара, где сплошной танцпол и надвигающаяся головная боль. Он это чувствует. — Ты вообще не должен был звонить Чимину. — Ну уж прости, что хочу сделать тебя счастливым, — кричит он сквозь странную басовую музыку, и Юнги хочет умереть, потому что звонок Чимину за его спиной — без его согласия — и то, как они усадили его в машину, чтобы встретиться с ним, дав на подготовку менее суток, сделает его счастливым? Он раздраженно не отвечает, но Хосок все равно отвлекается, оглядывая полутемный бар прищуренными глазами, словно что-то ищет. Юнги не знал. Ему вообще ничего не говорят. — Он сказал, наверху стойка регистрации, скажи мне, если увидишь лестницу, — бормочет Хосок, но не обращает внимания на недоверчивую ухмылку Юнги. Три с половиной года он ждал, чтобы узнать, терпит ли Чимин даже мысль о нем или нет, и вот он здесь, в том же здании. Он готов потерять сознание. Новость ему сообщили довольно бесцеремонно, ровно в два часа ночи его, обнимавшего Чимина-младшего, вытащили из постели чтобы сообщить, что теперь у него есть законная причина выгнать Намджуна и Хосока из дома. Его первым побуждением был гнев, и он чуть не ударил их обоих по лицу за блестящее нарушение доверия, и разразился целой тирадой о том, что он выгоняет Намджуна из их дуэта. А потом он закричал от облегчения, что его Чиминни жив и невредим, где бы он ни был, достаточно, чтобы иметь телефон, и достаточно успешен, чтобы иметь клиентов. И у него случилась паническая атака, потому что последнее, что он когда-либо сказал ему, была просьба уйти, и он больше не мог смотреть ему в лицо, не мог пойти к миссис Пак и сказать ей, что его сын, черт возьми, жив, потому что это причинит ему боль. И, конечно же, отказался идти. И все же он здесь, вяло поднимается по отвратительно покрытой золотым ковром лестнице, крепко сжимает руку Хосока в своей и заставляет себя не трястись, как лист. К черту эти щенячьи глазки. Неприятно сентиментальное мы просто хотим, чтобы ты был счастлив! — это то, что помогло ему решиться. Прошлой ночью он прокрутил в голове миллион сценариев; на что будет похожа эта встреча, как Чимин выглядит сейчас, врежет ли он ему по лицу и скажет ли, чтобы он убирался, будет ли он плакать. Думает, нужно ли сказать об этом миссис Пак. Но ни один из этих сценариев не готовит его к тому, что происходит на самом деле. — Он сказал, почему именно в баре? — нервно бормочет Юнги, его рука влажная, а взгляд неловко скользит по сторонам, когда они достигают верхней площадки. Освещение до смешного желтое, а стены темно-бордовые. — Что это вообще за место вообще такое? Терапия? Противно. — Нет. Намджун просто подыгрывал, — бормочет Хосок в ответ, и они понимают, что понятия не имеют, какого хрена они творят. У одной стены сидят люди на этих маленьких одинаково нелепо темно-бордовых диванах, и большинство из них выглядят пьяными. Юнги неловко шаркает ближе к Хосоку, надеясь, что ему не придется стоять в очереди, выстраиваясь в очередь за чем-то в дальнем конце, потому что все они тоже выглядят пьяными. Они с Хосоком, похоже, самые неряшливые люди в здании. — Он сказал подойти к приемной, — шепчет Хосок, и они оба молча стоят у перил лестницы, понимая, насколько это плохая идея, Юнги почти хочет сбежать, потому что Чимин где-то здесь, и он не готов к этому обострению. — Но я ничего такого не вижу. — Может, нам стоит уйти? — Перестань, — невозмутимо говорит Хосок, борясь с нервным хныканьем, которое издает Юнги, затянутый и мучимый, потому что он не хочет ничего, кроме как снова увидеть лицо Чимина, но он не хочет ничего больше, чем не видеть. — Сейчас мы не отступим. И чья это вина? Хосок внезапно отпускает его руку, и Юнги снова стонет, но Хосок только качает головой. — Я у кого-нибудь спрошу, ладно? Позволь мне заняться английским. — Господи боже, Хосок. — Заткнись. — И Хосок уходит с высоко поднятой головой, оставив Юнги нервно потеть до смерти, и он вцепился в перила, чтобы не перепрыгнуть через них. Интересно, Чимин теперь выше него? Чимин все еще его ненавидит? А что насчет книги? Юнги настолько запутался в своих мыслях и пытается сдержать тошноту на красивый ковер, слишком дорогой для бара, что подпрыгивает на два фута в воздухе, когда рука касается его плеча. — Воу! — смеется человек, все еще держа руку на плече, и Юнги замирает. Это не… — Напугал? Это не Чимин. Он узнает этот голос где угодно. Юнги всерьез думает о том, чтобы броситься вниз по лестнице, очень, очень серьезно. Каковы шансы. — Прости, я не хотел тебя пугать! — Он все еще звучит так же, и Юнгиу хочется плакать. — Я просто кое-кого жду, а ты выглядел немного потерянным, поэтому мне было интересно, не ты ли… — рука — рука Чимина, черт возьми, он собирается отречься от Намджуна и Хосока из-за этого — трется о его плечо со странной мягкостью. Сильно, даже. — …ищешь меня. Я искал тебя три гребаных года. Он немного отчаянно качает головой, и часть его хочет, чтобы Чимин ушел, чтобы он мог вернуться в отель, и вернуться домой, и притвориться, что этого никогда не было. Однако большая часть его, которая измучена ненавистью к себе из-за Чимина, разворачивает его тело, прежде чем он успевает с этим согласиться. Ему нужно увидеть своего гребаного Чиминни, боже мой, дай ему умереть спокойно. Это один из тех дерьмовых абсурдных образов в голове Юнги, где звезды сошлись в моменте, и все правильно, даже если это только в данный момент. Он чувствует себя парящим. Он смотрит Чимину — Чимину! — прямо в глаза и задыхается. Это Чимин. Но это не Чимин. У Чимина не было копны ярко-рыжих волос, когда Юнги видел его в последний раз. — Эм, — у него пересохло в горле, и он видит по пять пирсингов его в ушах, широко распахнутые глаза, красивое лицо, отвисшую челюсть, но ни один из них не делает даже шага, чтобы отойти. Ну, технически, если Юнги отойдет еще дальше, он упадет с лестницы и сломает себе шею, а он как бы хочет этого. — Ч-чимини? Тогда Чимин делает шаг назад, его глаза шире, чем обычно, и Юнги понимает, что у него подводка для глаз. Подводка. Он сглатывает комок в горле и пытается говорить, сказать что-то, но выходит только еще одно прерывистое хныканье «Чиминни», и это смущает их обоих. По крайней мере, сейчас Чимин не пытается оттолкнуть его. Прошли годы с тех пор, как Юнги видел его в последний раз, и Чимин — это оболочка его прежнего, что заставляет его сердце сжиматься в груди. Он Чимин, но он же не Чимин, но он в безопасности и здоров, на его глазах подводка, и он в порядке. Однако теперь он другой. От него исходит совершенно другая атмосфера. Юнги не уверен, что хочет узнать, насколько другая. И все же, после всего этого времени и бесчисленных дней, когда он убеждал себя отпустить его, он все еще безоговорочно, по уши влюблен в Пак Чимина.
