11.1
8 февраля 2024 г., 18:00
Декабрь 2015
Четверг, 17-е, 20:24
Нью-Йорк, США
Чимину не нужно оборачиваться, чтобы понять, что Чонгук жутко пялился ему в затылок вот уже целых двадцать минут, взгляд твердый и непоколебимый.
Это чертовски нервирует.
Это почти так же нервирует, как и тяжелое ощущение, которое витало в воздухе весь день, и он все еще немного обеспокоен тем, что никто больше этого не чувствует, что у него только немного болит живот с тех пор, как он проснулся утром, боль в теле и сухость в горле с необъяснимым чувством, что что-то вот-вот пойдет не так очень, очень скоро.
У него не было такого уже много лет, и это сбивает с толку весь день.
Где-то глубоко внутри он гадает, не потому ли это, что Чонгук наконец-то сорвется и действительно убьет кого-то сегодня ночью.
И это это самое безобидное объяснение того, что он тонет внутри себя.
Чимин раздраженно вздыхает и надевает рабочую одежду — мягкую, прозрачную синюю рубашку, на которую он потратил значительную сумму, когда они в последний раз ходили в магазин; проводит пальцем по всей длине чокера на шее.
Черный. Мягкий.
Чимин улыбается.
Он красивый.
А Чонгук все еще пялится на него.
— Ладно, что? — наконец шипит он, глядя на него через плечо прищурившись и надеясь, что выглядит достаточно взбешенным. — Чего ты хочешь от меня?
Чонгук бесстыдно смотрит в ответ широко раскрытыми глазами, на которых слишком много подводки.
— Очевидно, мне нужна твоя душа, — серьезно говорит он, откидываясь на спинку стула в гримерке и задумчиво проводя пальцем по нижней губе, явно не обращая внимания на насмешку Чимина. — Мне нужна твоя душа и ответы.
— Ты не получишь ни того, ни другого, — Чимин недоумевает, почему он вообще согласился присматривать за этим засранцем. К черту языковые барьеры. — Если ты уже готов, вали.
Тишина.
— Не могу, — усмехается Чонгук, цокая языком, и Чимин хочет его смерти. — Видишь ли, хен-ним, меня есть несколько очень важных вопросов.
— Вот сволочь, — Чимин убирает с лица свою свежевыкрашенную рыжую челку и смотрит через комнату, потому что у него нет настроения отвечать на вопросы. Он в настроении заполучить постоянного клиента на работе, и это не очень хорошо для них обоих; он все равно уступит. Спасает себя от лишнего обострения. — Спрашивай.
Чонгук довольно ухмыляется.
— Видишь ли, хен…
— Я же сказал тебе перестать называть меня так.
— Видишь ли, Чимин-хён. — Чонгук показывает язык, и Чимин прищуривается, пытаясь продеть сережку в ухо. — Я тут думал…
— А ты не думай.
— Я тут думал, — стонет Чонгук, выпрямляясь во весь рост и жутко неуместно глядя на маленькую шаткую табуретку. — О плане побега.
Да когда ж ты помрешь наконец.
— И слышать не хочу, — коротко огрызается Чимин, поправляет рубашку, почти готовый выбежать за дверь, потому что разговор с Чонгуком занимает примерно три года его жизни, и его корейский уже два месяца заканчивается. Все это, а еще тот факт, что они ведут именно этот разговор примерно по десять раз в день. — Оставь при себе.
— Клянусь, этот действительно хорош, — дуется Чонгук, подпрыгивая на стуле и выглядя как двенадцатилетний переросток. Это чертовски мешает. — Хён-ним!
— Нет.
— Хорошо, но подумай об этом, хорошо? — Чонгук размахивает руками, все равно продолжая. Конечно, он не затыкается, не то чтобы он мог. — Я пользуюсь твоим телефоном, — нет. — И мы вызываем полицию.
Тишина.
Чимин фыркает полминуты.
— Хён-ним, пожалуйста, отнесись ко мне серьезно, — стонет Чонгук, чрезмерно дуясь, подводка делает его похожим на возмущенного енота. — Это не сработает, если ты меня не поймешь!
— Эй, Чон Чонгук, — удивленно качает головой Чимин и просовывает руки в пальто, оставленное ему Ханной, и оно слишком белое и пушистое на его вкус, если его личное мнение что-то значит, но на самом деле это не так. — Разве я не говорил тебе, что любая твоя идея уже была реализована раньше, и тебя, вероятно, за это расстреляют?
Это правда.
Он говорит.
Всего двести три раза с октября.
Именно так.
— Но это не побег, если полиция приедет нас спасать, — говорит он отчаянно. Чимин не может сказать, что понимает его. — Верно?
— Ну хорошо. И это не идея, если ты автоматически предполагаешь, что я дам тебе свой телефон, — он застегивает пальто. — Свой очень отслеживаемый телефон. Который они будут отслеживать, если с него пойдут какие-либо подозрительные звонки. А то меня застрелят. Угадай, кого не застрелят? — он смотрит на Чонгука. — Тебя. Потому что у тебя нет телефона.
— Ладно. Но что, если! — Заткнись. — Что, если, когда мы выйдем, я позвоню в полицию с внешнего телефона?
— Ага, — фыркает Чимин, пытаясь представить это. — Конечно. Удачи в попытках сбежать от своего внештатного начальника. — Он расстегивает молнию. — Который, когда тебя поймают, тут же тебя расстреляет. Так что полиция будет просто сдирать твой труп с тротуара.
А затем он машет рукой, игнорируя сбитое с толку выражение лица Чонгука, и поспешно выходит из раздевалки, прежде чем Чонгук успевает сделать что-нибудь еще, например, прожужжать ему все уши новыми идеями о побеге.
Если Пак Чимин хоть раз за последние два года сомневался, что может быть больший кошмар, чем секс каждую ночь со случайными незнакомцами
за деньги, из которых он едва получает половину, и еще половину тратить, чтобы угодить случайным незнакомцам, он ошибался.
Он так ошибался.
Чон Чонгук — всем кошмарам кошмар.
И сейчас он привязался к Чимину, как дурное предзнаменование, ровно на два дерьмовых месяца и один дерьмовый день, полные идей и вопросов о побеге, на которые Чимин не может ответить.
Это намного хуже, чем старые жирные члены.
В чем-то даже хуже, чем отчетливое ощущение падения в черную дыру, которое он испытывал весь день и которое усиливается, когда он покидает тепло дома, чтобы спуститься к бару.
Все не так.
— Боже, — стонет Чимин, проскальзывая на заднее сиденье фургона компании и откидывая голову на подголовник, череп уже начинает раскалываться от сдерживаемого напряжения и раздражения. — Убей меня.
Трэ мельком смотрит на него с того места, где он уже пристегнулся и читает что-то на своем телефоне впереди, и тихонько фыркает.
— Вчера была плохая ночь?
— Не знаю, — Чимин щурится на темную крышу и плотнее прижимает пальто к телу, потому что на улице холодно, становится озлобленным до уровня убийства, когда он может помнить меньше грязного пьяного члена чувака и больше кроличьих зубов, широко раскрытых глаз и глупых идей. — Господи боже.
— Тогда я приму это как «да», — фыркает Трэ, блокируя свой телефон и поворачиваясь на своем сиденье лицом к спине. — Ты уверен, что с тобой все в порядке?
Честно говоря, он хочет убивать.
Его тошнит, и он хочет убивать.
И умереть.
— Это не настоящая работа, — кисло бормочет Чимин, глядя в окно и на здание, из которого он только что вышел, все белое, хорошо освещенное и пригородное. Никто бы не догадался. — С работой все нормально, это тот тупой парень, — он сжимает руку в кулак, игнорируя веселую ухмылку Трэ. — Он всегда таскается за мной.
— Думаю, он просто хочет подружиться, — пожимает плечами Трэ и смеется, когда Чимин смотрит на него. — Правда же. Он ни с кем больше не разговаривает.
— Это потому, что он не умеет, — он с надутыми губами проводит пальцем по меху пальто. — Если бы вы все могли слушать его чушь весь день, вы бы тоже захотели его убить.
— Справедливо, — пожимает плечами Трэ и поворачивается на месте. — Но ведь трудно приспособиться к такой жизни, понимаешь? Ты не делаешь ему поблажки.
Отвали.
Отвали.
Возмущенный крик, сорвавшийся с губ Чимина, звучит в фургоне добрых десять секунд.
— Слушай, — шипит он, игнорируя смех Трэ. — Все, что он делает, — это рассказывает мне совершенно бредовые идеи, как выбраться отсюда. Я не беспокою его, я пытаюсь сохранить его в целости и сохранности.
— Ужасно, — Трэ весело щелкает языком и разблокирует телефон. — Настолько плохие идеи?
— Он хотел отправить сообщение в твиттер своему хёну домой с моего телефона, — бормочет Чимин, вспоминая разговор, от чего его головная боль немного усиливается. — А потом он докапывался, зачем мне твиттер на телефоне. Целых десять минут.
— И зачем?
Чтобы следить за жизнью Мин Юнги в минуты слабости.
— Талбот, — вместо этого шипит он, просовывая палец в резинку своего чокера и прикидывая, сможет ли он задушить себя. — Не начинай.
Трэ смеется.
— Это как корпоративный телефон в в отслеживаемом домене? — он пожимает плечами, немного откидываясь назад, и Чимин не совсем уверен, какое это имеет отношение к нему. Есть то, что мы можем и не можем делать, и ты можешь хранить все, что хочешь, если только ты не… я не знаю, — он делает паузу. — Занимаешься подозрительной ерундой, за которую тебя могут убить?
— Например, пишу в твиттере просьбы о помощи твоему хёну домой, — Чимин прикусывает губу и убирает палец с шеи, потому что начинает чувствовать себя некомфортно. — Но я уже все это знал, спасибо.
— Я просто предлагаю, что тебе сказать в следующий раз, когда Джон попытается наговорить тебе гадости, — настаивает Трэ. — Просто скажи ему это.
— Чон, — тихо поправляет его Чимин и стонет. — Я просто рад, что у него нет собственного телефона, иначе бог знает, где его тело было бы похоронено, — он снова кусает губу. — Он хотел, чтобы я установил фейсбук.
— Квинтэссенция плохих идей, — пауза, а затем: — Представь, что кто-то сказал ему, что ты оставил свой старый телефон.
Нет.
— Нет, — Чимин поднимает руки в знак капитуляции. — Он и так не затыкается, я не могу больше отвечать на вопросы.
— Ты так его боишься, — легко смеется Трэ, снова вернувшись к листанию телефона и размышляя над пронзительным протестом. — Просто скажи ему правду, если он когда-нибудь спросит.
Чон Чонгук только этим и занимается.
Задает неуместные вопросы.
— Что? — Чимин чувствует, как грусть оседает в животе, прежде чем он успевает с этим согласиться, и это почему-то странно. Весь вечер странный. — Что я действительно остался здесь? Он меня на костре сожжет, а потом начнет задавать вопросы.
— Нет, не… — раздраженно качает головой Трэ. Он снова поворачивается на месте. — Знаешь, какая-то выдуманная херня о том, как ты протащил свой телефон в самолет, а я спрятал его? Что я и сделал, — он показывает знак мира. — Значит, это не полная ложь.
— Я бы не хотел, чтобы он еще больше сомневался в моей жизни, — Чимин потирает виски, прижимаясь лицом к окну и с детским весельем наблюдая, как дыхание запотевает на стекле. — Но да. Спасибо, что вы слушал.
— Не за что. — Трэ кажется рассеянным, он прокручивает пальцем экран телефона, а Чимин пожимает плечами, позволяя теме уйти, потому что, как бы он ни любил трындеть, Чон Чонгук вызывает у него тревожные боли и желание убивать.
Вместо этого он поднимает палец, чтобы писать на запотевшем стекле, потому что не может не подышать на него еще немного, когда оно начинает тускнеть.
Умри, Чонгук.
Он переписывает надпись на неряшливом хангыле и фыркает.
(Небрежно отбрасывает любые древние затянувшиеся воспоминания, связанные с ним, Юнги и детской книжкой для изучения корейского языка, прежде чем они успевают всплыть на поверхность).
---
Ночи в баре, по личному мнению Чимина, — это ад. Он может проводить ночи в квартире без проблем. Старики, беспорядочный секс, случайный шанс назвать кого-то папочкой, еще более редкий извращенный старый пердун, который хочет, чтобы он надел повязку на глаза или какую-то тупую хрень, и все кончено без проблем. Он вообще не против. Но ночи в барах… Бары — это публичные встречи, и беспорядочный секс каким-то образом сочетается с пьяным сексом с одинокими двадцати-тридцатилетними, которые чаще всего хотят навязать свои извращения товарам, работающим ночью, и другие стремные вещи, например, плач о своих проблемах или еще больше алкоголя — во время секса. Чимин ненавидит все это. А еще Чимин ничего не может с этим поделать. Он ничего не может поделать с тем, что происходит в его жизни. Если бы он мог, Чон Чонгук уже бы исчез. Но, к сожалению, он не может, и теперь Чимину приходится проверять свои сообщения каждые пять минут перед началом работы на тот случай, если у вредителя проблемы со связью дома и ему нужен переводчик, прежде чем Ханна в отчаянии вырвет себе все волосы. Чимин все понимает. — Нет новостей от Ханны? — спрашивает Трэ, растянувшийся на диване в комнате отдыха, и его ужасные выкрашенные золотистые волосы гармонируют с подушками. Это выглядит почти комично. Чимин качает головой и рассеянно включает и выключает телефон. — Нет, — снова выключает. — Это хорошо. Никаких обновлений от Гуки — это хорошо, — ловит он себя и кисло удивляется, когда дал Чонгуку прозвище. Высунул язык, как будто от него остался горький привкус во рту, и так оно и есть. — Значит, он пока никого не убил. — Пока. — Пока, — фыркает Чимин и проводит рукой по волосам, бросая взгляд на маленькие часы, которые лежат на боку на комоде позади него. До начала работы еще десять минут. Еще десять минут он должен продержаться без сообщений, чтобы не было истерик перед работой. Чон Чонгук убивает его. — У меня сегодня приватный, — бормочет он, лениво проводя пальцем по чокеру, чтобы хоть чем-нибудь занять себя. Чтобы скоротать время, потому что сегодня все так медленно. — Забронировал один по телефону. — Правда? — рассеянно бормочет Трэ, не сводя глаз с телефона. — Круто. Спасает от пьяных студентов. — Наверное, — Чимин с трудом сглатывает, просунув палец внутрь повязки на горле, чувствуя, как кожа стала немного липкой. — Парень, правда, нервничал. Совсем не мог успокоиться. Я все попробовал. — Должно быть, это его первый сеанс, — Трэ смотрит на него ленивыми голубыми глазами и лишь слегка приоткрывает взгляд. — Ты справишься? — Да, — он убирает палец и удивляется, когда игра с его горлом превратилась в нервный тик. Думает, видно ли на его лице опасение того, что что-то вот-вот пойдет не так, и, может быть, так оно и есть. Чимин всегда был как открытая книга. — Думаю, я просто спущусь к стойке и подожду там клиента. Ты же знаешь, как трудно найти новичкам. Это ложь. Они оба это знают. Приемную ну очень легко найти. Но воздух вокруг комнаты отдыха душит его, и плохое самочувствие усилилось до настоящей тошноты. Ему нужно выбраться наружу. — Ладно, — пожимает плечами Трэ, бросая на него еще один взгляд, и если он замечает легкую дрожь в руках Чимина, то ничего не говорит. — Тогда иди. Тот медленно кивает, неуверенно засовывая телефон в карман слишком узких брюк, и волочит ноги к двери, игнорируя несколько пар глаз в комнате, которые следуют за ним, пока он не закрывает за собой дверь и не стоит безмолвно снаружи в прихожей, грудь сжимается абсолютно ничем. Наружу. Нужно выйти. Он думает, не заболел ли, но это чувство совсем не похоже на грипп. Он не уверен, на что это похоже, но это заставляет его ненавидеть себя даже больше, чем обычно. Хотя, оглядываясь назад, он, вероятно, должен был знать. Чимин нерешительно плетется по коридору, когда это происходит. Когда тошнота доходит до головокружения, голова гудит, и ему приходится схватиться за стену рядом с собой, чтобы не свалиться, костяшки пальцев побелели, когда он впился пальцами в красные обои. Все не так. Все не так, но в то же время все нормально. Все не так, но так не должно быть. Все нормально, но так не должно быть. Он буквально заболевает. И все удушье, сдерживаемая тревога, пульсирующая внутри с десяти утра, сужает его чувства до тех пор, пока он не находит очевидный источник всего этого: белобрысый парень примерно его роста стоит, сгорбившись, над перилами входной лестницы, и то, как он сжимает коричневый металл, отражает хватку Чимина на стене, бледные костяшки пальцев становятся белыми и липкими. Он гадает, сдерживается ли парень так же, как и он. Но все так неправильно. Чимин чувствовал себя так весь день, это легкое щемящее ощущение того, что что-то не так, задерживается в животе. Тогда почему этот случайный парень на работе, после добрых десяти часов чувствуя себя дерьмом, каким-то образом является причиной, по которой его мозг это определил? Почему при взгляде на него, в его голове все становится туманнее и немного хуже? Ему нужно знать. Он хочет сбежать. Чимин не понимает, что делает, пока не чувствует, что его рука отрывается от стены, а трясущиеся ноги несут его прямо к таинственному парню, и каждый нерв в его теле говорит ему бежать, прочь, очень далеко далеко, его сердце стучит в груди, и он не может перестать двигаться. Какой-то странный внетелесный опыт. Он должен знать. Ему нужно знать. Он по-настоящему сожалеет о своем поступке только тогда, когда его рука поднимается, чтобы схватиться за мягкую ткань рубашки парня, прикосновение теплое, и оно вызывает странное утешение до самых кончиков пальцев ног. Что-то не так, но все так. Чимин сглатывает. Белобрысый парень подпрыгивает от прикосновения, как будто задумался о чем-то, и хочет извиняюще убрать пальцы, но почему-то только больше прижимает их к плечу, странный легкий смех, вырывающийся из него, который так резко контрастирует с вихрем эмоций в его голове, от которого его тошнит. — Воу! — хихикает он, глаза хмурятся в замешательстве, потому что его собственная реакция вызывает у него оторопь, а парень напрягается под его прикосновением. Чимина вот-вот вырвет. Почему он чувствует легкость? — Напугал? Глупый вопрос. Все это глупо. Этот парень, похоже, маяк его дневной тревоги, но его рука все еще на нем. Его вырвет на рубашку белобрысого. Парень не отвечает, даже не оборачивается, и Чимин задается вопросом, не заболел ли он всерьез, и это какой-то странный продолжительный лихорадочный сон, своего рода галлюцинация. Его рука слегка дрожит, и он крепко сжимает рубашку, каждой клеточкой своего существа крича, чтобы он убегал и в то же время оставался. — Извини! — выпаливает он, и отчаяние царапает его мозг со странной силой. Ему нужно — он не знает, что ему, черт возьми, нужно; может быть, ему нужно перестать болтать, но он не может, не может остановиться. — Прости, я не хотел тебя пугать! Беги. — Я просто кое-кого жду, а ты выглядел немного потерянным, поэтому мне было интересно, не ты ли… — ложь, ложь, ложь, ему сейчас насрать на сеанс. Он трется о плечо белобрысого, прежде чем его мозг успевает с этим согласиться; использует его как якорь, потому что Чимину кажется, что он падает в пустоту, — ищешь меня. Останься. Бред. Все это полный бред. Он никогда в жизни не видел телефонного клиента Ника, но он знает, он знает, что это не он. Мир рушится на него, и он не знает, что делать. Юнги. Белобрысый качает головой в ответ, и Чимин неохотно отпускает руку, дрожа, странное разочарование пронзает его тело. Он его не искал. Да и с чего бы. Зачем вообще кому-то его искать. Тупой, тупой, тупой. А потом он поворачивается. И мир встает на свои места и одновременно рушится. Затем Чимин понимает, когда он отступает на полшага и смотрит Юнги прямо в лицо впервые почти за четыре года, что никакое HD-видео на Ютюбе и никакая обложка альбома никогда не смогут воздать должное его красоте. Он такой красивый, и он почти забывает ругать себя за то, что не видел этого, когда он был с ним. Юнги — Юнги — вздыхает, глаза раскрываются от шока, и даже сейчас они выглядят немного сонными, немного прикрытыми, как всегда были раньше. Красивые белые волосы падают прямо на его лицо, и у Чимина отвисает челюсть, потому что он ангел, и он не с ним. — Эм, — его голос теперь стал глубоким и хриплым, и Чимин слышал его бесчисленное количество раз, в видео, в твиттере, в песнях, и все же, он здесь, и он не может поверить, насколько сильно изменился Юнги. — Ч-чиминни? Нет. Да. Чимин смутно понимает, рефлекторно отступая на шаг назад от Юнги, что ничто в мире никогда не удовлетворит его больше, чем это одно-единственное слово. Он не заслуживает этого. Он хочет больше. Скажи еще раз, скажи еще раз! — Чиминни. Да. Юнги. Он сглатывает. Юнни, хочет он захныкать в ответ, но голос застревает в горле, как будто он не может дышать. Он хочет, чтобы Юнги обнял его и никогда не отпускал. Он делает еще один шаг назад. Юнги шагает вперед. Он протягивает бледную руку, и Чимин замечает, что она немного дрожит, видит, как она касается его лица, и не осмеливается пошевелиться, позволяя Юнги слегка провести по щеке, и вздрагивает от прикосновения. Он этого не заслуживает. Не заслуживает, не заслуживает, не заслуживает. Он хочет, чтобы Юнги больше прикасался к нему. Три с половиной года без прикосновений, но холодная рука вызывает горячее покалывание по позвоночнику, и он помнит его, как будто это было только вчера, все их объятия и смешанное тепло тела обрушиваются на него дождем, как извергающийся вулкан. Он делает еще один шаг назад. Этого не может быть Почему Юнги здесь? Нет. Нет. Одной мысли о Юнги в борделе достаточно, чтобы у Чимина заболел живот. Нет. Он не может выбрать кого-то здесь. Он не может, черт возьми, не может. Чимин уверен, что он умирает, как будто сердце снова и снова вырывают из груди, и это хуже, чем когда-либо прежде, и это говорит о многом. Ему нужно срочно остановить его. — Я… — Чимин вздрагивает, когда его голос превращается в писк, и замолкает, не говорив. Он понимает, что по его лицу текут слезы, а Юнги смотрит на него, о боже, он надеется, что он сейчас красив. — Я не могу… Я не могу позволить тебе трахнуться с кем-нибудь здесь, они не заслуживают кого-то настолько красивого, как ты. — Чимин? — его голос такой красивый, будто поют ангелы, и он делает еще один шаг вперед, пока не оказывается близко, так близко, слишком близко. — Чиминни? Чимин не может сдержать внезапного испуганного всхлипа и закрывает лицо ладонями, потому что он ломается, он не может, не может прямо сейчас, он так старался все эти годы. — Я… — пытается он снова, горло пересохло, он заикается, дыхание почти полностью перехватывает, когда Юнги мягко отводит его запястья от лица, руки холодные, но чертовски успокаивающие. Он задается вопросом, как Юнги еще не съежился от того, насколько он омерзителен, но вот бледные руки вцепились в его руки так крепко, как только это возможно, без малейших признаков того, чтобы отпустить. Чимин хочет спросить почему, хочет попросить его никогда не отпускать. Но ничего не говорит. Не может. Собственное горло подводит его. Он умрет. — Привет, — голос Юнги мягкий. Ангельский. Он ангел. — Ты… — снова этот милый вздох. Чимин хочет слышать это снова и снова, снова и снова. — Ты в порядке? Нет. Да. Не отпускай меня. — Я… — Чимин сглатывает, прижимает руки к груди и позволяет им выскользнуть из хватки Юнги, стиснув зубы от пронизывающей острой боли. — Я не могу. Я не могу привыкнуть к этому прямо сейчас, я так ненавижу тебя. Я тебя люблю. Три-четыре быстрых шага, которые он делает назад, прочь от Юнги, к своему здравомыслию, толкают его прямо к стене, и он смотрит на Юнги с приоткрытыми губами. Голова раскалывается, а подводка, скорее всего, растеклась. А Мин Юнги — самое прекрасное, что он когда-либо видел в своей жизни. И он не может потерять свои эмоции в этом, он так старался, слишком сильно все эти годы. Он не может испортить это ни одному из них. Так что Чимин сглатывает ком в горле и делает то, что у него получается лучше всего. Бежит. Делает вид, что слабый звук удивления Юнги не доходит прямо до его сердца не пронзает его снова и снова.---
Пак Чимин все еще дрожит. — Ладно, расслабься, — бормочет Трэ ему в волосы, и Чимин хнычет, уткнувшись лицом в обернутое вокруг него одеяло, и продолжает рыдать до хрипоты, дрожь в теле не утихает ни на секунду. — Ты можешь расслабиться? Юнги. — Я… я пытаюсь, — шепчет он, плотнее закутываясь в одеяло, и пытается сосредоточиться на тихом шуме машины, за заледеневшим окном, к которому он прислонился. Его чувства перегружены. — Я… Трэ. — Не говори ничего, — бормочет Трэ, успокаивающе проводя рукой по рыжим локонам, и Чимину никогда не нравилась его привычка не подталкивать так сильно, как сейчас. — Просто попробуй и вдохни, мы почти дома. Дома. Он хочет горько рассмеяться, но у него нет на это сил. Все его чувства были поглощены Юнги, и он не может заставить себя наплевать ни на что, ни на слезы на лице, ни на боль в груди, ни на рвоту на рубашке, ни даже на себя. Он все еще влюблен. И он в ужасе. Он наверняка и сам напугал некоторых людей. Не каждый день Чимин в рыданиях ломится в двери раздевалки бара, его рвет на себя, и его, в конце концов, забирают обратно и выгоняют с работы. Если бы его это волновало, он бы застонал от досады, потому что это адская история, которую можно рассказать у костра, но он не может; все, о чем он может думать, — это Юнги и его красивые волосы, которые он уже видел в видео с концертов в прошлом месяце, но вживую они выглядят намного мягче. Юнги и его красивые глаза, Юнги и его красивое лицо, Юнги и его мягкое прикосновение, голос Юнги, называющий его тем прозвищем, на которое он потерял права много лет назад. Юнги, Юнги, Юнги. Отчаянный вой вырывается у Чимина прежде, чем он успевает остановить себя, и он не уверен, что ценит объятия, в которые его заключает Трэ. Конечно, он знал, что Юнги в Америке. У него был тур по разным штатам, но Чимин не позволял себе слишком привязываться к этой идее, пусть это влияет на него, потому что позволять вещам влиять на него не слишком хорошо в прошлом. С ним такого не будет. То, что Юнги был в Америке, ничего не значило, за исключением, может быть, новых видео с концертов и обновлений в твиттере, но он был там во плоти и выкрикивал имя Чимина как молитву, и он не знал, что делать. Он перестал быть готовым к подобным вещам много лет назад, когда потерял всякую надежду снова увидеть Юнги и свою душу одновременно. И теперь он не знает, что делать, как реагировать. Не в первый раз за последние полчаса Чимин хочет покончить с собой. Мысль толком не доходит до него из-за слез и дезориентации, пока Трэ аккуратно несет его по коридору квартиры, все еще завернутого в одеяло, и из глаз все еще текут горячие слезы. Юнги был там. Юнги был в борделе. Он явно знал, где находится, если был там. У них никогда не было клиентов, которые случайно наткнулись бы на маленькое заведение случайно. Юнги должен был знать, что делает. Он кого-то выбрал? Он кого-то трахнул? Чимин сдерживает всхлип при мысли об образах и прислушивается к неприятным звукам звона сквозь стены по обе стороны от них, чтобы отвлечься на что угодно. Но мысли не перестают приходить, как будто они физически пытаются разорвать его на части. Если Юнги был в борделе, то и Чимин тоже. Сложил бы он два и два? Сможет ли он понять, почему Чимин был там? Узнает ли он, насколько он чертовски отвратителен? Что он сделал? Люди, которым он позволил… Чимин вздрагивает и заставляет себя отпустить эту мысль, немного успокаивается, когда Трэ несет его в его крошечную спальню и осторожно кладет на кровать, а шероховатость матраса слегка заземляет его. Это его жизнь. Грязные руки, колючие простыни и секс без оргазма. Юнги не место в в этом мире. Тогда почему… — Давай помоем тебя, хорошо? — тихо бормочет Трэ, и Чимин мягко прикусывает внутреннюю сторону щеки, слабый вкус рвоты во рту только начинает ощущаться в мозгу. Он почему-то мягкий. Дезориентированный. Юнги поморщился. Ужасно. — Ага, — бормочет он, сжимая простыни мокрой рукой и позволяя Трэ наклониться, чтобы расстегнуть чокер, который все еще висит у него на шее. — Вымой меня. У него нет сил, и у него нет сил жаловаться на это. Впервые за долгое время Чимин вдруг чувствует, что его душу насильно вернули ему, и он понимает, что не хочет этого. Многого не хочет. Хочет Юнги.---
— Эй, — бормочет Хосок, крепко сжимая руль и глядя в окно с такой нервной решимостью, что Юнги почти рассмеялся бы, если бы не чувствовал, что постоянно тонет. Хотя Хосок и не удостоил его взглядом, он знает, что с ним разговаривают. Это конкретный голос Юнги на случай панической атаки, который есть у всех, снисходительные ублюдки. И в машине никого нет. Только они и воздух, наполненный напряжением. — Ты в порядке? — Отличный вопрос, — бормочет в ответ Юнги, прислоняя голову к грохочущему окну машины и ненадолго закрывая глаза, чтобы унять раздражающую боль, — сейчас не хочется плакать. Он в полном порядке. — Спасибо за этот вопрос. — Но серьезно. — На этот раз Хосок косится на него, но Юнги делает вид, что не замечает, потому что он действительно не хочет говорить об этом так скоро, когда кажется, что мир подвешивает его за лодыжки над кипящей ямой беспокойства Чимина, угрожая уронить его в любую секунду. — Хорошо? Я беспокоюсь за тебя. Чья это вина? Юнги делает мысленную пометку выгнать своих соседей по дому, как только они вернутся. — Я знаю, что с моей стороны очень хреново спрашивать сейчас, учитывая, ну, знаешь, — настаивает Хосок, несмотря на тишину, и, по крайней мере, он знает. — Это была моя идея с самого начала. Но я беспокоюсь о тебе. — Спасибо, — отрывисто говорит Юнги, и машина снова погружается в раздражающую тяжелую тишину, и они не хотят знать, что произойдет, если один из них нарушит ее. — Я ценю это, — просто чтобы немного облегчить неловкость. Это не работает. И это беспокоит: чего-чего, а неловкости между ними никогда не бывало. И все же общее настроение в машине, украденной Хосоком — опять же, чудо, как они так долго выживали в Америке — такое тяжелое и такое напряженное, что Юнги подумывает открыть пассажирскую дверь и выпрыгнуть из нее на ходу. Однако он на удивление не хочет явно умирать. Конечно, то, что он снова увидел Чимина в таких запутанных обстоятельствах, с ощущением, будто его сбил грузовик, когда он меньше всего этого ожидал, потрясло его до глубины души, но он не хочет умирать. Он хочет увидеть его снова. И снова. И снова. Может быть, осмотреть его новые огненно-красные волосы, или спросить, что означают его обрывки фраз, или почему у него с десяток сережек в ушах, или почему у него подводка на глазах. У Юнги так много вопросов, и он хочет задать Чимину каждый из них. Это эгоистично, а в какой-то степени даже заманчиво, учитывая, что его голос полностью подвел его, когда он был там, такой красивый, плачущий и все еще выглядящий как самое красивое существо на свете. Он просто хочет снова увидеть Чимина, и спрашивать, спрашивать, спрашивать до изнеможения. В каком-то смысле он благодарен за глупость Намджуна и Хосока, потому что всего один взгляд на его красивое лицо заставил Юнги почувствовать себя бодрее, чем когда-либо, но есть это отчетливое чувство полнейшей дерьмовости, которое когда-нибудь всплывет на поверхность, задерживаясь где-то в его мозгу, учитывая, что когда они в последний раз видели друг друга перед этим, все закончилось плохо. Поэтому нет. Юнги не хочет умирать. Он просто хочет увидеть его снова, побыть эгоистом хоть раз в своей гребаной жизни, если бы кто-нибудь, блядь, позволил ему, и от мысли, что у него снова наворачиваются слезы, он поспешно моргает. Чимин красивый. Юнги так его и не разлюбил. Все это очень неудобно. — Но это место, — Хосок говорит тихо, его тон немного настороженный, а руки все еще на руле, и Юнги слабо задается вопросом, не чувствует ли он, что упадет, если отпустит. Они не сказали ни слова о баре с тех пор, как Хосок утащил растерянно плачущего Юнги с того места, где его оставили, где был Чимин, боже мой, оттащил его к машине, полный обеспокоенных извинений и вопросов. — Это место какое-то странное. Жизнь у меня странная, спасибо. — Да? — Он лениво покусывает палец и позволяет своему мозгу выжечь образ новой красоты Чимина на его веках. Они все еще в пятнадцати минутах от отеля, а он просто хочет поспать. — Чем же? — Не знаю, — пожимает плечами Хосок, но он снова напряжен, плечи слишком напряжены, и почти никто не может сказать, что он такой плавный в своих движениях, как обычно. Хосок не часто бывает таким. — Так много пьяных и так много… других людей, которые не были пьяны. Юнги почти фыркает. Но не фыркает, потому что это звучит так серьезно. Хосок редко становится серьезным. — Это бар, — бормочет он, лениво потирая глаза. — Конечно, там были пьяные. — Да нет же, — Хосок барабанит рукой по рулю и нервно оглядывается, как будто собирается выдать какой-то большой секрет, и это немного мило. — Типа. Я спросил одну девушку о встрече, и она начала подкатывать ко мне, Юнги. Об этом они точно не говорили. Вообще не говорили, если честно. Юнги понимает, что на самом деле он ни хрена не слышал о Хосоковом приключении, которое они только что провалили. Он достаточно мертв внутри, чтобы не быть таким любопытным. — Это бар, — нерешительно повторяет он, потому что не уверен, к чему все идет. — Конечно, там есть странные люди. — Ты не понимаешь, — редко когда Хосок звучит раздраженно. Они просто делают все возможное, что может пойти не так. — Она вышла из туалета, а я такой: «Эй! Где тут приемная?» По-английски, понимаешь? То еще приключение. — И она стала стремно себя вести, начала озвучивать цену и время, и я не знаю, что, черт возьми, происходило половину времени? Но я на девяносто процентов уверен, что она была эскортницей? А кто еще-то, — Хосок качает головой, почему-то немного надувает губы. — Я просто спросил дорогу? — он кажется взволнованным, как будто это первый раз, когда кто-то так неуважительно относится к клану Чонов. Юнги не думает, что это так уж странно, но, возможно, это из-за того, что его мозг немного оцепенел. — Странная незаконная дичь происходит в странных незаконных местах, — пожимает он плечами, немного завидуя тому, что у Хосока были приключения, когда все, что он получил, — это эмоциональная боль и грубое напоминание о том, что он на самом деле не может удержать Пак Чимина. Ну и настоящего Пак Чимина. — Должно быть, она была пьяна. — В этом-то все и дело. Она была совершенно трезва и серьезна, и она фактически сказала мне выбрать, что я хочу, — скулит Хосок, как будто смысл не доходит, что, в общем-то, так и есть. — Что это вообще значит? — Проститутки, наверное, — на этот раз Юнги окончательно закрывает глаза, мозг пульсирует, а Чимин полностью затуманивает его чувства. Он думает, когда было бы лучше всего рассказать всем, что он действительно встретил Чимина, думает, стоит ли вообще рассказывать. — Вроде того места в Ильсане, помнишь? Год назад? Этот клуб поставлял проституток. Та еще поездочка была. — Да, но, — Хосок снова молчит, этот нехарактерный тон звучит так глухо. — Я бы не беспокоился, если бы… если бы это не касалось Минни Маус, понимаешь? Юнги не хочет об этом думать. Он и так достаточно запутался в Чимине. — В смысле, он же… — голос Хосока немного дрожит, как это бывает, когда он знает, что вот-вот облажается, и это слишком нервирует, он не может сделать это прямо сейчас. — По телефону он спросил Намджуна, хочет ли он приватный или публичный сеанс. И я не хочу думать о том, что это значит. Ох, господи боже. — Не намекай на то, что, как я думаю, ты намекаешь. Ради моего гребаного здравомыслия. — Я ни на что не намекаю! — шипит Хосок, почти забыв остановиться на красный свет светофора, и поворачивается лицом к пассажирскому сиденью, когда все же останавливается. — Но тот разговор по телефону был странным, это место было странным, эта девушка была странной, и все это действительно странно, ясно? — Ну, это же была твоя идея, — огрызается Юнги, и это, честно говоря, странно, потому что они не огрызаются друг на друга. Никогда. — И то, что ты встретил случайную странную девушку, не означает, что Чимин был… знаешь? Это просто странно, Хосоки. Он же не такой. Но опять же, какой он сейчас? Юнги понимает, что не имеет ни малейшего понятия. — Трудно хотя бы не думать об этом! — он снова заводит машину, на этот раз слишком агрессивно. — Он флиртовал с Намджуном и говорил, что они могут хорошо провести время. И он упомянул очередь? Они все были ужасно пьяны, — Хосок никогда не звучит возбужденно. — Что-то с этим местом не так, и ты это знаешь. — Да, ну, это не наше дело, — кисло бормочет Юнги, прижимаясь щекой к стеклу и наблюдая, как мимо машины пролетают здания, мысленно совершая убийство, потому что ему не нужно было вдалбливать в голову этот подтекст, и теперь он не может перестать думать об этом. — Он дал адрес, мы пошли, случилось странное, теперь мы возвращаемся, а потом сделаем вид, что этого никогда не было. Он пропускает импровизированную встречу с Чимином. Хосоку не нужно знать. Последствия настолько отвратительны и реалистичны, господи. — Мне нравится, что ты настолько спокоен, — выдавливает Хосок, но Юнги знает, что он не злится. Он нервничает. Напряженный. Тревожный. Но не сердится. — Тебе насрать, почему Минни Маус был в том месте? Полном пьяных людей и, я не знаю, похотливых? Особенно после того, как он был таким жутким по телефону? — он сильно бьет по рулю и вздрагивает от удара. — Да ладно. — Я думаю, что несколько лет назад я полностью потерял право на заботу о Чимине. — Эта фраза убивает его, но он игнорирует ее, вместо этого пытаясь сосредоточиться на лице Чимина, выжженном в его сознании. — Честно говоря, меня не касается, что он делает со своей жизнью. — Ложь. — И это была не моя идея? Так что перестань на меня злиться. Чимин. Прекрасный Чимин. Подводка. Чертов чокер. Одна только мысль о том, что может сказать Хосок, делает причиняет боль. — Я не злюсь, — стонет Хосок, слишком резко поворачивая, и Юнги волнуется, как бы он их не убил. — Я просто беспокоюсь, что… Этот Чимин может быть просто эскортником… Он не заканчивает предложение. Ему это не нужно. Юнги все равно понимает. Он вообще не хочет об этом думать. — Ну, в любом случае, мы уезжаем меньше чем через неделю, — вместо этого тихо бормочет он, делая вид, что информация все еще не причиняет ему боль, потому что это так, а Чимин прямо здесь и черт знает что делает. — Нам не о чем беспокоиться. Он беспокоится. Он так волнуется, что это даже не кажется реальным. По крайней мере, он хочет выгнать Хосока из дома только за то, что он вбил ему в голову эту идею, откуда он не сможет от нее убежать, потому что Чимин никогда бы не сделал ничего подобного. Но опять же, зачем ему вообще звать их в такое странное место? Его мозг воспроизводит все, что он может вспомнить о пересказанном телефонном разговоре, достаточно громком, чтобы ответ Хосока заглушился в процессе, и он наполовину благодарен, наполовину зол, потому что внезапно чувствует себя чертовски плохо. Ты, конечно, знаешь, чем я занимаюсь. Сеансы? Я работаю публично. Работаю. Какую работу он может выполнять в этой разукрашенной дыре, полной пьяных придурков и девчонок, которые хотят трахнуть Хосока? Внезапно слова Хосока обретают смысл, и у Юнги возникает странное желание удариться головой о руль, потому что пожалуйста, черт возьми, нет, почему это всегда происходит. — Ты слушаешь? — с любопытством спрашивает Хосок, и Юнги просто качает головой, потому что честность помогает, и тот факт, что все признаки указывают на то, что Чимин делает что-то ужасное, незаконное и… ну… ужасное, должно быть достаточным оправданием. — Конечно, не слушаешь. Он не слушает. Внезапно прежний порыв иссяк и сменился чистой паникой и самым сильным беспокойством, которое он испытывал за последние годы, и Юнги хочет умереть. Чиминни. Его Чиминни. Чувство желания снова увидеть Чимина уходит, пока он не чувствует себя опустошенным и немного ошеломленным, потому что он сбежал из дома, и вдруг эта перспектива приобретает весь смысл в мире.
