11.2
12 февраля 2024 г., 18:00
Воскресенье, 20-е, 15:22
Нью-Йорк, США
— Вау, — выдыхает Чонгук, с трепетом глядя в экран телефона Чимина, прислоненный к двум бутылкам лака для волос на комоде, и на этот раз он позволяет Чимину втирать воск для волос в кожу головы без особых возмущений, что кое о чем говорит, учитывая, что он ненавидит причесываться. — Они такие крутые!
Чимин мычит в знак согласия, растирая пальцами, как учила Ханна, и пытаясь закрутить немыслимую копну каштановых волос в челку. Делает мысленную пометку всегда проигрывать видео, когда пытается заставить Чонгука по-настоящему сидеть смирно и заткнуться, как правило, что происходит все время.
Ребенок.
Он ребенок.
— Ты фанат, хён? — Чонгук ненадолго поднимает голову, чтобы посмотреть вверх, и возвращается к Намджуну, который читает что-то невероятно сложное в ужасно пиксельном концертном видео, снятом прошлой ночью. — Ух ты!
Он даже хлопает в ладоши от радости.
Чимин почти закатывает глаза, но не делает этого, потому что он пытается не вести себя как старый пердун.
— Они хороши, — вместо этого бормочет он, предпочитая сосредоточиться на волосах, а не на лирике Юнги, которая только что началась, и отказывается смотреть на экран. Травма, полученная в четверг вечером, все еще свежа в памяти, и он не хотел бы этого делать.
Он бы предпочел вообще не смотреть и не слушать это, но ему нужно отвлечь Чонгука, если они собираются пойти сегодня за покупками, и что бы ни работало, работает.
Как бы то ни было, накануне Чонгук очень красноречиво прокручивал музыку в своем телефоне и сходил с ума из-за треков Намджуна и Юнги, которые Чимин беззастенчиво скачал на свой телефон.
Фанат вернулся в Пусан! — утверждает Чонгук. — Настоящая мужская любовь с Мин Юнги!
Я тоже, с горечью подумал Чимин, их встреча в баре прорвалась в его сознание, как разрывающаяся рана. Я тоже!
Ему просто нужно притвориться, что сердце не болит, вот и все.
— Они очень хороши! — настаивает Чонгук, снова хлопая в ладоши и звуча возмущенно. — Они невероятно хороши!
Так и есть.
Чимин так горд.
— Так и есть, — он пожимает плечами, заканчивая нападение на волосы, столь красноречиво представленные ему, и осторожно вытирает руки о рубашку Чонгука сзади. Тот не замечает. — Вот, поторопись и обуйся. Мы не можем заставлять боссов ждать.
— Еще минутку, — рассеянно бормочет Чонгук, подхватывая припев какой-то песни. Чимин уже не так старается, как раньше. — Хочу дослушать.
— Ладно, — пожимает плечами Чимин, садясь на диван и ловкими пальцами натягивая собственные ботинки, и кисло фыркает, когда чувствует себя так же, как последние три дня.
Как будто не здесь.
Юнги поморщился.
Сложно объяснить, что он чувствует, что он чувствовал.
Одна часть мозга Чимина постоянно взрывалась от счастья, потому что Юнги, и они прикасались друг к другу, и он плакал, но это нормально, потому что он был рядом, и это было самым большим облегчением в мире.
Но другая часть, бóльшая часть, хочет, чтобы Юнги никогда не возвращался.
Не тогда, когда он вот так, на десять дюймов в этой жизни и, возможно, на чьем-то члене, когда он бездушный и отвратительный и такой недостойный.
Юнги как неприкасаемое солнце, звучит через динамики его телефона, и такой крутой, и выглядит и звучит так безразлично к тому, что произошло, а Чимин просто… Там. И он даже не уверен, что он такое.
Ничего.
Вот что, наверное.
Но если он такой неприкасаемый, почему вселенная навсегда выжгла прикосновение его рук к запястьям Пак Чимина?
— Ладно, я готов идти, хён-ним! — Чонгук вырывает его из мыслей, вставая, и он уже каким-то образом обулся, пока Чимин был в отключке, думая о нем. — Жду не дождусь!
— Хорошо, — сухо отвечает Чимин, дважды проверяя свои шнурки, и одним быстрым движением снимает телефон с комода. — Не делай ничего странного, хорошо?
То, как Чонгук дуется, одновременно тревожно и комично, и он делает мысленную пометку, чтобы сегодня присматривать за ним.
Это первый поход Чонгука за покупками, первый поход, не связанный с вечеринками в барах, и он взволнован больше, чем должен быть, хотя Чимин почти уверен, что это как-то связано с его надуманными, идеями о побеге.
— Я правда могу что-нибудь купить? — спрашивает он с благоговением, как только они уселись в фургоне вместе с Ханной и еще тремя товарами, которые никто из них особо не узнает. Чимин уверен, что один из них из 5D. — Что угодно?
— Если ты считаешь, что это понравится твоим клиентам, то да. — Ханна ненадолго отрывается от телефона, как раз вовремя, чтобы увидеть, как лицо Чонгука немного поникло. — Но удачи тебе с этим, парень.
— Я хотел купить телефон, — кисло бормочет Чонгук, прислоняясь лбом к окну, и Чимин не может сдержать фырканье.
Чон Чонгук.
Король Просторов.
— Я знаю, как это звучит, заткнитесь, — бормочет Чонгук, глядя на них двоих, и переводит взгляд наружу, и Чимин тоже, наблюдая, как здания пролетают мимо в быстро садящемся полуденном солнце.
Иногда ему хочется, чтобы все было так просто, как сейчас.
Интересно, как бы обстояли дела, если бы некоторые детали поменялись местами, но Чимин не может позволить себе жить мечтой.
Это так не работает.
Больше не работает.
---
— Напомни мне, — бормочет Юнги, бесцельно бродя вокруг бутылок Тома Форда и съёживаясь при взгляде на каждый ценник, пустая корзина свисает с его руки. — Почему мы здесь? — Ищем что-нибудь бодрящее, — невозмутимо говорит Сокджин, проводя рукой по галстуку, который больше похож на проточную воду, чем на настоящую ткань, и поправляет солнцезащитные очки. — Чтобы развеять твою грусть. — Как заботливо, — кисло бормочет Юнги, глядя на витрину с костюмами, и идет дальше, потому что все чертовски дорого, и он чувствует себя разоренным, даже когда у него больше денег, чем у большинства людей в Корее. — Большое спасибо, Джин-хён. Если Сокджин и замечает сарказм в его голосе, он это не комментирует. Просто выдает злую ухмылку и уходит искать бог знает что. Не то чтобы Юнги ненавидел ходить по магазинам. Он не знает. Честно говоря, он совершенно равнодушен ко всему этому и покупает вещи только тогда, когда они заканчиваются или когда Хосок указывает, что все его вещи уже дырявые. Своего рода необходимость. Не потребность. Не «что-нибудь бодрящее, чтобы развеять грусть». Вот почему мысль о том, чтобы ехать прямо в жутко дорогой магазин сразу после изматывающего фан-митинга, от которого немеют голосовые связки, полностью ускользает от него, и он осознает, что никогда не сможет понять, как устроен Сокджин. Но Юнги этого не говорит. Сокджину никогда не плевать на него или на его грусть, поэтому беспокойство, даже если оно немного глупое, принимается с благодарностью. Интересно, что именно Хосок сказал ему и Намджуну о фиаско в четверг, что теперь он устроил этот шоппинг, учитывая, что Юнги отказался говорить о встрече с Чимином или вставать с постели. Должно быть, это было либо преувеличением, либо правдой. Непонятно, что еще хуже. Юнги просто надеется, что Чимин не проститутка! Теория, потому что он совсем не готов к этому. И не факт, что когда-нибудь будет готов. — Тебе нравится? — Сокджин держит рубашку, простую и черную, как душа Юнги. — Принести тебе? — Мама, ты в порядке? — фыркает Юнги, но все же протягивает корзинку, позволяя рубашке с глухим стуком упасть в нее, потому что они выглядели бы довольно сомнительно, покидая дизайнерский магазин абсолютно ни с чем. — Я, знаешь ли, о тебе беспокоюсь, — тон резковат, но слова звучат застенчиво, и это самая запутанная вещь, которую он слышал за весь день, считая всех белых девушек, называющих его «оппа». — Так что, заткнись. Так что он прячет улыбку за бледной рукой. Эмоциональный шантаж Сокджина сейчас очень актуален. Однако только через десять минут, когда его корзинка наполовину заполнена дорогой одеждой, которая ему совершенно не нужна, благодаря этой вечеринке жалости, Юнги понимает, что вселенная — чертова сука. Честно говоря, он просто занимается своим делом, смотрит на выставленные рубашки и пытается понять жизнь людей, которым не нужно дважды думать, прежде чем купить что-то с таким количеством цифр — боже, он говорит, как бедный — на ценнике, когда робкий голос раздается позади него и пугает его до смерти. — Изв-вините. Господи боже. Юнги старается напустить на себя безразличие, и надеется, что удивленный прыжок на три фута в воздух не был слишком заметным, и оборачивается с вопросительной улыбкой. Улыбка исчезает. Парень, явный азиат немного выше него, одет так же нелепо, как и Чимин в четверг, Юнги приходится медленно моргать, чтобы немного прояснить голову, потому что она медленно начинает приходить в такое же туманное состояние, и это даже не он, черт возьми. У этого парня темные волосы, собранные в самую странную прическу, которую он когда-либо видел. Большие глаза, которые в настоящее время расширились еще больше от какого-то странного удивления, но подводка такая же, как и чокер на шее. Может, это какая-то американская мода. — Да? — запоздало спрашивает он, но парень тоже не шевелится, разинув рот, как рыба. Странно. Он немного похож на ту картину «Крик». Почему Юнги делает это с собой? — Эм. — О, я просто… — у него акцент, и даже так его английский звучит дерьмово, а ведь он едва сказал два слова. — Я просто хочу посмотреть… на это, — он неуверенно указывает на дисплей за спиной. Точно. — Нет проблем, извини, — Юнги вежливо отходит, избавляя парня от страданий, и уже почти уходит, когда Крик снова говорит, и это удивляет его до такой степени, что он останавливается как вкопанный. — Мин Юнги-щщи? Список вещей, на которые он не в настроении: это. — Эм, — Юнги оборачивается, глядя на Крика, и на его лице появляется детская взволнованная улыбка, делая его привлекательнее. — Да? — О боже, — выпаливает Крик на корейском, как будто обмен мнениями и так не сбивает с толку. — Боже мой! Это ты! Хён, я люблю тебя! Честно говоря, это лучше, чем белые девушки, называющие его оппой. — Я тоже тебя люблю, — тупо повторяет в ответ Юнги, съеживаясь, когда Крик фыркает и имеет наглость немного повизжать. — Фанат? Что за хрень он несет? — Да! Раньше все время слушал вас и Намджуна-хёна, в Пусане! — тараторит он, торопливо похлопывая себя по карманам и вдыхая в панике, и эти действия заставляют Юнги спросить его, в порядке ли он, но он не хочет быть грубым. Фанаты есть фанаты. Даже если это гиперактивный Крик. — Мы с хеном! Вы не подпишете мне что-нибудь? — Давай, — улыбается Юнги, и это выходит более искренне, чем то, на что он рассчитывал, но это хорошо. — Что подписать? Он чертовски хорошо знает, что у Крика нет бумаги. Или ручки. Или хоть чего-нибудь. Он придурок. — Аргх! — отчаянно выкрикивает парень и хлопает себя по бедрам в какой-то последней отчаянной попытке. — Было бы у меня что-нибудь! Но нет! Ах, черт, я должен был подготовиться, я знал, что вы в Нью-Йорке, но я не знал, что это будет… аргх! — он сбивает ногой небольшую полку с запонками, когда крутится, и это мило. — Вы можете подождать? У кого-то из моей группы должно быть что-то! Пожалуйста? — он наклоняется и слегка встряхивает Юнги за плечи. — Пожалуйста? — Да, гм, — Юнги осторожно пытается стряхнуть с себя холодные руки, сжимающие его почти смехотворно сильно, и нервно смеется, когда Крик отступает с запаниковавшим лицом. — Я буду здесь, не волнуйся. Он немного застенчиво через стеллажи смотрит на Сокджина, который смотрит на него, а затем на гипер-ребенка, который убежал, с осуждающим взглядом, его громкие извинения и вопли о том, насколько отвратительна его жизнь, эхом разносятся по относительно тихому магазину, и он не удивится, если рассредоточенные белые люди будут сбиты с толку, потому что он тоже. Иногда — и это один из случаев — Юнги искренне верит, что живет в ситкоме. А еще в то, что вселенная хочет схватить его, поджарить и утащить в ад, потому что то, что происходит в течение следующих пяти минут, одновременно сбивает с толку, тревожит и невозможно. Юнги просто занимается своими делами, прислонившись к стойкам того места, где его оставил ждать Крика, потому что фанат есть фанат, а Сокджин все равно еще не закончил разоряться, и он клянется, что он хороший человек, он Божье дитя. Тогда почему, когда он оборачивается на звук взволнованно кричащего парнишки, который бежит к нему по проходу и тащит кого-то за собой, неужели Чимин прямо позади него? Он собирается совершить самоубийство. Пропиарить Тома Форда. Иисусе. — Юнги-хён! — Крик размахивает в воздухе двумя скомканными бумажками, и на этот раз они действительно привлекают внимание нескольких покупателей, но те почти сразу теряют интерес. — Смотри! Подпиши мне что-нибудь из этого! Юнги, если честно, плевать. Теперь, когда Чимин смотрит на него через плечо парнишки широко раскрытыми недоверчивыми глазами, и он не может сказать, что не отвечает на это чувство. — Смотри, хён-ним! — на этот раз Крик кричит Чимину, и тот смотрит на него немного ошеломленно, а потом его взгляд возвращается к Юнги, который беспомощно пожимает плечами в ответ, не зная, что делать, потому что в прошлый раз, когда они виделись, Чимин, черт возьми, расплакался, и, боже, он такой чертовски красивый. — Какой приятный сюрприз. О, хён-ним такой фанат, но он не признается в этом, — тараторит парень, толкая бумаги Юнги, который машинально берет их и впитывает информацию. — Подпиши ему тоже что-нибудь. — Н-нет, все нормально, — пищит Чимин, но Юнги слушает вполуха, прислонив бумагу к гладкой стене и принимая ручку, которую гипер-активный парень сует ему, потому что хён-ним такой фанат, но он не признается. Чимин фанат. Чимину нравится его музыка. Не признается. Господи. — Кому подписать? — вежливо спрашивает Юнги, тряся рукой ручку, и едва может оторвать взгляд от Чимина, но заставляет себя, потому что это общественное место, а Крик — это одновременно и благословение, и проклятие. — Чонгук! — улыбается Кр… Чонгук, и то, как загорелись его глаза, на самом деле очаровательно, как будто это самое яркое событие его жизни, и, возможно, так оно и есть. — Чон Чонгук! Улыбайся чаще, Чонгук, — это все, что он грубо царапает на бумаге, потом спохватывается и неловко подписывает свое имя в конце. В любом случае, Намджун всегда лучше раздавал автографы. — Это действительно круто, спасибо, — хихикает Чонгук, принимая его — аккуратно сложенный, большое спасибо — автограф и кланяясь. Его волнение заразительно, и Юнги неохотно улыбается, даже когда в его мозгу происходит короткое замыкание, потому что он должен что-то написать Чимину. — Я действительно не ожидал этого, и Чимин-хён тоже! — он делает паузу. — Правда же, хён-ним? Юнги тыкает ручкой в страницу и осторожно смотрит на Чимина, который немного краснеет и отказывается смотреть из-за своей реакции. Так мило. — Правда, — тихо бормочет он, но в нем есть намек на что-то еще, что трудно расшифровать. — Это… это круто. Боль. Это боль. Ему больно. Юнги крепче сжимает ручку и сжимает челюсти. Чимину больно. Неужели он все еще так сильно его ненавидит? — Да, мы с хён-нимом только сегодня утром смотрели видео с вчерашнего шоу! — Чонгук так взволнован, это невероятно. — И это супер круто! Вау, моему пусанскому хёну это понравилось бы! Юнги кивает с улыбкой, слабо чувствует взгляд Сокджина, прожигающий откуда-то его затылок, и игнорирует его, предпочитая быстро нацарапать «Я люблю тебя» на странице с автографом Чимина. Он почти зачеркивает, щурясь и позволяя Чонгуку бормотать на заднем плане, потому что что еще он может сделать? Но не зачеркивает. Просто добавляет два коротких слова к предложению и складывает автограф, протягивая его Чимину, не глядя на него, потому что он красивый, но ему больно и неудобно. — Спасибо, — бормочет Чимин, тихо беря бумагу и кланяясь, и Юнги немного ненавидит себя за судорожное дыхание, когда их пальцы едва касаются друг друга. — Не за что, — он сглатывает, на этот раз украдкой взглянув на лицо Чимина: его волосы такие же рыжие, как и раньше, подводка для глаз присутствует в большом количестве, но на этот раз пирсинга нет. Он неземной. — Удачного вам шоппинга. — Да! Спасибо, Юнги-хён! — Чонгук бережно кладет автограф в карман и улыбается широкой кроличьей улыбкой. — Тебе! И передай привет Намджуну-хёну! — Передам, — он умудряется улыбнуться, сначала Чонгуку, а затем Чимину, и, глядя ему прямо в лицо, вспоминает гноящуюся тревогу и всю теорию Хосока, и сейчас самое неподходящее время. — Пока. — Пока! — И они уходят, а Чонгук все еще что-то бормочет от волнения, и Чимин отвечает что-то в ответ почти сурово, и неприличные слова «босс» и «убьет», Юнги может просто представить, как он бросает украдкой взгляд через плечо, его глаза немного расширены и умоляющи. Всего на секунду. А потом он поворачивает за угол и уходит, а Юнги боится снова войти в магазин Тома Форда. Он потерял Чимина дважды за одну неделю. Замечательно. Чертов Сокджин.---
Чимин не чувствовал себя уже много лет так, будто застрял в горящем здании, и все выходы заблокированы, как будто все сразу закрывается перед ним. Он молчит, дыхание время от времени слегка сбивается, и он пытается игнорировать Чонгука, взволнованно рассказывающего всем в фургоне о том, как он только что встретил «человека, которого любит», и ирония почти вызывает у него желание смеяться, плакать и задушить Чонгука одновременно. Даже боссы, два квартирных менеджера, которых он не узнает, увлечены его историей и коротко кивают в нужных местах, но Чимин знает, что они заинтересованы, знает, что энергия Чонгука заразительна, и в другой день он присоединился бы, но это Юнги и то, что он видел его дважды менее чем за неделю, после многих лет, когда он не видел его и пытался держать свои эмоции под контролем, и все это утомило его больше, чем любой тройничок. Когда Чонгук подскочил к нему в магазине, прося бумагу и говоря, что у него есть «сюрприз», из-за которого их чуть не расстреляли, он ожидал какой-нибудь глупости, на которую можно огрызнуться, а не Мин Юнги во плоти. Опять. Подписанная бумага оттягивает задний карман, и уже третий раз он подумывает выбросить ее. Интересно, когда же Юнги покинет Америку или хотя бы этот штат, чтобы дать ему пожить спокойно. Он не может позволить себе продолжать молиться о том, чтобы снова столкнуться с ним. Так не бывает. Он вздыхает и прислоняется головой к сиденью, смаргивая слезы.---
— Открой! — легкомысленно шепчет Чонгук, когда они сидят, скрестив ноги, на кровати Чимина, автограф Чонгука уже лежит на простынях между ними. Чаще улыбайся. Ладно. Пересилив себя, он ласково улыбается. Он дал Юнги возможность оставить какой-нибудь тупой автограф-комментарий, столь же оригинальный, как и его цвет волос. — Открой! — Эй, — кисло бормочет Чимин, потому что вся эта импровизированная церемония происходит в основном без его согласия, а ему просто хотелось плакать, пока он не заснет. — Отвали. Но он все равно берет свою бумагу, его пальцы немного трясутся. Мысленно он клянется убить Юнги, если это будет что-то обычное. Мысленно клянется вздохнуть с облегчением, если это будет что-то обычное. Но он совсем не готов к тому, что видит. Он перечитывает раз, другой, размазанные чернила шариковой ручки нацарапаны на скомканной бумаге рабочего дневника, которую Ханна каким-то образом достала из своей сумочки. Перечитывает третий раз, чтобы убедиться. — Ну? — горделиво спрашивает Чонгук, пытаясь прочитать бумагу, которую Чимин сейчас практически подносит к носу, пробегая по ней заплаканными глазами снова и снова, пока несколько слезинок не скатываются по щекам, а потом еще немного. Он продолжает всхлипывать, потому что нет, этого не может быть, черт возьми, после почти четырех лет. — Хён-ним? Чимин хочет сказать ему, чтобы он убирался, но его горло внезапно отказало ему. — Я… — свали уже. — Эм. — Хён, ты плачешь? Убирайся. — Хён? Только не сейчас, только не снова. Чимин игнорирует его, чтобы опять прочитать записку. И опять. Прости, я все еще люблю тебя. Он подавляет всхлип, икая, чтобы попытаться сдержать его, но он уже вырвался наружу, и Чонгук выглядит в равной степени встревоженным и подозрительным. — Он что, оскорбил там тебя, хён? — медленно шепчет Чонгук, осторожно вынимая бумагу из ослабшей руки Чимина, совершенно не обращая внимания на возмущающее его хныканье. — Все в порядке, хён, это всего лишь я. Я так ненавижу тебя. Отдай! Он подумывает о том, чтобы наброситься на него, когда Чонгук пробегает записку глазами, прежде чем они расширяются, а затем прищуриваются. — Что? Чимин тоже хотел бы знать. — Что это значит? — бормочет он, перевернув бумагу, как будто это даст ему автоматические ответы. — Что он… почему он извиняется? — Хватит, — это все, что он может выдавить, всхлип застрял у него в горле, и он на самом деле хочет убить себя за то, что позволил Чонгуку увидеть его таким, но опять же, на самом деле это не его вина. — Что это значит? — повторяет Чонгук, откладывая бумагу, но его взгляд почти обвиняющий, и Чимину хотелось бы, чтобы он был больше похож на Трэ и перестал бы подталкивать, потому что все, что он хочет сделать, — похоронить это, но Юнги портит ему жизнь. Снова. — Это строчка из песни? — тихо и подозрительно бормочет Чонгук, и Чимин знает, что он уже попал, но опять же, он никому не должен отвечать. — Хён-ним. — Заткнись, — выдавливает он, потирая ладонями глаза и содрогаясь от рыданий, которые он пытается сдержать, потому что Юнги все еще думает, что любит кого-то столь же отвратительного, как он, и он задается вопросом, как долго это продолжалось бы, если бы он знал. — Господи, заткнись! — Нет, — почему он немного вредный. — Что это? — Я не обязан тебе отвечать, — пытается прошипеть Чимин, но это звучит так же разбито, как он себя чувствует. — Убирайся к черту. Он не пытается выйти из комнаты, но замолкает на добрых двадцать с лишним секунд, все еще глядя на Чимина, который тщетно пытается подавить рыдания. Я все еще люблю тебя. Извини. Я все еще люблю тебя. Я тоже тебя люблю, придурок. Когда Чонгук снова говорит, его голос был тихий и пронизанный слишком большим осознанием, чем, вероятно, необходимо, и Чимин хочет умереть. — Ты… — Пауза. — YoonJimminie. Ты Чиминни, Чимин-хён? Чимин чуть ли не говорит ему отвалить, он бы так и сделал, но слезы, кажется, теперь скапливаются в горле, и из него не вырывается ничего, кроме громкого, мокрого рыдания, потому что ему не нужно было напоминать. Он не думал об этом гребаный год, и вот он здесь, снова на исходной точке, жалко плачет навзрыд. То лето, когда они создали канал, было будто вечность назад. — Ага, — Чимин не уверен, почему он отвечает, но вокруг тихо, и он вздрагивает, отказываясь смотреть на Чонгука, когда тот вздыхает. Он еще никогда не отставал ни от кого так быстро, новый рекорд. — Это я. Это он. О боже. Я все еще люблю тебя. — Я как бы… так и думал, когда читал это, — Чонгук кратко указывает на автограф прямо из ада и рая одновременно, который лежит между ними забытый. Чимину не терпится поднять его и, возможно, прижать к груди, но он этого не делает. — Я вообще-то не ожидал… Он замолкает на полуслове. Чонгук никогда раньше не замирал посреди предложения. — Да, я… — Чимин тоже раньше так не говорил. Сарказм улетучивается, и он больше не знает, что делать. — Он… А потом он делает самую глупую вещь за день. Чимин не уверен, что заставило его сделать это, ведь это Чонгук, а он чертовски ненавидит Чонгука и все, что с ним связано, но он спускает ноги с кровати, не успевая это обдумать, и его руки уже тянутся под кровать, смахивая пыль и нащупывая ее дрожащими руками. — Что ты делаешь? — с любопытством спрашивает Чонгук сверху, но он только качает головой и решительно шмыгает носом, вздрагивая всем телом, когда твердая обложка наконец касается кончиков его пальцев. И впервые за черт знает сколько времени он вытаскивает книгу из-под кровати. Чонгук молчит, перелистывая ее, слегка кашляя от осевшей на страницах пыли, но Чимин видит слезы, скапливающиеся в его глазах, и давится своими собственными слезами, потому что он так давно не просматривал ее, но каждая страница до сих пор запечатлена в памяти, как будто он только что прочитал ее вчера или выучил наизусть для выпускного экзамена, хоть он и не ходил в школу два года. Когда показывается тыльная сторона обложки, Чимин едва скрывает самый громкий всхлип этой ночи, потому что фразы так чертовски хорошо сочетаются друг с другом, что Юнги так и не узнал об этом. Суть в том, что я люблю тебя, маленький ты болван, Пак Чимин. Но ты не любишь меня в ответ. Но все в порядке. Извини, я все еще люблю тебя. Он не знает, чего ожидает от Чонгука, когда аккуратно закрывает книгу и кривится от пыли. Может, жалости. Какой-нибудь глупости вроде фанатской ревности. Может быть, даже презрения. Чего он не ожидает, так это мягкого непривычного взгляда, брошенного в его сторону, и нежного благоговейного смеха. — Вау, — он мягко качает головой. — Мин Юнги действительно ничего не делает наполовину, да? — Да, — фыркает Чимин, тоже смеясь, потому что реакция такая Чонгуковская, и он не кажется таким раздражающим в данный момент, как впервые. — Никогда. — Тогда я хочу знать! — Чонгук скрещивает ноги и немного подпрыгивает, съеживаясь, когда от книги, словно какое-то пламя, поднимается пыль, и усмехается приподнятой брови, которую он получает в ответ. — Я хочу знать, откуда ты знаешь Юнги! Пожалуйста, не надо. — Я не хочу переживать это заново, — пожимает плечами Чимин, замыкаясь в себе, но воспоминания уже начали просачиваться без его разрешения, и это слишком, все слишком, черт возьми. — Извини. — Я понимаю, — улыбается Чонгук, на его лице застыла та же ухмылка, нехарактерно понимающая и немного жуткая, или, может быть, Чимин просто не обращал внимания. — Нам нужно мороженое. — Зачем? — Ты плачешь, — пожимает он плечами, как будто это самое простое объяснение в мире. — Мой пусанский хен всегда приносил мне мороженое, когда я был расстроен, ну, я немного расстроил тебя. Или много, — щурится он. — Несколько раз. Так. Мороженое. Мороженое. Чимин гадает, когда Чонгук стал таким ручным, таким… не похожим на себя. А может быть, он просто никогда не замечал. Он желает, уже не в первый раз за один день, чтобы все оставалось таким же простым, как оно есть, хотя бы в этот мимолетный момент.---
Вторник, 22-е, 7:04 Нью-Йорк, США Юнги любит называть последние два дня потоком слишком большого количества информации, о которой он никогда не просил: справочник катастроф — это цитата. Хотя сейчас это так и есть. Он так и собирается вышвырнуть Хосока, Намджуна и Сокджина из его дома, как только его ноги коснутся корейской земли, и он хочет стать настоящим огнедышащим монстром. Первая часть информации, которую он никогда не просил: теории Хосока. Не то чтобы он просил их с Намджуном вернуться в тот богом забытый бар в их последнюю ночь в Америке и попытаться разобраться, что там происходит. Он не просил. Он хороший человек. Никого не трогает. Теперь у него в голове крутится постоянное напоминание о том, что Чимин на самом деле проститутка, и о трех травмирующих историях о людях, пристававших к двум потрясающим идиотам, с которыми он по ошибке подружился. («Мы ужасно травмированы, хён, все, что мы хотели, — это ответы, и вдруг чья-то рука у меня в штанах?!» «Никто не спрашивал».) Юнги не особенно интересно, как им удалось провернуть это, или как они пришли к определённой идее, что место, где он видел своего Чиминни, было импровизированным борделем, но он точно знает, что хочет убраться к черту из Нью-Йорка как можно скорее и никогда не оглядываться назад, и к черту остальные концерты. Он, конечно же, решил не винить Чимина в том, что происходит в его жизни, потому что это не его дело и не его дело судить. Пацан сбежал из дома, чего вообще от него ожидали, если бы он не стал трупом, кормящих собак? Разговор о двух встречах с Чимином тоже не идет гладко. Он как бы должен сознаться, или, может быть, это что-то близкое к полной обороне, когда Намджун случайно решает, что слатшеймить Чимина — отличная идея. Почему ты нам не сказал? Потому что вы все придурки. Тем не менее, уединение, ложное уединение, которое Юнги ассоциировал со встречами, теперь растоптано и отброшено, и он задается вопросом, значили ли они для Чимина то же самое, что и для него. Во всяком случае, на это надеется. Справедливости ради, он уже почти четыре года ни на что не надеялся, так что позволяет себе это. Так что в основном Юнги смирился с этой идеей. От этого его тошнит, а мысль о том, что люди прикасаются к его Чиминни в местах, на которые он мысленно дал себе право когда-то давно, делает его немного склонным к убийству и самоубийству. Но он смирился с этим. Интересно, Крик Чонгук тоже проститутка? Он понимает, что да, потому что если подводка для глаз и чокер — это товарный знак, то все они живут в действительно дерьмовом мире. Этот парень мог ему и понравиться. Вторая часть информации, которую он, блядь, никогда не просил: его мозг все еще смущенно завис на Пак Чимине, и две случайные встречи разрушили развитие его характера на всю вечность и даже дальше. Юнги гадает, как Чимин отреагировал на эту импульсивную записку с автографом, и мечтает, чтобы у него хватило смелости просто позвонить Чимину и спросить, почему они не могут просто общаться, почему обстоятельства должны быть все время против них? Немного ненавидит себя за это, и кажется, будто ему снова девятнадцать. Беспомощный, побежденный и смертельно взбешенный одновременно. И безнадежно влюбленный. Всегда. Ненавидит себя еще больше, когда незаметно сохраняет номер Чимина в своем телефоне хотя бы для того, чтобы просто смотреть на него и проклинать вселенную, и презирает себя за то, что не набрался смелости позвонить миссис Пак и сказать ей, что нашел его. Он нашел его. Но какой ценой? В конце дня Юнги решает, что у него нет сил или выносливости, чтобы сказать матери, что ее сын каждую ночь продает свое тело людям где-то в центре Нью-Йорка. Поэтому он ничего не говорит. А теперь он уходит. Снова. И ненавидит, и любит. Может быть, так лучше. Сиденье в аэропорту пластиковое и холодное, и Юнги так долго сидит, что его задница горит и немеет одновременно. И еще слишком рано, чтобы быть живым. Он тонет, водя указательным пальцем вверх и вниз по экрану с контактной информацией Чимина, и мечтает, чтобы у него была стояла аватарка, и от этого сердце снова болит. Почти за неделю оно раздражающе не перестало болеть ни на секунду. — Ты уже минут десять зависаешь, — отрывисто говорит Сокджин слева от него, сидя с гораздо большей грацией, чем Юнги когда-либо удавалось за все его двадцать два года. — Перестань. — Хорошо, мам, — кисло бормочет Юнги, но все равно блокирует телефон, впиваясь пальцами в бедро свободной рукой, потому что он сказал себе, что покончил с этим, с ним, с этой свежей жизненной неразберихой, но на самом деле совсем нет. А потом они снова сидят в тишине, как и последние десять с лишним минут, ожидая, когда Хосок и Намджун вернутся с перекусом, на который они пошли, слишком веселые для семи утра. С Сокджином трудно разговаривать. Юнги вообще неразговорчив, а Джин — это Джин. Выкуривает тебя перед тем, как заговорить, как выразился Хосок, но никто не понимает, что он имеет в виду. Вот почему удивительно, когда Сокджин первым нарушает молчание, его тон отрывистый, но слова странно искренние. — Хочешь? Юнги с опаской смотрит на него, а затем на зал ожидания аэропорта. Они одни, за исключением одной семьи в углу и спящего туриста в другом. Он точно говорит с ним. — Хочу что? Сокджин пожимает плечами, лениво барабанит пальцами по стулу рядом с собой, и вокруг него какая-то странная атмосфера нервозности, почти создается впечатление, что он планирует чью-то смерть. — Ехать? — он сглатывает. Это чертовски странно. Нехарактерно. — Назад, я имею в виду. В Корею. Юнги молчит. Странный вопрос, учитывая, что у них в руках уже посадочные талоны. Он тоже сглатывает. — Ну просто… — что, черт возьми, он вообще говорит? — У меня там жизнь. И дом. — Он хотел бы, чтобы это было очевидно, чтобы он снисходительно посмеяться в конце предложения, просто чтобы быть мудаком, потому что это вполне уместно. — А что? — А то, что я не хочу, чтобы ты ехал, — просто отвечает Сокджин, как будто они говорят о погоде, как будто это очень просто, и Юнги приподнимает бровь, теперь немного проснувшись, потому что они, у них не бывает таких серьезных разговоров. — Никто из нас не хочет, чтобы ты ехал. Третья часть информации, которую он не просил: они все пытаются выгнать его из команды. — Эм, — Юнги ненавидит себя за легкую панику. — Что? — Ты тупой? — рявкает Сокджин, и появление Бога Сокджина кажется облегчением и странным ударом одновременно. — Я сказал, мы не хотим, чтобы ты ехал с нами. — Хорошо? — медленно бормочет он, лицо почти полностью спрятано под выцветающей белой челкой, и он уверен, что на его лице сейчас шок. — Почему? Тогда Сокджин упирается, и в его глазах читается неозвученное извинение. — Не так, ты, чертов идиот, — мило смеется он, пряча такую же красивую руку, и Юнги лишь немного сдувается с облегчением, что глупо, потому что зачем им вообще выгонять его из команды, почему он такой ненужный? — Просто… Ты был ближе к Чимину, чем когда-либо, и на этот раз есть реальный шанс, понимаешь? Ну и вот. О господи. Четвертая часть информации, которую он, блядь, никогда не просил: Сокджину почему-то не все равно. — Я ценю это, — бормочет Юнги, потому что так и есть, но все это чертовски глупо, и Хосок с Намджуном заслуживают люлей; он задается вопросом, сбежали ли они навсегда, судя по тому, как долго они отсутствовали. — Но я могу написать тебе книгу о том, почему это плохая идея. — Ну-ка развлеки меня. — Что? — искренне удивляется он, и Сокджин снова смеется, тем милым смехом, по сравнению с которым Меган Фокс кажется адской гончей. — Я сказал, — дразнит он, скрещивая ноги. — Расскажи мне. Почему это плохая идея? — Гм, — щурится Юнги, оглядывая аэропорт и замечая вдалеке Хосока, который пытается жонглировать тремя пакетами чипсов, чтобы развлечь ребенка. Или как-то так. Какого хрена. — Ну, во-первых, никогда не было шанса… — Ага. — Тогда он не был в меня влюблен, — это все еще больно. — Это я влюбился. Так что, ты же знаешь, что просто так оставаться бессмысленно. Хорошо замечено. Юнги мысленно похлопывает себя по спине. — Хорошо, — пожимает плечами Сокджин, распрямляя ноги, но в его глазах горит пронзительный огонь, от которого Юнги сжимается. Намджун теперь присоединился к Хосоку, и их внимание сосредоточено на них. Он думает, не они ли подтолкнули Джина к этому разговору. — Но ты почти пять лет был в постоянной депрессии из-за этого парня, и вдруг он оказывается в твоей досягаемости, а ты хочешь свалить. Хосок и Намджун определенно подтолкнули его к этому. — Он не в зоне досягаемости? — бормочет Юнги, гадая, когда же они смогут его бросить и когда он сможет войти в этот самолет, чтобы уже перестать это слушать. — Он проститутка, если вы все забыли. Помнишь? Тот разговор довольно трудно забыть, если честно. Маленькое падающее сердце уже как бренд и выжигается в его мозгу. Тот разговор довольно трудно забыть. Сердце, падающее в пятки, — это уже бренд, выжженый в его мозгу. — Значит, если он проститутка, значит, он вне зоны? — Сокджин слегка качает головой с отвращением. — Серьезно? Ты говоришь как Джун. — Значит, он изменился. — Я все еще люблю его, сожги меня. — Когда я увидел его, дважды, заметь, это был не тот мальчик, в которого я влюбился. Он так изменился, и у меня нет сил просто… — Юнги впивается пальцами в бедро и выдыхает. — Я не знаю. Рискнуть и отойди, просто чтобы увидеть, как он делает свою работу и снова и снова травмируется. Хорошо замечено. Отличная работа. Сокджин молчит несколько секунд, достаточно долго, чтобы Юнги уверился в том, что они забросили тему, а Хосок и Намджун выходят из своего угла, чем бы они ни занимались, но никто ничего не говорит. — Если. — Сокджин замолкает, как будто эта информация является личной только для ушей Юнги, и это нервирует. — Есть одна вещь, которую я могу тебе посоветовать. Это означало бы пойти на этот риск. Это еще более странно. Он не рискует. Джин самый скучный из всех, он как мама, уравновешенный, он не хочет остаться в Америке и добиться внимания своей прошлой любви, которая теперь стала проституткой. — Я уже устал рисковать. — Юнги сглатывает и чувствует, что все прислушиваются к тому, что он говорит, хотя Намджун и Хосок не смотрят на него, многозначительно заглядывая в свои пакеты с едой. — Я слишком устал, извини. И, — он сглатывает. Он уже закончил этот разговор, и последние два дня были испытанием, и он хочет остановиться на пять секунд. — Мы должны скоро продлить контракт на альбомы. — В феврале, — тихонько перебивает Намджун, и Юнги понимает, что они в одной группе, но никто ему не сказал, блядь. — У нас есть время. — Я не останусь здесь, если вы все этого хотите, — рявкает он, крепче сжимая свой посадочный талон, хотя его мозг уже обдумывает эту идею. Нет. Нет. Хватит. — Это же бред, — бормочет Юнги, вставая и беря на плечо свою сумку, глядя на трех маленьких бесов, которые невинно смотрят в ответ. — Он проститутка! — его голос звучит слишком громко, и взгляда семьи рядом достаточно, чтобы он понизил голос. — Встреча с ним ничего не значит, если он никогда не любил меня. Это не шанс, это самоубийство! — Если честно, ты говоришь так, будто пытаешься убедить больше себя, чем нас. — Заткнись, Хосок, — огрызается он, потому что почему он всегда должен быть прав? — Он продает свое тело, чтобы заработать на жизнь. В борделе. Даже если я останусь, как, черт возьми, ты думаешь, я достучусь до него? — Так вы же типа соулмейты, — замечает Намджун, и это действительно не тот разговор для семи утра в аэропорту. — Ты что-нибудь придумаешь. — Он не… — Полнейший бред. — Он не любил меня тогда. Сейчас он меня волшебным образом не полюбит. Хватит. А еще. Скоро Рождество. Я обещал маме, что приеду в Тэгу, у меня нет на это времени! Это не ложь. Он и правда обещал. — Ты хоть пытался в прошлый раз? — фыркает Хосок, игнорируя хорошо сделанное замечание о Рождестве, потому что, к черту Рождество, и Юнги так близок к тому, чтобы побить его, потому что он действительно пытался, он сделал целую книгу. — Ты же сам сказал магазине, что он сказал, что твой фанат. Значит, он не ненавидит тебя. Ты просто должен вытащить его, вот и все. Чушь. Его Рождество. — И долго вы готовились к этому? Мне просто любопытно, — рычит он, но это не гнев, ему чертовски страшно. Это больше похоже на почему вы не сказали мне раньше. Он садится обратно на сиденье и фыркает. — Я пытался в прошлый раз. Я сделал ему книгу! — Но ты так и не отдал ее, — услужливо подсказывает Сокджин, и короткого замыкания в его мозгу достаточно, чтобы испортить все утро, потому что да, не отдал, а какая-то дама отдала ему вместо этого. Наверно, он ее просмотрел. И все еще остается его фанатом. Господи. Боже. — Вот именно, — радостно бормочет Хосок, соглашаясь. — И у тебя есть маленькая плюшевая игрушка. — Чимин-младший, — стонет Юнги, защищаясь, и весь этот разговор совершенно невозможен и так неудобен. — Слушайте. Я не останусь. — Мы просто хотим, чтобы ты был счастлив, — Намджун машет руками, и это смешно, потому что в последний раз, когда они говорили точно так же, он оказался в чертовом борделе, но он не отвечает; он просто кисло смотрит в пол. — Ты тосковал по этому парню столько лет, и теперь он здесь, Юнги. Ты знаешь, где он, и есть у тебя шанс. Всегда есть шанс. Пожалуйста, не отбрасывай его. Он чувствует, как его решимость слабеет еще до того, как Хосок открывает рот. Он так их ненавидит. — Да! Он видел твою книгу все еще не ненавидит тебя! Если ты не рискнешь, ты будешь несчастен всегда! Досягаемость. Он не будет несчастен вечно. Может быть, несколько лет. — Я уже несчастен, — слабо отмечает он и замолкает, думая, откуда, черт возьми, возникла эта идея, потому что он точно не может вспомнить никаких предупреждающих знаков. — Да, но это не обязательно. Хосоку надо быть дипломатом. Пять с плюсом. И это еще больше раздражает, потому что они знают, что поймали его, прежде чем даже Юнги понимает, что сдался, судя по огромным раздражающим улыбкам на их лицах. — И что? — он проводит рукой по волосам и хватается за сумку. — Вы хотите, чтобы я остался здесь, и что? — Попытайся, — пожимает плечами Сокджин, и его способность делать вещи проще, чем они есть на самом деле, больше всего раздражает в семь утра. — У тебя ведь есть время. Просто попробуй и сделай то, что тебе не удалось. Если это сработает, то сработает. Если нет, прилетишь обратно, продлишь контракт, и мы запишем тебя на терапию. Утешительно. — Мы просто хотим, чтобы ты был счастлив, хён. — Хосок почти никогда не называет его хёном; это серьезно. — Ты потерял большую часть своего счастья, потому что не смог остаться и попробовать, так что просто… Он здесь, все, что тебе нужно сделать, — это схватить его. — Из-за тебя я похож на кровожадную акулу, — бормочет Юнги, но даже он признает, что они имеют смысл в самом ебанутом, поспешном комитете по принятию решений в этом веке. — И когда вы это придумали? — Два часа назад? — Намджун поднимает пальцы и начинает обратный отсчет, а Юнги недоверчиво смотрит на него. — Ага. Плюс-минус. — И ты понимаешь, что если он от меня отвернется, мое сердце разобьется еще сильнее, и тогда тебе придется снова соскребать меня с земли. — Да! — Но даже если он не сдастся с первых двух-трех попыток, не сдавайся! Попробуй, помнишь? Продолжай давить! — Хосок хихикает, и Сокджин кивает. — Вы все — смерть феминизма, — Юнги качает головой, но все равно встает, разминая посадочный талон, словно последние остатки здравомыслия, сжатым кулаком. — Хорошо. Хорошо. Пойдем, убьем несколько душ. Свою, наверно. — Но, — он поправляет сумку и крепко сжимает чемодан, и гримаса на его лице резко контрастирует с дерьмовыми ухмылками на лицах остальных троих. — Если у меня возникнут проблемы с лейблом из-за этого… — О нет! — Хосок до смешного быстро машет руками, и Юнги хочет сказать ему, что он не умеет принимать скоростные решения. — Мы тебя поймали! Это не утешительно. Он смиряется. — И если это полностью убьет меня, или если Чимин выругает меня и скажет отвалить, — Юнги уже тащит свой чемодан по мраморному полу и понимает, что это самая глупая идея на свете, и ему, наверное, не стоит доводить ее до конца, но он достаточно ушел, и его гордость не позволяет сейчас отступить. — Я приду за всеми вами. — Просто попробуй, — бодро кричит Сокджин, и он никогда не видел его таким заряженным, за неимением лучшего слова. Юнги тоже чувствует себя заряженным. В огне. — Да! — Заткнись, Намджун. — Тебе надо просто попытаться, вот и все! Это сработает, вот увидишь! — И ты получишь целый номер в отеле, чтобы дрочить, если Чимин будет вредничать! — кричит Хосок через весь зал ожидания, и Юнги оборачивается, чтобы посмотреть на него сверху вниз, совсем как семья, которую они уже травмировали. — Удачи! Мы позвоним! Придурки. Юнги окружен придурками. Воздух снаружи аэропорта имени Джона Кеннеди холодный, и Юнги слегка дрожит, сожалея об опрометчивом, двухсекундном решении за еще меньшее время, потому что на нем удобные для полета спортивные штаны, а тут жутко холодно, слишком холодно, чтобы носить спортивные штаны. Слишком холодно, чтобы быть на улице, а не в самолете по пути домой. Его мать убьет его. Его Рождество. Но, несмотря ни на что, он не поджимает хвост и не бежит обратно внутрь. Это плохая идея, худшая, но кем бы он был, если бы не попытался? (Честно говоря, в последний раз, когда он сказал Чимину, что любит его, на него накинулись, но эй). Итак, не в первый раз в своей жизни и прекрасно понимая, что все идеи его друзей раньше были отстойными, Юнги просто переходит дорогу, подальше от свободы, и уже обдумывает последствия, если это не сработает. Повторно разбитое сердце. Несколько судебных исков против Ким Сокджина, Ким Намджуна и Чон Хосока. Разрушенное психическое здоровье. Смерть. Но он улыбается про себя, ловит такси и ищет в телефоне адрес отеля, из которого только что уехал, на случай, если эта глупая, опрометчивая идея и разрушение его Рождества сработают, он получит самое ценное. Чиминни. И почему-то этого достаточно.
