Ибо я шалун

В глубине души Кроули никогда не рассчитывал на счастливое завершение своего извилистого земного пути. Не водилось за ним заслуг, дающих право вечность бренчать на ангельском банджо в унылой праведной компании. Да и кому оно нужно? То ли дело преисподняя с кучей грешников! Всем известно, публика там куда приятнее — да и привычнее тоже. Вилы в бок, кипящий джин в глотку — и пошло-поехало веселье!.. Вот такое посмертие Кроули уважал. Но сейчас, придя в себя непонятно где и пытаясь разлепить склеенные ресницы, он с тревогой осознал, что угодил явно куда-то не по адресу. Ну во-первых: крепко пахло распаренными травами, карболкой и почему-то свежеиспеченным хлебом. Кроули разумно засомневался в том, что ад представляет из себя плод противоестественной связи пекарни с цирюльней. Хотя кто их, чертей, знает. Во-вторых, где-то на границе слуха приятно потрескивал огонь в невидимом очаге, а по телу разливалось блаженное дремотное тепло, перебивая даже одолевшую Кроули жуткую слабость. Уж в пекле тебя если куда и окунут, так только в озеро с кипящей серой, чтобы кожа слезла драными лохмотьями! И в-третьих, самых главных: нежился Кроули не на чем-нибудь, а на самой настоящей простыне. Он отродясь на таких не леживал, довольствуясь то дорожной скаткой, то голой скамьей, а то и вовсе землей, с седлом вместо подголовника. Нет, конечно, ему приходилось слышать, что в приличных домах и не менее приличных борделях такое не редкость. Но в приличные дома Кроули перестали пускать еще с незапамятных времен — в бордели, впрочем, тоже. И вот сейчас он в полной мере ощутил, насколько же это приятно, когда спине мягко и удобно, а в голую задницу не впиваются колючки и камни… Минуточку. Кроули с закрытыми глазами заинтересованно пошарил слабой рукой где следует. Сомнения тут же рассеялись: со всей определенностью можно было сказать, что зад ничем не прикрыт и что под задом действительно имеется простыня, а сам Кроули, оказывается, облачен в неприлично задранную ночную сорочку. С, о господи, оборочками. И рукавами колокольчиком. Признаться, к такому мама, при всей своей прозорливости, его не готовила. Как бы там ни было, соображал Кроули быстро. Он покамест не помер — хотя бы потому, что оборочки адским завсегдатаям не полагались. Как и уютные простыни вкупе с теплым одеялом. И уж точно в пекле не мурлыкали знакомым голосом еле слышно себе под нос милый мотивчик без слов; и не шелестели книжными страницами; и не поправляли легчайшим заботливым жестом подушки под валяющимся без чувств грешником. Одним словом, тот свет откладывался на неопределенный срок. Ведь Кроули уже понял: он и так попал куда надо. В райский сад — и не тот ветхозаветный и постный словно рожа окружного судьи — спасибо, не надо! Это были его личные небеса, правильные и улучшенные до недостижимого идеала. И со светлым ангелом, охраняющим райские кущи для одного только Энтони Кроули, пристрелить или повесить которого грозились в трех соседних штатах, но отчего-то до сих пор так и не собрались. Одно слово: неудачник!.. Знакомые осторожные пальцы на мгновение коснулись туго забинтованной груди, но тут же исчезли. Кроули протестующе замычал и приготовился воскреснуть. — Слава Господу, вы пришли в себя! В начале было слово. Как же, как же. Всем собой он ощутил, как просела кровать под весом подсевшего к нему ангела. — Я уж грешным делом думал, что лихорадка возьмет верх. И напугали же вы меня! Как же там дальше?.. Разделились свет и тьма, ага. Святое писание не было его коньком — с того самого дня, когда учитель в воскресном классе надрал уши восьмилетнему Тони, с нахальной регулярностью обирающему церковный яблоневый сад. К чертям эти божеские штучки, решил он, когда хмурая мама, не слушая никаких оправданий, оттаскала его за рыжие вихры еще раз. Поэтому сейчас Кроули не стал импровизировать и воспользовался остатками скудных знаний, засевших в голове. Проще говоря, с трудом разодрал глаза и попытался сфокусировать взгляд на лице отца Азирафеля, который в этот миг взволнованно склонился над постелью. Пушистые брови домиком и полная искренней радости улыбка оказались еще прекраснее, чем Кроули запомнилось. Под веками неприятно зачесалось. Кроули сморгнул: невольная слеза скатилась из уголка глаза по виску, затерявшись в подушках. Все же света с непривычки оказалось слишком много, хотя комната была озарена лишь неярким мерцанием натопленного камина, да еще одинокой лампой в изголовье. Рядом с лампой лежала отложенная второпях книга. Отец Азирафель немедленно прикрутил фитиль: — Ох, дорогой, мои извинения! Я не подумал, что в первый миг вам будет трудно глядеть на живой огонь… Ничего страшного, хотел ответить Кроули. Вы, падре, сияете чище солнышка, и неужели же мне составит за труд смотреть на вас до тех пор, пока ветер не искрошит Сьерра-Невада до основания, а старушка Колорадо не повернет свои пороги вспять, и дальше, дальше, до конца времен — и даже тогда я не смогу остановиться… Мама не одобряла: слишком уж романтичный. Она-то верно понимала эту пропащую жизнь. Романтикам в ней редко находилось прибежище. Кроули вот не нашлось. Хотел, но не ответил: слова застряли в пересохшем горле. Потому что отец Азирафель — благослови его все ангелы мира! — невесомо коснулся ладонью острой скулы. Почему-то замер на миг, невольно тая дыхание. Сердце Кроули дернулось попавшей в силки птицей, когда теплые пальцы вытерли влагу на виске, собирая скопившиеся слезинки. И напоследок скользнули по впалой заросшей щеке. — Вот так гораздо лучше. Азирафель отнял руку от его лица, и Кроули пожелал умереть повторно. — А пфофыфова-а-ать?! — слабо взвыл он сквозь запекшиеся губы, не совладав с онемевшим языком. Страстное требование немедленного поцелуя получилось похожим на шипение драчливого кота и конское фырканье одновременно. Кроули мысленно поклялся отрезать ненужный комок мяса, если тот не соизволит выражать его желания яснее. Отец Азирафель сложил ладони в молитвенном жесте: — Моя рассеянность граничит с преступлением! Конечно же, одну секунду… Кроули было протестующе захрипел, но моментально затих, едва одна рука бережно, но надежно придержала его затылок, а вторая поднесла к губам чашку. Кроули торопился и захлебывался, одновременно и злясь, и благословляя свою беспомощность. Если воспользоваться ею с умом… Ах, бедный наивный отец Азирафель. Не помогут вам ваши кольты. И Библия тоже. Где это видано, чтобы змей, поймавший в свои объятия белоснежного голубя, так просто отпустил добычу? Кроули без сил откинулся обратно на подушки. Дело было сделано как надо: что вся сорочка на груди, что повязка были залиты водой. Не оставит же падре болящего в нужде? Ради такого Кроули готов был ненадолго раскаяться — желательно в приватной обстановке — и даже вернуться в лоно церкви. Вот ведь кошмар какой. Падре не оставил. — О, дорогой. Придется это с вас снять, — твердо сказал отец Азирафель, оттягивая мокрые оборки. — Найдете в себе силы приподняться еще раз? Кроули беззвучно, но весьма грязно выругался. Да будь у него действительно чуть больше сил!.. Мысленно он уже срывал с этого невозможного святоши колоратку и впивался жалящими поцелуями-укусами в доверчиво подставленное горло. А после, не размыкая объятий, валил его к себе на простыни и увлекал в пучину сладостного безудержного разврата с отпущением грехов во всех мыслимых и немыслимых формах… Уж они бы обогрели эту комнату почище самого жарко натопленного камина! Знаменитое чутье, будто заправский демон-искуситель, нашептывало ему, что святой отец не такой уж и святой. И явно осведомлен о джентльменах, особые предпочтения которых не принято обсуждать в широком кругу. И чего именно те джентльмены могут захотеть от горячего падре. И что если отец Азирафель и возмутится такому напору, то в изумление не придет уж точно. Вот только глупое сердце грозило превратить веселое приключение в нечто такое, чего Кроули всегда опасался. Лучше уж и не начинать. Не с его счастьем. Не влюбляйся без причины, вздохнула как-то мама. Уж лучше кради, сынок. Все меньше проблем. — Кроули? Как долго вы намерены обдумывать мое предложение? — осведомился отец Азирафель. Видимо, рожа у «болящего» сделалась слишком мечтательная. Разрази Кроули гром: в бархатистом грудном голосе послышались едва уловимые стервозные интонации. А чувственные розовые губы совершенно недвусмысленно дернулись, удерживая смешок. Ах вот как, падре. Ах, значит, вы вот так. — Нггхххккххх… — звуки прорвались из глотки, сложившись наконец в осмысленный ответ. — Я полнос-с-стью в ваш-ш-шей влас-с-сти… вес-с-сь… с-с-с потрох-х-хами… — Вот и чудненько, — просиял отец Азирафель, вставая с постели. После чего решительным жестом закатал рукава черной форменной рубашки. Кроули только сейчас сообразил, что на святом отце не было знакомой по первой встрече, но немного несуразной сутаны. Предыдущий проповедник, отец Гавриил, считал это пережитком и как раз предпочитал костюмы и шляпы с иголочки… крысиного яда в глотку этому напыщенному ослу… И появлялся он в городе у портных чаще, чем в церкви и в домах прихожан. Приехавший ему на замену отец Азирафель модником явно не был. Сейчас лишь обязательный воротничок напоминал о его сане, а в остальном — вполне цивильная одежда, только скромная и старомодная. А потертый жилет так и вовсе имел вид почти что неприличный, однако как раз это отцу Азирафелю странным образом шло. Ему все шло. Ох, мама… Хотя, если уж говорить начистоту, Кроули даже немного обиделся. Разрезы в сутане взволновали его не на шутку, и он был бы совсем не прочь взглянуть на них еще разок… взглянуть, дерзко проникнуть рукой внутрь… Потрогать… А, лучше уж не думать о таком до поры! Недолго ведь и рехнуться. С отсутствием разрезов примирял очевидный факт: закатанные рукава делали падре еще соблазнительнее, хотя, казалось бы, куда уж больше-то. Кроули невольно облизнул иссохшие губы, полюбовался на светлую, без малейших признаков загара кожу и решил, что прекраснее, чем сейчас, святой отец будет смотреться лишь без одежды. Менять повязку оказалось неожиданно больно. Отец Азирафель ловко выпутал стоически кряхтящего Кроули из сорочки, и тот, отвлеченный саднящим плечом и попыткой прикрыть себя одеялом хотя бы до пояса, не успел полапать своего спасителя за пухлые бока. От обиды боль усилилась вдвое. — Потерпите… вот так… Отец Азирафель положил ему под поясницу подушку, помогая сесть. Слабость и головокружение навалились с новой силой, но Кроули сцепил зубы и приготовился терпеть, чтобы больше не упустить ничего интересного. — Вы весьма терпеливы, мой мальчик, — тут же похвалил его святой отец. — Всем бы моим подопечным иметь вашу выдержку. Готовы? Я снимаю повязку. Кроули заерзал, изнывая от ожидания горячих прикосновений к груди. Хотелось ответить этому красавчику чем-то ужасающе тупым и нежным, чем обычно грешат влюбленные. И поэтому Кроули, пока не случилось ничего непоправимого, срочно нахамил в ответ: — Какой я вам мальчик, падре. Мы, насколько могу судить, одних лет с вами. Но задница у вас просто отличная. Да. Отец Азирафель, как раз в этот миг взявшийся за повязку, поджал губы и покрылся легким румянцем. Однако, к чести своей, не дрогнул и начал осторожно снимать самодельные бинты оборот за оборотом, каждый раз почти что обнимая ошалевшего от такого счастья Кроули. — Я смотрю, к вам уже вернулось умение вести светскую беседу. Выражение лица отца Азирафеля в целом осталось приветливо-бесстрастным, и Кроули слегка смутился. Он не мог понять, усилить ли ему натиск или придержать коней. Чтобы святой отец, продолжая все так же мило улыбаться, не побежал за своими кольтами и не довершил начатое Хасом. — М-м-м, — не определился с ответом Кроули. Красиво очерченные губы святого отца как раз снова оказались в опасной близости от его лица. Кроули против воли представил парочку сцен с участием этого сладкого рта. Уж он бы нашел ему лучшее применение. Уж он бы… — Вот и все. Отец Азирафель отстранился, откладывая ненужный бинт в сторону. Кроули вздрогнул, возвращаясь в реальность. Грудь холодило с непривычки, а плечо, казалось, было высечено из камня. Кроули попробовал подвигать рукой и даже запыхтел: стянутые мышцы прошило острой болью. — Не беспокойтесь, Кроули. Вы потеряли много крови, но ничего важного пуля не задела, — поспешил успокоить его святой отец. — Мне приходилось видеть множество подобных ран. — Да ну? Трудились в лазарете? — Кроули встревоженно прислушивался к своими ощущениям. Страх остаться сухоручкой затмил даже обуявшую его страсть.  — И там тоже. Не бойтесь, — мягко повторил отец Азирафель, — при должном усердии подвижность вернется довольно быстро. Меня, признаться, куда больше встревожила ваша лихорадка. Но мои каждодневные молитвы были услышаны… Кроули тут же отвлекся от изучения багрового набухшего рубца на месте раны и заинтересованно уставился на святого отца: — Вы молились за меня, падре? Показалось ли ему в неярком освещении или отец Азирафель действительно зарделся еще больше?.. — Как и за любое создание Божье. — Разумеется. Само собой. — Кроули медленно провел рукой по заросшей темными волосками груди. Отец Азирафель замер. Его кудри, подсвеченные камином, сияли мягким золотистым светом, все больше напоминая ангельский нимб. Рука замерла, чуть задержавшись на маленьких сосках. Потом скользнула вниз, к поджавшемуся животу… Отец Азирафель сидел спиной к огню. Но Кроули мог поклясться: в светлых глазах он на миг увидел отблески адского пламени. …и упав с одеяла, а не нырнув под него, как можно было бы ожидать от мерзкого распутника и нечестивца, накрыла собой горячую руку святого отца. Ну и ладно, решил для себя Кроули. В святой церкви тоже есть свои конкретные прелести. Пальцы сжали невольно дрогнувшую в ответ руку. Кроули промедлил мгновение, не отрывая взгляд от окончательно покрасневшего отца Азирафеля. Но тот не спешил отнимать ладонь. Очень осторожно Кроули притянул её к себе и с томительной медлительностью прикоснулся губами к нежной подушечке у основания большого пальца. — Спасибо, ангел. Ладонь пахла лекарствами и дешевым мылом. И совсем немного счастливыми обещаниями. Мама, ваш сын идиот. Так и запишите.