Ибо я шалун

Соблазнительный тыл оказался далеко не единственным достоинством отца Азирафеля. При более близком знакомстве выяснилось: падре целиком был той еще задницей. — В скором времени готовьтесь вымыться, мой дорогой. — Ни за что. Я ранен и страшно страдаю. По-королевски развалившийся на подушке Кроули в несчетный раз залюбовался своим ангелом-мучителем. Отец Азирафель под его прожигающим взглядом машинально пригладил чуть растрепавшиеся кудри, но решительного настроя не утратил:  — Скорее, страшно воняете. Я серьезно, Кроули. Вода уже греется. Кроули чувственно застонал, стараясь донести до отца Азирафеля всю глубину своего отчаяния. Тот и бровью не повел. Только наклонился под самым носом у Кроули, якобы за сброшенным в раздражении одеялом. Кроули поперхнулся на полувздохе. Да он же это нарочно. Господь всемогущий, точно нарочно. В самых смелых своих грезах Кроули не давал падре никакого спуску. Мысленно он обладал им, душой и телом, властвовал безраздельно, жадно брал и щедро дарил ласки в ответ, наслаждаясь тихими тайными признаниями и грешными стонами, на которые отец Азирафель, без сомнения, был мастером. Не мог не быть с этим его грудным теплым голосом. Кроули горел, горел заживо, снедаемый древней, как сам мир, лихорадкой. Кроули не был ранен, о нет. Он был сражен наповал. Убит, мама! Погиб, глупо и бесславно!.. Реальность оказалась печальной, как вся его жизнь: после той минутной слабости с поцелуем Кроули испугался самого себя и лишь страшным усилием воли не отбросил руку отца Азирафеля в сторону. Никаких нежностей, Змей, ты что это, забыл? Никому не позволяй заполучить твое сердце. Тем более никому не смей открывать душу. Будь быстрым, коварным и опасным. Согреши с горячим проповедником, соблазни, урви свое по праву, — а после ползи прочь и, во имя ада, не оглядывайся. Так всем будет проще. И не о чем тут даже размышлять! Негодное сердце предательски трепетало, переживая вторую юность. Сердце упрямо желало в плен. Тогда, после поцелуя, отец Азирафель осторожно высвободил руку, сердобольно похлопал Кроули по здоровому плечу и, закончив перевязку, посоветовал как следует набраться сил. «Будем ставить вас на ноги. Приятных снов, Кроули, храни вас Бог». Сволочь! Кроули глаз не сомкнул, проведя ночь в смятых горячих простынях. Вертясь ужом, он пытался улечься так, чтобы не тревожить рану, но ничего не выходило. Как не выходило выбросить из головы тот вспыхнувший вожделением взгляд отца Азирафеля. Пусть всего на мгновение, но ведь было же?! Было. Что ж, на войне как на войне. Следующую неделю выздоравливающий Кроули выводил падре из себя всеми возможными способами. Отец Азирафель, в свою очередь, сносил эти выходки с истинно христианским смирением. Кроули спихивал с постели одеяло и подушки, демонстрируя длинные нескладные ноги, — отец Азирафель раскиданное подбирал, бросая такие взгляды сквозь опущенные ресницы, что от Кроули едва не оставалась горстка пепла. Кроули жаловался на бессонницу — отец Азирафель с готовностью скрашивал его досуг, зачитывая из «Откровения» наиболее красочные места о гибели всего живого, после чего остатки сна отшибало напрочь. Кроули ныл, что ему уже надоело валяться в комнате, где из развлечений одно распятие на стене, — отец Азирафель ласково живописал все прелести отдыха в холодной могиле, которую для него, без сомнения, уже приготовили благодарные подельники. Еще Кроули не стеснялся жадно раздевать падре взглядом и щедро отвешивал довольно смелые комплименты всем подвернувшимся частям тела. Падре в ответ угощал его слабящим касторовым бальзамом — тоже без малейшего стеснения. Бальзам особенно запомнился. К концу недели Кроули начал подозревать, что под смирением они с отцом Азирафелем понимают прямо противоположные вещи. И вот мало ему было душевных истязаний, перевязок и встречи с касторкой: отцу Азирафелю вздумалось вымыть свою жертву, да не как-нибудь, а целиком. Отец Азирафель тщательно отряхнул поднятое одеяло и вручил его Кроули. Тот с мрачным видом закутался обратно, давая понять, что не намерен выбираться наружу до скончания времен. Или хотя бы до ужина. — В воде рана откроется, и я умру. На ваших, падре, руках. О, жестокий… — Никогда не пробовали себя на подмостках? — поинтересовался отец Азирафель. И многозначительно сложил на стул стопку чистых простыней, намекая на неизбежность экзекуции. Кроули подозрительно задышал в своем укрытии. — А что? — Столько драмы, мой дорогой. Так и вижу вас в роли принца из Эльсинора. Уверен, вы бы блистали. — По-вашему, я похож на балаганного кривляку?! — Честно? — Не надо! — быстро ответил Кроули. Он никогда не стеснялся казаться несерьезным — иначе ему было просто скучно жить; и в банде его действительное держали за шута, хоть и полезно-удачливого. Кроули все устраивало. Но почему-то именно сейчас ему стало неприятно: захотелось, чтобы отец Азирафель отнесся к нему как-то иначе. Как к кому-то, кого можно считать равным. Не каким-то там жалким подстреленным грабителем, которого призрели из жалости и профессионального милосердия, а… ну, приятным знакомым? Для начала было бы неплохо. И ради дьявола: что еще за принц-из-как-его-там?! — О, снова этот взгляд, сэр. — Какой такой? — Словно весь мир ополчился против вас. Уверяю, это не так. — Да? Падре, вы вообще видели-то его, этот мир? — огрызнулся уязвленный Кроули. Слова отца Азирафеля неожиданно задели его больше, чем хотелось бы. — Видел, — мягко произнес отец Азирафель и подсел к Кроули. — Я, как вы понимаете, не родился священником. Да и принятый сан не обязывает меня удалиться от мирских проблем. Скорее уж наоборот. Так что видел, определенно. — Видели и все еще продолжаете верить, что это хорошее место? — Именно. Как и в то, что здесь каждому найдется пристанище. — А… — Каждому, Кроули, — подчеркнул отец Азирафель. Он сидел совсем рядом, аккуратно сложив руки на коленях, такой всепрощающий и лучезарный. Кроули почти возненавидел себя за греховные картины, в этот миг пронесшиеся у него перед глазами. — И не смейте думать иначе. Мама, мама. Была ли ты так же добра к ужасному сыну, как этот странный падре в своем смешном воротничке?.. Слова поддержки нашли слишком живой отклик в изголодавшейся по хорошему отношению душе, и потому Кроули поторопился подпустить яду: — То-то вы подкрепляете свои проповеди выстрелами. Отец Азирафель улыбнулся, и в комнате словно стало светлее. Кроули понимал, что неотрывно пялится на эту улыбку, — и ничего не мог с собой поделать. — Непротивление злу не равно потворствованию ему же, дорогой Кроули. Таково мое мнение. — Какой вы интересный, кхм, святой отец. — Надеюсь, я возбудил интерес в достаточной степени, чтобы соблазнить вас пройти в лохань с горячей водой? — Возб… — Кроули безуспешно пытался побороть внезапный приступ кашля. Кончики ушей позорно горели. — Возбудили. Еще как. Может, стоило рискнуть и ущипнуть отца Азирафеля за его потрясающий зад? А то чего это он. — Отрадно слышать. Жду вас с нетерпением. Одежду оставьте тут. — Отец Азирафель картинно поморщился и встал, подхватив простыни. Одну, впрочем, он вручил готовому взорваться Кроули, после чего с довольным видом исчез за дверью. Кроули еле слышно застонал в выданную простыню. Кажется, он впервые в жизни вознес небесам горячую молитву, прося выдержки и терпения. Или хотя бы найти в себе сил не облапать святого отца сходу, так и не добравшись до водных процедур. Небеса не ответили ни да, ни нет. Видимо, их, как и отца Азирафеля, отпугивала пропахшая по́том сорочка с оборками. В общем, Кроули уже вполне свободно вставал и ходил по комнате, сначала с помощью отца Азирафеля, а потом и самостоятельно. Отец Азирафель не ограничивал гостя в передвижениях. Это было более чем странно, если вспомнить, при каких обстоятельствах состоялось их знакомство, но факт оставался фактом: Кроули беспрепятственно исследовал свою комнату; затем в одно прекрасное утро выполз в коридор, толкнул наугад дверь и попал в церковный придел — после чего смутился еще больше. Он не ожидал, что святой отец приютит его в собственном домике, примыкающем к старой церкви. Сам отец Азирафель занял вторую комнату, явно отдав Кроули предназначенную для нового хозяина кровать. Оставалась еще кухня с выходом на заставленный хламом задний двор, но она была слишком мала, чтобы жить в ней. Кроули попробовал было попенять отцу Азирафелю на излишнее гостеприимство, но куда там: упрямый падре заверил Кроули, что тот его нисколько не стеснит. И вообще, это же не навсегда, мой милый Кроули. Вот подлатаем вас — и можете быть свободны. «Я не стану сообщать о вашей попытке поживиться церковной казной, — добавил отец Азирафель, заметив напрягшийся в этот миг взгляд Кроули. — В конце концов, вы и так были достаточно наказаны. Лучше задумайтесь о своей дальнейшей жизни, мой дорогой. Сдается мне, не такой уж вы и пропащий, каким хотите казаться». Бедный отец Азирафель. Неужели он думал, что Энтони Кроули, не только за красивые глаза прозванный Демоном, боится какой-то там жалкой тюрьмы? Не это являлось ему в кошмарах всю неделю, о нет. Являлось другое: отец Азирафель молча указывает ему на дверь, а после эту самую дверь запирает и в дальнейшем перестает узнавать Кроули при встрече на улицах их паршивого городка. Перекати-поле, вечный одиночка, не имевший ни кола, ни двора, ни единой живой души, что оплакала бы его, — Кроули хотел остаться. Хотел разделить с хорошим человеком постель, кусок хлеба, крышу над головой. Жизнь — какой бы она ни была. Хотел хоть немного погреться в чьих-то объятиях, так, чтобы по-настоящему, без страха, осуждения и оглядки на прошлое. И из всех возможных вариантов он умудрился выбрать проклятого священника, у которого Кроули всего лишь хотел пошарить под его дурацкой сутаной. Право слово, закрутить любовь с Ублюдком Хасом и то было бы не столь грешно. — Вы собираетесь стоять там весь день? — прервал его невеселые размышления голос из кухни. Кроули вздрогнул и быстро стянул сорочку через голову, после чего затравленно оглянулся по сторонам. Слава богу, простыни хватило, чтобы завернуться в нее пару раз на манер римских патрициев. Как-то парням Люцифера удалось обнести дилижанс, и среди ненужного барахла затесалась книга с картинками, где представительные джентльмены разгуливали бог знает в чем. Текст про некоего Калигулу и его милые вечеринки заинтригованный Кроули просмотрел по диагонали, зато богатые иллюстрации изучал долго и со вкусом и лишь отмахивался от потешающихся над ним Эриков. Верно мама говорила: учись, Энтони! В жизни все пригодится. — Кроули!!! Вы вымоетесь в остывшей воде, уж будьте уверены! Кроули торопливо доковылял до кухни, где почти всерьез рассерженный отец Азирафель сидел на скамеечке рядом с обещанной лоханью и строгал брусок мыла прямо в воду. — Чудесно, мне не пришлось ждать до второго пришествия. Прошу вас, — пробормотал отец Азирафель, уколов взъерошенного Кроули быстрым взглядом. Тот постарался оскалиться в ответ со всем возможным нахальством. Получилось не очень, но Кроули дал себе слово потренироваться еще. — Так и будете смотреть? — Вы не продемонстрируете мне что-то, чего бы я уже не видел, — парировал отец Азирафель. — Ведете себя словно избалованное дитя. О Господи, Кроули, это всего лишь вода, что такого страшного в купании? Боитесь растаять? Хотел бы Кроули ответить, чего боится и жаждет одновременно. Вот только он не был уверен, что этот праведный цветочек захочет услышать правду. Поэтому Кроули неловко выпутался из простыни — святому отцу все-таки хватило совести отвести взгляд — и бочком, бочком торопливо забрался в лохань. От вида закатанных рукавов отца Азирафеля в паху приятно потянуло, и Кроули испытал смутное чувство надвигающейся катастрофы. Отец Азирафель обернулся на сочный «плюх» и просиял. Кроули, нечаянно окунувшийся с головой, кисло скривился в ответ. Потом подтянул острые колени к груди — лохань была ему маловата. — Ох, не пытайтесь меня обмануть. Лгать священнику грешно. Вам же нравится, я вижу. Кроули хотел было вступить в никчемный спор, но махнул рукой: ему и в самом деле было неплохо. Можно даже сказать хорошо. Горячая вода приняла его, лаская и расслабляя напрягшиеся мышцы, а мыло пенилось ровно настолько, чтобы прикрыть все необходимое, давая понежиться власть, не боясь внимания святого отца. Кроули откинулся назад, прикрыл глаза и сладко вздохнул. Вроде бы катастрофа откладывалась. Надо сказать, отец Азирафель не старался его смущать. Он извлек откуда-то книгу и читал, положив ее на колени. И не глядя подливал в лохань горячей воды из стоящего у ног кувшина. Дышала жаром толстенькая жестяная печь в углу, и от влажной духоты спирало грудь; поджившая рана мерно пульсировала в такт зачастившему сердцу, но не более того. Тишину нарушали лишь плеск воды, шелест страниц и еле слышное посапывание святого отца. Кроули блаженствовал. А потом ему зачем-то вздумалось травить байки о своих похождениях. Что за кретин. Может, мама роняла его в детстве вниз головой — и не один раз?.. — …не поверите, падре, такие чудаки попадались! Сначала все с поцелуями да под юбку ручищами, а потом — пристрелю, пристрелю… И было бы из-за чего шум поднимать, — рассмеялся Кроули и, забывшись, нагло закинул не помещающиеся ноги на бортики лохани. Вернее сказать, раскинул. Отец Азирафель давно отложил книгу и сидел, подперев щеку рукой. Он слушал — очень внимательно. И еще внимательнее смотрел. — И как же вы оказались в этом… хм-м, заведении, да еще и в юбке? — В борделе, падре, в борделе. Ну, знаете, иногда приходится где-то отсиживаться, особенно если за твою голову объявлена награда. А мы с мадам Трейси старые приятели. Кроули сладко потянулся. Отец Азирафель задышал чуть чаще. — Там обычно скука смертная, не верьте рекламе. Девочки работают, а ты слоняешься без дела. Ну я и решил пошутить: корсет, подвязки, юбка, все как надо. Волосы распустил, мне их так завили и заплели — закачаешься… — Распустили? — вяло изумился отец Азирафель. Глаза его затянуло странной поволокой, а рубашка ощутимо взмокла. От близости печи, наверное. Кроули чуть запнулся: — Ну да. Они у меня длинные были. Целая коса, мне нравилось. Потом Лигур состриг во сне и бросил в костер. Сказал: смешно. — О. — Отец Азирафель распрямился. Легкие, похожие на пух кудри от влаги круто завивались над сердито наморщенным лбом. — Непростительно. Во сне! Мне так жаль, Кроули. Как же вы?.. — Ерунда, дело прошлое. — Кроули независимо почесал грудь, и было видно — ему по сию пору обидно до слез. — Так вот, бордель. Припудрил я носик, подхватил юбки — и вниз, к клиентам. Мы об заклад побились, поймет кто или нет. — И как? — с мало подобающим его сану любопытством поинтересовался отец Азирафель чуть севшим голосом. Катастрофа похлопала Кроули по плечу: я тут, приятель. Осторожнее. Но когда он кого слушал. — Никто, представляете? — Кроули довольно хохотнул. — Один, второй, третий… пока под юбку не полезут да не нащупают… Ну, я удивительно хорош, что тут скажешь. Девочки под конец вповалку лежали. — А ваша знакомая? Мадам Трейси? — Смеялась громче всех. — Вы и правда удивительный человек, Кроули. Посмеиваясь, Кроули повернулся к отцу Азирафелю — и всю его негу как рукой сняло. Святой отец улыбался. Причем так нежно, задумчиво и неуверенно, что разденься отец Азирафель до последней нитки и прыгни к нему в воду, — Кроули и то не обдало бы жаром больше, чем в этот миг. Не может быть. Не может быть. Не может бы… В тишине стало слышно, как с волос в остывающую лохань мерно капает вода. — Удивительный, — еле слышно повторил отец Азирафель, протягивая руку и касаясь неровно остриженных прядей. Зачесывая влажные волосы назад, лаская, прижимаясь ладонью к виску. — Хотел бы я увидеть ваши кудри. Уверен, они были прекрасны. Да, уверен… более чем… Кроули так и не понял, почему вода вокруг него не вскипела и не изошла раскаленным паром. Должна была. — Уверены? — не своим голосом уточнил он. Отец Азирафель кивнул. Подрагивающие пальцы соскользнули на затылок, еле заметным щекочущим движением спустились по напрягшейся шее еще ниже, к ключицам… Кроули выплеснул на пол порядочно воды и пены, прежде чем сумел дотянуться до горячих вожделеющих губ своими. И ангелы вострубили.