Ибо я шалун

Спроси кто у Энтони Кроули, на что похожа связь с ангельского вида святошей — для начала получил бы по морде за излишнее любопытство. И, возможно, парочку пуль в брюхо. И лишь потом, убедившись что спросивший уже никому и ни о чем не проболтается, Кроули дал бы ответ: на нечаянно утоленную жажду путника, брошенного умирать в пустыне. И неутолимую одновременно. Так несчастный смертник падает лицом в спасительный ручей и пьет, пьет, понимая, что воды в нем уже больше, чем надо, но меньше, чем хотелось бы еще. Кроули не пил — упивался. Приникал так близко и целовал и ласкал так страстно, как только мог, и отстранялся со стоном, когда становилось слишком хорошо. Просто чтобы не рехнуться от удовольствия, своего и тяжело дышащего отца Азирафеля. Осталось неизвестным, насколько был искушен падре в подобных делах. И какое такое «всякое» ему довелось испытать до встречи с рыжим разбойником. Кроули, не имеющий ничего святого, всегда готовый позубоскалить над любовниками в самый ответственный момент, думал об этом лишь несколько мгновений — ровно до того момента, когда отец Азирафель несильно, но все же ощутимо прикусил его за горло. Этого хватило, чтобы забыть о всяких глупостях вроде неопытности или возможной кары за содеянное. Или даже молнии прямой доставкой с объятых гневом небес, чтобы поджарить их грешные зады. — Вы слишком много думаете, Кроули, — укоризненно, но уже несколько загнанно прошептал ему отец Азирафель. Его мягкие пальцы с неожиданным проворством проникли под складки простыни, решительно сдвигая её вниз и освобождая напрягшиеся ягодицы. — И носите непростительно тесное одеяние, Господи помилуй. Чего мне тогда стоило стянуть эти чудовищные штаны и исподнее с вашего бесчувственного тела… У Кроули, и до того едва не лежащего на святом отце, подломились уже давно дрожащие локти. Плечо с готовностью взорвалось болью, едва не вышибив из Кроули дух. Он беззвучно ругнулся, но отец Азирафель тут же заключил его в утешительные объятия и зашептал что-то, отвлекая и целуя искривленные от боли губы. Что ж, пришлось придавить к постели распаленного святого отца и заткнуть его сладкий рот поцелуем истинной страсти. Отец Азирафель мычал ему в рот самым греховным образом, дерзко толкался языком в ответ и был слишком, слишком хорош и для Кроули, и для нотаций начальства, и для всего их богом забытого городка. Не бывает так хорошо, господи, черт, кто-нибудь. Ведь не бывает же? — Ска… скажите, п-падре, — прохрипел Кроули, хватая ртом воздух после бешеного поцелуя, — обещайте, что мне это не снится. Что я не лежу посреди дороги с простреленной башкой и это все не предсмертный бред… а-а-а, дьявол… Отец Азирафель с осуждением покачал головой, тоже пытаясь отдышаться. Губы его блестели, глаза сияли, и весь он был воплощение развращенной невинности посреди разгромленной смятой постели. О, Кроули мог бы многое рассказать о том, сколь обманчива бывает внешность. — Вам явно не хватает веры, друг мой. Кроули прижался еще теснее, кожа к коже, сходя с ума от ощущения близости, от легкого запаха пота и мыла, от чарующе глубокого голоса, вибрацию которого он ощущал всем собой. От покрытой мягкими завитками груди и полного живота, абсолютно совершенного своим несовершенством. Он хотел святого отца с такой силой, что это пугало до дрожи. Были ли у него любовники красивее? Пожалуй. Определенно, да. В этом вопросе Кроули себя не обижал. Но желал ли он любого из этих красавчиков хоть вполовину так же сильно? Горело ли так же нутро и изнывали ли чресла, пока сердце колотилось в горле, а кончики пальцев холодели в предчувствии обладания тем, кто свел с ума, отравил, убил, растерзал без всякой жалости; тем, кто забрал твое сердце, но зато отдал свое в ответ? Ответ угнетал своей очевидностью: нет, никогда. Впервые в жизни Кроули почувствовал себя ограбленным. Вот как оно бывает на самом деле. Когда тебе не все равно. Когда не все равно тому, кто с тобой. — Зато вы полны ею, не так ли? — Кроули уже и не знал, как ему одновременно продолжить обнимать святого отца и наконец раздеть его полностью. И потому он лишь бесцельно ерзал бедрами, не выпуская жертву из хватки. — И давно ли мы с вами друзья? — В данный момент я собираюсь быть полон вами. А я не привык проделывать такие вещи с тем, кого не могу назвать своим добрым другом, — с нежной легкостью заметил отец Азирафель. И пока еще не слишком смело положил ладони на поджавшиеся ягодицы. Кроули бы сказал — скорее даже возложил словно на обретенную святыню. Но на некоторое время он утратил способность как богохульствовать, так и в целом складывать звуки в человеческую речь. — А… нгх-х-х!!!.. — Кроули уронил голову, уткнувшись носом святому отцу в шею. — Ты-ы-ы… святош-ш-ша-а-а… — Славный мой, — тут же взволнованно отозвался отец Азирафель. Его руки мягко, но настойчиво сжимали, тискали, поднимались выше и гладили прогибающуюся поясницу и ходящие ходуном ребра, а после снова опускались ниже, и Кроули готов был взвыть от удовольствия. — Такой красивый. Такой ненасытный. Самый лучший! — Нгк!.. В паху уже ломило от не находящего выхода напряжения. Кроули двинул бедрами на пробу: отец Азирафель сдавленно вскрикнул, ощутив как горячая головка, оставляя влажные следы, уткнулась в складку на животе. — Ох!.. Вы уже готовы, милый мой. Ощущаю всю твердость ваших намерений. — Перестаньте говорить об этом так… так… обстоятельно! Дьявол вас дери! — прорычал-взмолился Кроули, подскакивая от остроты ощущений и остервенело стаскивая со святого отца остатки одежды. — Дьявол? А разве не Демон? Или вы предпочитаете Змея? — опустил ресницы отец Азирафель. Ему пришлось сомкнуть, а потом снова развести колени и прогнуться, чтобы помочь Кроули с брюками и бельем. У того от такой услужливости натурально потемнело в глазах. О трясущихся руках и говорить не приходилось. Словно в первый раз, честное слово. — Уже начинаю верить, что истинный дьявол — это вы. Соблазните даже камень у дороги. Только посмотрите на это. Кроули развел полные колени еще шире и гибко склонился над подрагивающим членом. Тот еще явно не достиг готовности — Кроули на глазок прикинул возможные размеры и едва не захлебнулся скопившейся под языком слюной. Жадность это грех, толковали все вокруг. За свою жизнь Кроули убедился лишь в одном: жадность — источник всех возможных земных удовольствий. Что бы они там понимали. Попробовать хотелось невероятно. Кроули не знал, как отнесется к такой ласке отец Азирафель, и потому медлил. Мало ли, еще обидится. Скажет: ну это уж слишком, мой дорогой. Для чего Господь дал вам руки?.. Как оказалось, отец Азирафель принял заминку на свой счет. Он приподнялся на локтях, виновато глядя на замершего словно змея перед броском Кроули: — О, радость моя… боюсь, я не столь быстр, как вы. Дайте мне минуту. Ну или идите ко мне поближе… — Иду, — покладисто мурлыкнул Кроули и с неожиданной для себя нежностью наделся губами на открывшуюся головку. После чего едва успел прижать покрепче взбрыкнувшего от острого удовольствия святого отца. Полные бледные бедра беспорядочно тряслись, а самого падре размазало по постели и хватало лишь на короткие мучительные стоны. — К…оул… еще!.. — Хо… фофо… Не то чтобы Кроули раньше не приходилось держать чей-то член во рту. Случалось, что и несколько сразу… эх, бурная молодость! В общем, всякое бывало, как удачно заметил отец Азирафель. Просто до сегодняшнего дня Кроули не особо понимал, в чем тут конкретно его удовольствие. Скучно, утомительно, челюсти ноют и горло дерет. И в глаз потом могут засветить, за чересчур острые зубы. Секрет оказался прост: всего-то надо было заполучить себе удивительного падре, охочего до греха и грабителей с большой дороги. Всего-то надо было попробовать его на вкус, ощутить, как горчит на языке, твердеет и тяжелеет с каждой секундой, дергается и растягивает губы член, который и взять-то полностью вряд ли когда-нибудь получилось бы. Кроули не думал об этом. Он жадно насаживался ртом, безбожно пускал слюни, стонал со святым отцом в унисон — и умирал от восторга и зависти к самому себе. Кто сказал, что жадность это грех — тот идиот. В общем, Кроули был бы совсем не против, чтобы отец Азирафель схватил его за волосы и хорошенько отодрал прямо в горло. А уж Кроули в долгу не остался бы. Но отец Азирафель уже подавал явные признаки невероятного возбуждения, и потому Кроули решил ускориться. Это от них никуда не убежит. Сегодня же они нагрешат по полной программе. Он выпустил член из натруженного рта с таким влажным и грязным звуком, что отец Азирафель едва не раздавил ему голову, сжав от неожиданности колени. Кроули ухмыльнулся, удерживая буйного любовника от дальнейшего членовредительства. — Тише, падре! Прямо мустанг… во всех смыслах. Размеры у вас… м-м-м… — Изыди, порождение зла, — счастливым измученным голосом отозвался отец Азирафель откуда-то из вороха простыней, закрывающих от Кроули его лицо. — Зло так просто не сдается, разве не знали? Придется святому отцу с ним побороться. А мне придется вас хорошенько объездить. — Только попробуйте! — крайне неубедительно возмутился отец Азирафель, закидывая тяжелое бедро ему на здоровое плечо. — Это угроза или приглашение? — Кроули поцеловал колено, затем нежную кожу на внутренней стороне бедра, скользнул губами к залитому слюной паху, подышал на напряженный до предела член, потерся щекой о густую светлую поросль, мягкую даже здесь. Отец Азирафель был прекрасен. Если бы он только знал, насколько. — Это намек поторопиться, мой прекрасный демон. Иначе я окроплю вас отнюдь не святой водой. Кроули скорчился от негодующего смеха и полез на святого отца, словно и впрямь дикое порождение ада, получившее в свои лапы невинную душу. Отец Азирафель лишь дергался, когда их плотно зажатые между животами члены самым замечательным образом терлись друг о друга. — И что дальше? — с нетерпением уточнил он, едва Кроули перестал терзать его губы. — Познаете меня наконец — или на этом все? Кроули коротко простонал и прикусил его за ухо. — Вы просто кошмарны в грязных разговорчиках, падре. Перевернитесь, — попросил он хрипло и потянулся к стоящему на полу саквояжу с порошками, бинтами и мазями. Отец Азирафель оставил его тут, когда Кроули еще нуждался во всех этих вонючих примочках и перевязках. Одна мазь ему запомнилась отдельно: отец Азирафель велел обрабатывать ею затянувшуюся коркой рану, чтобы меньше болело, — и болело и чесалось действительно меньше. Мазь на удивление не смердела, как все прочие снадобья, и лишь оставляла несмываемые жирные следы на коже и простынях. «Приобрел у коммивояжера с Восточного побережья. Говорил, золотая новинка, только никто не берет пока. Ну, почему бы и не попробовать…» Судя по смущенному виду падре, наглец всучил сердобольному покупателю целый ящик, не меньше. Но теперь Кроули мог этому лишь порадоваться. Воистину, все что ни делается — все к лучшему. Вот так и уверуешь, прямо с жестяной коробкой новомодного вазелина в руках. Отец Азирафель перекатился на бок, без лишних подсказок сгибая ногу в колене. В груди у Кроули ворохнулась обжигающая ревность — с кем еще святой отец бывал таким податливым и открытым? Кто его учил? Но ревность угасла, едва только Кроули обхватил отца Азирафеля поперек груди и крепко прижался к нему со спины, и тот лишь покорно запрокинул кудрявую голову ему на плечо, подставляя шею под поцелуи. — Можем обойтись руками. Будет не сильно хуже, обещаю, — дохнул Кроули на ухо святому отцу, проникнув густо смазанными пальцами между умопомрачительно пышных ягодиц. Охо-хо, ему бы самому суметь продержаться сколько надо. — Мне нужно все, мой дорогой. Ваши руки восхитительны… — Отец Азирафель изогнулся, когда Кроули на пробу надавил подушечками пальцев на вход, раскрывая и смягчая напор проникновения. — Да, вот так!.. Они прекрасны… но я желаю вас, всего сразу, целиком. Кроули вместо ответа оставил засос на бледной шее так, чтобы потом точно было видно из-под воротничка, — и больше не тратил лишних слов. Все, о чем он мог думать к своему стыду: действительно ли святой отец озаботился запасами этого самого вазелина? Потому что, судя по всему, нужда в нем больше не отпадет никогда. Отец Азирафель был таким узким, но таким нетерпеливым; и Кроули загнанно целовал подставленное горло, взмокший висок и раскрытые губы, и затем без сил возвращался к сведенным от удовольствия плечам и расцеловывал и прикусывал уже их; и свободной рукой он крепко стискивал святого отца в объятиях, успевая приласкать затвердевшие соски; и все это лишь потому, что пальцы второй руки отвечали на это нетерпение и вонзались в тело почти что безжалостно, в одном жестком ритме, без скидки на тесноту и нежную обволакивающую мягкость. Потому что отец Азирафель так хотел, открывался еще сильнее, выражал свое желание одобрительными сорванными стонами, всем собой, беспорядочно хватаясь за простыни и обхватившую его поперек руку, лаская самого себя и тут же успевая уделить внимание любовнику. И Кроули служил ему, властвуя и покоряясь одновременно. — Люблю, — коротко выдохнул он в пушистые кудри, когда пришло время хоть немного смягчить первый толчок. И продолжал шептать это, очень медленно и терпеливо, но неумолимо проникая в недостаточно подготовленное тело. Бог с ним, с обещанием объездить святого отца словно дикого мустанга. Не сегодня. Сегодня — другие удовольствия. Кроули надолго замирал, дожидаясь пока отец Азирафель перестанет зябко вздрагивать и тисками сжимать его внутри. И двигался снова, едва понимал, что отец Азирафель дрожит уже от наслаждения и бесстыдно пачкает постель, свою ладонь и ладонь Кроули вновь окрепшим членом. Совсем немного боли и много, очень много удовольствия. Идеально, черт возьми. Долго продержаться не удалось никому из них, и все равно, лишь под самый конец Кроули позволил себе навалиться на святого отца и последними движениями вбиваться в него уже всерьез, со звонкими шлепками, с загнанным дыханием и криками — уже и не разобрать чьими. И кончить так бурно и грязно, продолжая врываться в податливое тело, что вскрикивающий отец Азирафель, казалось, последовал за ним лишь от ощущения в себе столь обильного проявления чужого удовольствия. Кроули трясло как в лихорадке. Он с крайней осторожностью вышел из крупно вздрогнувшего отца Азирафеля и развернул его к себе, со страхом ожидая уже чего угодно: гнева, слез боли, даже удара. Вдруг он все же неверно расценил горячий отклик на свои ласки и перешел черту дозволенного?!.. Истерзанный, весь в испарине, со сбившимся дыханием и горящим лицом, отец Азирафель блаженно-обессиленно улыбнулся Кроули, замершему в ожидании приговора: — Кроули. Энтони Кроули. Где же ты прятался всю мою жизнь, негодяй?