Ибо я шалун

Ночь еще не истаяла, и Кроули искушающим шепотом и не менее искушающими поцелуями убедил святого отца не покидать сразу же испачканные простыни. Они лишь сдвинулись в сторону от влажного растекшегося пятна и лежали тихо, продлевая утомленные объятия. Отец Азирафель щекотал дыханием шею, возился, нежась в цепких руках, сам обнимал в ответ с не меньшей силой — и улыбался. Лампа давно догорела и погасла, и Кроули не мог ясно видеть его лицо в темноте, но он просто знал это, как знал, что у него есть руки и ноги, которыми можно дотрагиваться до прекрасного тела сколько душе будет угодно. Где-то тянул уютную песню сверчок. — Не мог не заметить, что ты подготовился. Был чистый… там… — Почему-то именно сейчас, в миг полной близости, Кроули захотелось отбросить условную вежливость. Есть он, есть святой отец, есть то, что было между ними. Какое уж тут теперь «вы». Отец Азирафель погладил его по груди совсем домашним жестом, как если бы делал так уже много-много раз. Как если бы они имели на это право. — Не спеши гордиться, искуситель. Я не только душу привык держать в чистоте. Так что мое влечение к тебе и гигиена никак не связаны. Хм… почти. — Душу?.. Это после всего? Ох, падре. — И после чего же? Кроули стиснул зубы. Как-то он не ожидал от себя такой сознательности. Как и мыслей о том, что пережил бы святой отец, сбеги Кроули прямо сейчас, без объяснений, с привычной ухмылкой и пожеланием не скучать. Не оглядываясь, не сожалея. Как и всегда. — Мы с тобой переспали. Как последние содомиты. Хотя почему как. — Кроули… Может, падре испугает нарочитая грубость? Ну в самом-то деле. Лежит тут и делает вид, что ничего такого не произошло. Вот угодит потом в пекло — прямиком в объятия к уже поджидающему его там Кроули! Откуда-то пришла уверенность, что этот ангелок и в аду не пропадет. — Я в тебя член пихал. — И еще сказал, что любишь, — отец Азирафель произнес это с такой осторожной мягкостью, что Кроули понял: бедняга готов к ответу «Я бы и не то сказал, лишь бы добраться до твоего зада, наивный святоша». Как и готов его простить даже после этого. Какой же силы была вера отца Азирафеля в то светлое и хорошее, что еще водилось за грешной душой Змея Кроули? Что у него самого было на душе? Не побояться рискнуть саном и добрым именем ради минутного удовольствия — это вам не конь чихнул. А он, Кроули, которому и терять-то нечего, трусит словно мальчишка. Правду о том, что боится он за святого отца, а не за себя, Кроули признавать не хотел. А уж то, что дурное сердце, встретив такое понимание, вовсю заходилось от счастья — и подавно. Кроули слепо уставился в невидимый потолок. После чего со всем мужеством вздохнул и быстро, пока гадкая натура не взяла верх, проговорил: — И от своих слов не отказываюсь. Но ведь пихал же. — А мне понравилось, — доверительным шепотом сообщил отец Азирафель. И смазанно чмокнул замершего Кроули куда-то в скулу. Впрочем, он тут же исправил свою оплошность, потираясь губами о губы Кроули. — О, мой дорогой, не кори себя. Все хорошо. Ты не сделал ничего дурного. — Ты просто не понимаешь, с кем связался, — больше отчаянно, чем злобно заспорил Кроули прямо в улыбающийся рот. И тут же не удержался — поцеловал восхитительные губы разок. А где разок, там и второй. И третий с десятым, после которых они потеряли поцелуям счет. Как и всякое понятие о стыде. И гори оно все огнем. В конце концов, как и было сказано, в преисподней хорошая компания никогда не помешает. Уже утром, когда они с удовольствием вымылись во вновь подогретой воде, Кроули все же решился спросить кое о чем. Он как раз посадил чистенького распаренного отца Азирафеля на скамеечку, а сам расположился на полу, между призывно расставленными коленями. Последней неизгаженной простыней он заботливо вытирал все, до чего мог дотянуться. А уж Кроули мог. Отец Азирафель гладил его по острым лопаткам и не делал ни малейшей попытки прикрыться. Дивное зрелище: служитель церкви — и такой бесстыдник. Кроули не удержался и поцеловал, а после и прикусил мягкий белый живот. Отец Азирафель в ответ совершенно отчетливо помянул некоторые срамные части тела — и далеко в не самом пристойном ключе.  — Ну и в чем подвох? — поинтересовался Кроули и потрогал языком манящую впадинку пупка. Отец Азирафель невольно захихикал от щекотки и ласково подергал рыжие вихры на подставленном затылке. И кто из них еще искуситель! — О чем ты? — Ты не хмуришься, не торопишься одеться, не гонишь меня прочь и не причитаешь, что я соблазнил тебя и теперь нам нельзя видеться, чтобы никто не прознал. Что это была минутная слабость, и теперь ты будешь молиться день и ночь, чтобы очиститься от греха. Ну или что там еще обычно говорит ваша братия в таких случаях, — скороговоркой пробубнил Кроули в пахнущую чистотой кожу. И поскорее обвил отца Азирафеля руками и прижался покрепче, пока тот действительно не передумал быть таким приветливым. Кроули не верил, что передумает. Но знаете, мало ли. Удача — та еще стерва. — Вот какого ты обо мне мнения. Но я бы никогда не поступил так с тобой. И моя вера тут ни при чем. Если какой-то мерзавец однажды бросил тебя одного, то я… — Никто меня не бросал. Я сам уходил. — Ох, мой дорогой. Ничего. Я понимаю. У Кроули даже в груди заныло от тепло звучащего голоса святого отца. Как это у него так выходило — утешать самыми простыми, затертыми от частого употребления словами? Да так, что сразу было понятно — говорит от всего сердца. Может, он и правда святой? А Кроули-то его ночью и так, и этак, и как только не. Вот будет штука… — Ты, верно, думаешь: что за странный священник — ничего не боится, лег с первым встречным? Нет-нет, это всего лишь фигура речи! — тут же утешил отец Азирафель, потому что Кроули издал возмущенное «ш-ш-што?!» и боднул его лбом. — Не шипи, змей. Кроули посмотрел на него почти что желтым глазом снизу вверх. Дурной цвет, глазливый. Не зря прозвали Демоном. Или вот змеюкой еще. Видимо, отец Азирафель был не из суеверных: светло улыбнулся в ответ и смахнул в сторону рыжую челку, все норовившую скрыть от него диковатый золотистый взгляд. — Ха! А ведь я и правда первый, кто встретил тебя тут. — И тут же принялся грабить. — Вот такое у меня ремесло. Отец Азирафель открыл было рот, но Кроули живо пресек не успевшую начаться проповедь: — И я не собираюсь его менять. Я тот, кто я есть, исправляться не собираюсь. Не трать пыл понапрасну. Лучше прибереги его для следующей нашей встречи. Или для первой службы. Местные кумушки от тебя теперь не отстанут. — Почему это? — изумился отец Азирафель. Кроули зловредно рассмеялся, отрываясь наконец от мягкого живота. И некому было оценить его подвиг. — Шутишь, падре? Святоша стреляет с двух рук, что твой Малыш Билли! Уж будь уверен, ты теперь местная знаменитость. — Ох. Я как-то не подумал об этом, — отец Азирафель ощутимо покраснел. — Не люблю шумиху. — А еще он хорош словно ангел. Залетел в нашу дыру непонятно как, прямиком с небес. Кроули выпрямился, все так же стоя на коленях перед ослепительно прекрасным в своем смущении святым отцом. Длинные пальцы скользнули по расслабленным бедрам, слегка надавили. Кожа на бедрах золотилась от мягкого и густого пушка. Только не спять от счастья, строго велел Кроули сам себе. — Сладкие речи, змей. Но я им не поддамся. — Не поддавайся, — Кроули качнулся вперед, опаляя дыханием розовые губы. И прошептал уже в поцелуй: — Тем слаще будет победа, ангелок. Почему-то больше прочего его заводило то, что святой отец целовался отчаянно и грязно, всякий раз притягивая Кроули к себе, обнимая за шею, вплетая пальцы в растрепанные пряди, словно ему всего этого было мало. Но Кроули прекрасно понимал его жажду. О, еще как понимал. — Ты сказал… до следующей нашей встречи… — отец Азирафель хватал воздух ртом, пытаясь отдышаться после затянувшегося поцелуя. — Уходишь так скоро? А как же твоя рана? Хотел бы Кроули услышать в его голосе ревность, злость или разочарование — первое, о чем думают оставляемые поутру любовники. Но в словах отца Азирафеля сквозило лишь беспокойство. Не за себя, за Кроули. — Придется, падре. — Кроули прикусил святого отца за мягкую губу, чтобы тот возмущенно охнул и прекратил уже смотреть на него своими любящими серыми глазами. — Не то меня и правда шлепнут. Не могу же я сидеть в церкви вечно. Земля горит под ногами, знаешь ли, — ухмыльнулся он. — А раны у меня случались и похуже. Отец Азирафель его натужного веселья не разделял. Он погладил поджившую рану на плече, потом чуть надавил. Кроули терпел, показывая, какой он у святого отца молодец. — Но как же?.. — А, заболтаю их, как и всегда, — по возможности беспечно ответил Кроули. — Все равно долго бегать мне не дадут. Не те это парни. Так что лучше сразу с повинной, пока не пристрелили в спину из-за угла. Глядишь, и пронесет. — Кроули, дорогой мой!.. — было видно, как взволнован отец Азирафель, как не хочется ему отпускать от себя Кроули и как он уже готов высказать ему все об опасности задуманного. И Кроули был страшно благодарен святому отцу за то, что тот понял его правильно и не стал читать нотации и призывать обезопасить себя законными методами. Закон в его, Кроули, случае с легкостью закроет глаза на хладный труп в ближайшей канаве. — Будь осторожен, умоляю. Я только нашел тебя и уже боюсь потерять. Отец Азирафель соединил их лбы и замер так, утешая. И Кроули замер тоже. Ужасный эгоистичный похотливый святоша, с этими его слащавым штучками. Из каких только бульварных листков понабрался. Кроули бы не удивился, узнай он, что святой отец почитывает такое на досуге. Он за него теперь, наверное, и жизнь отдал бы, вот так. Какое уж тут теперь удивление. Надо было спасать ситуацию, пока святой отец не сообразил, насколько серьезно Кроули влип. — Ничего не обещаю, падре. Будешь меня оплакивать, если что? Похоронишь на живописном холмике и станешь приносить цветы каждый божий день? — хриплым плачущим голосом поинтересовался он у замершего отца Азирафеля. — Или забудешь скорее, чем я протухну? Как оказалось, от кроткой нежности к ангельской ярости отец Азирафель обращается за один миг. — Что?!.. Ты! Ужасный, мерзкий, неисправимый демон! Паяц, вот ты кто! Никаких тебе цветочков! Разве что в твой грешный зад! В праведном гневе отец Азирафель был прекрасен настолько, что Кроули ощутил прилив сил, хотя после бессонной ночи их, казалось, не осталось вовсе. — Что я слышу, святой отец! Какие мысли роятся в вашей голове! — радостно оскалился он и попытался снова облапать пухлые бока, однако тут же получил несильный тычок в здоровое плечо. — Такие, что еще хоть слово на эту тему, и я запру тебя здесь, бессовестный развратник! — расстроенно пригрозил ему отец Азирафель, морща чистый лоб. Сердце Кроули едва не растаяло от умиления. — И что сделаешь потом? Ухлопаешь Люцифера и следом всю его банду? — Если придется! — Ты какой-то очень неправильный священник. С убойными методами убеждения. А как же не укради, не убий? Не прелюбодействуй? Где так научился стрелять, кстати? Отец Азирафель немного сник. Глаза его все еще блестели сердито, но в голосе прорезалась застарелая печаль: — В прошлой жизни. Кроули, мне… нам надо одеться. — Ого! У падре есть секреты! И давно это было? — Кроули с наглым любопытством провел пальцами по груди, задевая мигом отвердевшие соски. — Целую вечность назад. Мой дорогой… — Так в чем подвох? Ты так и не ответил, — быстро спросил Кроули и опустил руку ниже, к округлому животику. Проскрежетало по полу: это скамеечка поехала под дернувшимся от удовольствия святым отцом. — Н-ни в чем. Нет подвоха. — Тогда я не понимаю. — Кроули и в самом деле не понимал. Не ему бы жаловаться, конечно, но хотелось разобраться. — Когда я осознал свою природу, было… непросто. Все вокруг казалось ловушкой. А я, в свою очередь, сам себе казался нечистым грешником — и в то же время хотел продолжать помогать людям, делать что-то полезное. Я оставил прежнюю жизнь, пытался найти спасение в вере… Убеждал себя в своей неправильности. Умерщвлял плоть, так сказать. Фигурально, конечно, — отец Азирафель слабо улыбнулся, когда Кроули напрягся под его ладонями. — Фанатика из меня не получилось. Кроули еле подавил злобное ругательство. Отца Азирафеля следовало холить и лелеять, и бесконечно любить, а не, мать его, умерщвлять. Что за паскудный мир. — Все равно, звучит как полное дерьмо. — И выглядело оно не лучше. И не принесло никаких плодов. Зато в итоге все это помогло мне понять одну вещь. — Какую именно? — Я священник, а не святой, Кроули. Служение мне по сердцу и я не сойду с этого пути, но… Святость ожидает нас за гробом. А до того есть прекрасная жизнь, — отец Азирафель придержал Кроули за запястья. — И я хотел бы прожить ее сообразно своим желаниям, оставаясь честным хотя бы с самим собой. Иначе как же мне тогда врачевать чужие души? Кроули в ответ тронул поцелуем аппетитное белое плечо. Отец Азирафель весь состоял из плавных линий — как сам он из острых. Его все время хотелось приласкать, сделать что-то такое… уютное, домашнее. Хорошее. Вот так и гибнут лучшие из грешников. — Неужели это ты сейчас исповедовался перед преступником, мой далеко не святой отец? — Выходит, что так. Может статься, и ты пожелаешь открыть мне душу, — растроганно прошептал отец Азирафель, пытаясь заключить Кроули в объятия. Но тот вывернулся с необыкновенной ловкостью и улыбнулся так, словно и правда на миг стал демоном. — Зачем же время терять! — горячо прошептал он в покрасневшее ухо, а после и цапнул мочку клыками. — Кроули, похабник! В тебе есть хоть капля святого?! В такую минуту!.. — отец Азирафель попытался отпихнуть распаленного Кроули, но куда там! Тот уже нырнул обратно вниз и без всякого смущения припал губами к пока еще мягкому члену. — Нет во мне ничего святого. Но скоро будет, — счастливо пообещал он, на секунду освобождая рот и пальцами одной руки хватая отца Азирафеля за пышную ягодицу. Второй Кроули поймал его ладонь и решительно положил себе на рыжий затылок. — Не стесняйся, ангел мой. Отец Азирафель судорожно пинал булькающую лохань и лишь хватал ртом воздух: то ли от возмущения, то ли от удовольствия. — Благословите меня, святой отец, ибо я согрешил… Таинство исповеди Кроули понравилось.