This is the end

Странный туман в голове рассеивается медленно и неохотно. Последней связной мыслью Олега стало то, что нужно покормить Марго. А потом все поплыло, стало далеким и неважным. Олег еще успел подумать, что это очень хорошо, что Марго к ним вернулась. Благодаря ней у Сергея осталось какое-то живое существо, которое ему все еще вроде как дорого. Значит, не все потеряно. Когда ощущение реальности постепенно возвращается, первое, что Олег чувствует – сдавливающий горло ошейник. Он следит за шахматной партией отстраненно, будто погрузившись в уже подзабытое состояние прямиком со службы: равнодушное ожидание. Волноваться нужно было раньше, сейчас можно только ждать. Олег сидел так в окопах, слушая взрывы. Стоит так в клетке, не понимая ни слова из диалога Сергея с Громом. До него даже не сразу доходит, что его фигуру «съели». Ошейник не срабатывает. По-настоящему испугаться Олег не успевает. Глупо пялится вниз. Сергей, что, спас его? В груди поднимается что-то горячее. Конечно, не мог же Сережа с ним так. У него всегда есть план. А в плане всегда есть место для Олега. ― Прости, Олег, но правила есть правила. Олег любит, как Сережа его зовет. Олег, Олежа, Волче. Он слышит свое имя и больше – ничего. Смотрит на дуло пистолета и какой-то разумной частью себя понимает, что должен бояться. Не боится. Если быть точным, вообще ничего не чувствует, кроме какой-то обреченной усталости. Если место в плане такое, ничего не поделаешь. Происходящее продолжает казаться нереальным, когда Разумовский стреляет. Олег слышит выстрелы со стороны. Обжигающая боль, еще несильная от шока, не отрезвляет ни разу. Щека касается пола. Коже становится тепло от собирающейся в лужицу крови. Олег не думает о смерти. Для себя он давно погиб где-то в бесконечных песках под Пальмирой. Сердце Волкова превратилось в подобие часового механизма, ключом от которого стал Сережа. Без ежедневного завода оно снова замерло. Так что сейчас всего лишь восстанавливается вселенская справедливость: физическое приходит в соответствие с духовным. Мертвое должно оставаться мертвым. Впрочем, это не отменяет того, что Разумовский сделал глупость. Он собственными руками лишил себя единственного человека, который бескорыстно сделал бы для него что угодно. Помимо воли, угасающее сознание по привычке оценивает повреждения. Голова и сердце точно целы. А вот желудок и подключичная артерия, похоже, нет. Хотя это не имеет большого значения. При такой кровопотере счет на минуты, а на медпомощь рассчитывать не приходится. Поэтому писк кардиографа как будто нарушает естественный порядок вещей. Еще-пять-минуточек-пожалуйста, еще-пять-вечностей-ради-всего-святого. Только не обратно. Олег не хочет открывать глаза, не хочет опять находиться среди живых, ему тут не место. Он буквально цепляется за ускользающую темноту, бежит не на свет, а от него. Медики непреклонны. Олега немилосердно ставят на ноги, и он послушно остается стоять, как неваляшка. Перевязки, капельницы, уколы, таблетки. Ешь что дадут, делай что скажут. Тебе так повезло, если бы эта пуля попала чуть выше, а эта – чуть ниже… Олегу даже неплохо. Олегу никак. Он превращается в манекен, который люди в халатах со знанием дела переставляют, двигают, переодевают. Олег здоровый и сильный, ему едва за тридцать. Тело справляется, ранения заживают. Когда Олег впервые смотрит на себя в зеркало, он только отрешенно подмечает, что без движения сильно потерял в мышечной массе. Наверное, теперь вся старая одежа будет болтаться. Олег криво улыбается. У него нет старой одежды, она наверняка пылится в вещдоках. Первая попытка заговорить пугает самого Олега. Голос – хоть ужастики озвучивай. Эспандер в руке приятно-жесткий. Подумать только, вместо пяти силовых в неделю его теперь ждет лечебная физкультура. Сосредоточиться на восстановлении тела легко, это отвлекает от того, что восстановлению не подлежит. Олег пытается культивировать в себе злость на Разумовского. Абсолютно безуспешно. Большее, на что он способен – детская обида. Ну он же не заслужил, он был хорошим мальчиком. Мерзость. В психиатрию Олег верит слабо, как-то не везло ему с положительными примерами. Поэтому с бедами с башкой справляется своими силами. Бесконтрольное самокопание приводит к предсказуемому финалу: Олег начинает думать, как там Сережа после всего. Он один, наверняка ему плохо. А если ранен? А если вообще не выжил? Всегда так было, с первого дня. Десятилетний Олег рефлексией не страдал, поэтому знать не знал, почему подружился с Сережей. Тридцатилетний Волков уже понимает, что попал в ту самую секунду, когда во дворе детского дома ухватился за хрупкие плечи. Для него любить – это самоотверженно заботиться, такие уж издержки детских травм. А в Разумовского нельзя было не влюбиться. Всегда было что-то гипнотическое в том, насколько Сережа сильный. Не ныл, не плакал, даже когда били и издевались. В обшарпанных стенах среди всеобщей взаимной ненависти он остался маленьким огоньком. Сохранил в себе доброту, чувство справедливости, тягу к прекрасному. Сережа не нуждался в помощи, со всем справлялся сам. Поэтому ему хотелось помочь. Сейчас Разумовского не назвать ни хрупким, ни трогательным. А его сила и ум давно обратились к великим делам. Ужасным, да, но великим. От собственной отвратительной шутки Олег лающе рассмеялся, быстро переходя на кашель. К тому моменту, когда Олег перестает нуждаться в постоянном медицинском наблюдении, у него уже готов план по спасению Сережи.