This is the end

Чистка камина становится привычным занятием в моменты, когда от сажи и пепла хочется прочистить все внутренности. До Олега не сразу доходит, что, скорее всего, Разумовский не пил таблетки не из-за того, что хотел избежать лечения. Олег ждал попыток побега, но не на тот свет. Неужели ему придется защищать идиота еще и от самого себя? Без волос на Разумовского смотреть непривычно, как будто это кто-то другой. Он не реагирует на хлопок двери, лежит неподвижно лицом к стене. У Олега по спине ползет холодок. Что, если найденная заначка была не единственной? Олег аккуратно подходит ближе, наклоняется, сжимая шокер до белых костяшек. Разумовский абсолютно точно жив. Грудь поднимается и опускается, щека горит румянцем. Каким-то нездоровым румянцем. Олегу даже не приходится прикасаться кожа к коже, чтобы почувствовать сильный жар. Только этого не хватало. С тихим матом Олег возвращается наверх за тканевыми салфетками, мочит одну, прикладывает к горячему лбу. Разумовский моргает, дышит надсадно. Едва взгляд фокусируется на лице перед ним, тело деревянеет. ― Горло болит? Кашляешь? ― Ровно спрашивает Олег. ― Горло. ― Шепчет Разумовский. ― И нос заложило. ― Блять. Подвал – самое теплое помещение, не считая спальни Олега, которая обогревается камином. Здесь хоть кое-как работало отопление. А заразу он сам наверняка принес, больше надышать на Разумовского просто некому. Блядство. Разумовский прикрывает глаза. ― Прости. Когда он поднимает руки, чтобы поправить салфетку, Олег непроизвольно дергается. Разумовский в наручниках, на колесах, едва шевелится от высокой температуры, а Олег все равно шарахается. Да что же такое. ― Тут ты не виноват. ― Олег отводит глаза. ― Я за лекарствами. Ты хотя бы воду пей, если поесть не сможешь. Это самое длинное и связное, что он говорил за последние месяцы. ― Спасибо тебе. За все. Олег закупается стандартным «простудным» набором, набирает побольше овощей и фруктов. Находит-таки с горем пополам тепловентилятор. Возвращается, вдавливая газ в пол. Во дворе, уже как в своем собственном, копается Нортон. Олег так и не смог проследить, каким образом пес попадает на участок. Он торопливо чешет шелковую макушку. ― Прости, дружище, сейчас нет времени. Разумовский закономерно не притрагивается к еде, забывшись в полудреме. Сидит, привалившись к стене, едва не падая на бок. У него красные глаза и совсем высохшие губы. Градусник показывает тридцать девять с лишним. ― Жаропонижающее надо выпить. Олег тянется к наручникам, чтобы открыть их. Задевает ледяные кисти, отдающие мертвенной синевой. Под браслетами остается яркая полоска. ― Нахрена ты так перетянул? ― Олег не поднимает голову, на таком близком расстоянии не смог бы этого сделать, смотрит только вниз. ― Случайно. И не сказал. Невыносимый идиот. Олег откладывает наручники и бездумно принимается растирать тонкие запястья. Разумовский отворачивается и прерывисто всхлипывает. ― Больно? ― Н-нет. ― Он резко мотает головой и снова замирает. ― Олег, пожалуйста, прости меня. Олег ничего не отвечает. Все силы ушли на это короткое прикосновение. Он выдавливает из блистера таблетку, открывает бутылку воды. Все-таки случайно поднимает взгляд. Скулы Разумовского прочерчивают влажные дорожки. ― Обещаешь, что не выкинешь ничего? Разумовский сглатывает и кивает. Олег заранее жалеет о своей идее, но он хорошо помнит, как организм Разумовского реагирует на жар. ― Переедешь пока в комнату с ванной. Комната тоже на втором этаже, как и спальня Олега. Там есть только кровать и тумбочка. В ванную комнату в этой спальне Сережа ходил с самого начала. Здесь нет решеток на окнах и дверь обычная, деревянная, хоть и закрывается на ключ. В каком-то смысле это рискованно, но обустроить под больного подвал будет сложно. К тому же, это только временная мера, пока Разумовский слишком слаб, чтобы что-нибудь натворить. К переезду Разумовского так сильно колотит, что он едва может идти. Во время подъема по лестнице Олегу приходится придерживать его то за талию, то за плечи. Это все еще иррационально страшно – находиться так близко, тем более, дотрагиваться. Разумовский валится на кровать безвольным мешком. Как Олег и думал, очень скоро его начинает рвать. Сначала небольшим количеством выпитой воды, потом желчью. Олег не может его бросить. Помогает вставать и ложиться, давя в себе порывы отдернуть руки, меняет быстро нагревающиеся мокрые салфетки. Варит куриный бульон, кормит буквально с ложки. Разумовский, как заведенный, повторяет два слова: «спасибо» и «прости». К вечеру это начинает раздражать до ужаса. Стоит Разумовскому уснуть, Олег сбегает на кухню, потом с чашкой чая выходит во двор. Нортон несется ему навстречу, счастливо виляя хвостом. ― Дождался? Олег не успевает наклонится к собаке, как слышит где-то за забором женский голос: ― Норт! Норт, чудовище, ко мне! Нортон оборачивается на зов, но с места не двигается. — Что, по твою душу? Ну, пойдём. Олег берет пса за ошейник и ведет к калитке. На скрип несмазанных петель оборачивается девушка в светлой куртке. ― Ваше? — Мое. — Девушка улыбается. На вид ей не больше двадцати пяти, русые волосы пострижены под каре. Олег запоздало узнаёт в ней бегунью, которую иногда видит по утрам. Норт срывается с места и бежит к хозяйке. Она цепляет за ошейник карабин поводка. — Он у меня любит к людям приставать. Не мешает? — Нет. — Олег невольно зеркалит улыбку. — Только непонятно как ко мне на участок попадает. — У вас в смородине подкоп. Когда дом пустым стоял, мне через забор приходилось лазить, чтобы этого дурака искать. Нравится ему у вас почему-то. Ну ничего, я теперь что-нибудь придумаю. Олег даже не знал, что у него есть смородина. — Да пусть заходит. Я только рад. — Он точно не откажется. Ой, мы же не познакомились. Саша. — Женя. — Олег пожимает руку в тонкой флисовой перчатке. — Можно поздравлять с переездом или вы временно? Инстинкты молчат. Саша не кажется Олегу подозрительной ни на грамм, поэтому он честно отвечает: — Как пойдёт. Они прощаются и расходятся. На душе становится светлее после короткого разговора ни о чем с обычным человеком, у которого в планах на день явно не значится побег от полиции или ограбление века.