This is the end

Полотенце летит через всю кухню, но цели не достигает. Арина с веселым визгом убегает, ноги в носках скользят по плиточному полу. Саша несется следом. ― А ну стоять! Шапка! Олег с вратарской ловкостью ловит Арину, подхватывает на руки. Та брыкается и не перестает смеяться. ― Мокрая на улицу пойдешь? Саша все-таки цепляет на Арину шапку, та наотрез отказывается спускаться на землю, поэтому ботинки тоже надеваются навесу. Они доходят пешком до окраины поселка, спускаются по крутому берегу к мелкой речке. Олег наблюдает за Ариной, склонив голову набок. Та бесится с Нортоном, бегает между высоких деревьев. Саша только изредка кричит что-то про «не упади» в перерывах между глотками горячего чая из термоса. ― Почему ты ничего не рассказывал про Рому? ― Наконец, спрашивает Саша. Олег пожимает плечами. ― Не приходилось к слову. ― Вы вместе? ― Звучит буднично, как будто речь не о двух мужиках в сеттинге российской провинции. ― Нет. ― Честно отвечает Олег. ― Но были. ― Так и знала, что ты не гетеро, жалко даже поспорить было не с кем. ― Фыркает Саша и снова отпивает чай. ― Что с ним? ― Много чего. Давай остановимся на депрессии после сложного жизненного периода. Они друг на друга не смотрят. Саша делает вид, что внимательно следит за Ариной. ― Вы здесь типа отдыхаете и пытаетесь помириться? ― Не знаю. ― Олег невесело усмехается собственным мыслям. ― Мы не то чтобы делаем какие-то шаги. Сидим и ждем, когда все наладится само. Идиоты, короче. Саша тактично не расспрашивает дальше, видя, как тяжело Олегу дались даже такие общие фразы. За это он ей безмерно благодарен. Мерзлая земля покрыта инеем. Зима подкрадывается медленно, но неотвратимо, как Арина к очередной покрытой тонкой корочкой льда луже. Девчонки ловят ртом редкие мелкие снежинки. Олег прячет руки в карманы, перчатки в его мировоззрении созданы не для солдат. В голову лезут воспоминания о холодных питерских зимах детдомовских времен. Вообще, воспоминания, мучавшие Олега в первое время после выхода из больницы, стали всплывать намного реже. А те, что все-таки накатывали, были не в пример светлее, чем прежде. К середине дороги домой Арина устает и остаток пути едет у Олега на руках. Саша тревожно поглядывает в их сторону, несколько раз одними губами спрашивает: «не тяжело?». Олег отрицательно качает головой. Его выносливость потихоньку растет, как бы травмированная психика этого не отрицала. Время от времени появляющаяся стреляющая боль – больше защитная реакция, чем соматическая проблема, в этом Олег уже убедился. Во двор они вваливаются всей шумной компанией. Отказавшийся от прогулки Разумовский сидит на крыльце, нахохлившись в своей огромной куртке. Лицо не занавешено рыжими прядями и привыкнуть к этому невозможно. Он поднимает голову, треплет по холке подбежавшего Нортона. ― Привет! ― Кричит Саша. Арина машет рукой, Олег ставит ее на землю. ― Зайдете? ― Спрашивает Олег. ― Не, Аринке уроки делать надо, а мне поработать. Заходите вечером. Они прощаются. Олег подсаживается к Разумовскому, машинально тянется к карману, где лежат сигареты. Крутит пачку в пальцах. ― Можно? ― Разумовский жадно следит за рукой. ― Нет. ― Олег смотрит прямо перед собой в пустоту, потому что только голову поверни, и чужое лицо в полуметре. ― Курение провоцирует тревогу. Разумовский тяжело вздыхает, но не спорит. ― У меня есть предложение получше. В прикроватной тумбочке спальни Олега уже давно лежит пакет с логотипом сети гипермаркетов для творчества. Он просто не знал, как отдать подарок, все откладывал и искал повод. Олег встает и проходит в дом. Разумовский никогда не был в его спальне, и менять такое положение дел никто не спешит. Он остается ждать в гостиной. Анализировать ситуацию и собственные эмоции не хочется. Олег старается не думать о том, что все это ужасно глупо. Вообще старается в последнее время опять отключить мысли. Шуршащий пакет ложится на низенький столик. Разумовский смотрит на Олега, переводит взгляд на пакет. Вещи вытаскивает аккуратно, будто там что-то вот-вот взорвется. Гладит длинными пальцами кожзамовую обложку толстенького скетчбука, изучает две коробки карандашей: простых и цветных. Олег хотел купить еще и краски, но потерялся перед огромной полкой. А потом вспомнил, что под них нужна какая-то особая бумага, и от идеи пришлось отказаться вовсе. ― Точить сам буду. ― Предупреждает Олег, стараясь звучать серьезно, даже хмурится. ― Х-хорошо. ― Разумовский давится воздухом. Прижимает скетчбук к груди. ― Спасибо большое, господи, ты… ― Не надо. ― Прерывает Олег. ― Не на мусоре же тебе рисовать. И врач сказал, что полезно. И гулять нужно, это тоже помогает. У Разумовского блестят глаза, он продолжает автоматически наглаживать обложку. Олегу душно, а Разумовский неожиданно выдает: ― Знаешь, я рад, что в твоей жизни появилась Саша. ― Я тоже. ― Олег пытается считать, нет ли в этой фразе угрозы, не дай бог этот придурочный что-то удумал. ― Она чудесная. ― Вроде, выглядит искренне. ― Да. ― Тебе странно идет… семья. Олег морщится. Единственная семья, которая у него была – Разумовский. ― Стремная формулировка. ― Не знаю, как объяснить. ― Разумовский возвращает все свое добро в пакет и откладывает его. ― Ты органично вписываешься в картинку с женщиной и ребенком. И выглядишь счастливым. Темный высокий потолок давит на голову. Олег откидывается затылком на спинку дивана. Дурацкий диалог. Что только Разумовскому в голову стукануло. В груди скребется глупая обида. ― Если бы не одно «но». Господи, Серый, мне иногда кажется, что ты меня вообще не слушаешь. Разумовский смотрит вопросительно. Олег не продолжает мысль, и тот все-таки сдается. ― Что я должен был услышать? ― Я не заинтересован в женщинах. Разумовский подбирается, приподнимает одну бровь – это почти забытая часть его мимики. ― Я не совсем это имел ввиду, но держу в курсе: ты не говорил. ― Когда мы… ― Начинает Олег, но осекается. ― «Когда мы», ты больше пояснял за то, что стоит у тебя только по любви. Олег вздыхает. Разговор ему кажется несуразным и бессмысленным. У них тут уже все равно, у кого на кого стоит. ― Да к черту. Похуй уже. ― Олег встает и уходит в свою комнату. Он даже самому себе объяснить не может, почему это было настолько обидно. Как будто своим неозвученным предположением Разумовский обесценил все, что Олег сделал. Но это звучит нелепо даже в мыслях. Не проходит и десяти минут, как Разумовский начинает скрестись в дверь, Олег едва успевает растопить камин. ― Что? ― Олег, пожалуйста, я не просто так начал этот разговор. Олег открывает дверь. Всегда запирал ее и ключ из рук не выпускал, а ночью закрывался изнутри и специально оставлял ключ в замочной скважине. Разумовский стоит на пороге, не двигаясь с места. ― Ну? Ты зайдешь? ― Устало интересуется Олег. ― Можно? Новое любимое слово – «можно?» – раздражало не меньше, чем предыдущие. Олег молча возвращается на коврик у камина. Разумовский медлит, а потом все-таки проходит и садится рядом. ―Я хотел, во-первых, поблагодарить тебя. За все. Что спас, не смотря… ни на что. За то что заботился, лечил. Я понимаю, что тебе было сложно. Спасибо. ― Пожалуйста. ― Олег смотрит на огонь. Никогда его не боялся, а надо бы. ― Я хотел бы рассказать о том, что произошло в Венеции. Если ты хочешь это знать. Разумовский заламывает пальцы, Олег подхватывает его неестественный тон: ― Да, было бы неплохо услышать объяснения. ― Птица окончательно захватил контроль. ― Разумовский цепляется за длинный ворс ковра. ― Я не смог удержаться, я виноват. Это так плавно происходило, что… Я не говорю, что это был не я, и это не моя ответственность. Моя. ― Хорошо. В тишине дрова трещат оглушающе-громко. Разумовский сидит, ссутулившись. Раньше бы Олег хлопнул ему ладонью по спине, сейчас сам сидит так же. ― Ты на меня теперь смотришь как смотрел на него. ― Опять подает голос Разумовский. ― Я его даже не видел. ― Но все равно всегда смотрел на нас по-разному. Как чувствовал, кто перед тобой. Ты бы знал, как ему было больно от этого. Олег даже голову поворачивает. ― Ему? Больно? ― Когда он занимал мое место, ты до нас почти не дотрагивался. А когда остался он один, ты вообще стал сторониться. Только иногда позволял приставать к себе. Даже не целовал больше. В горле встаёт ком. Тогда, в Венеции, Олег не посмел бы первым поцеловать Разумовского. Это был не его Серёжа, который ластился под каждое прикосновение, это был кто-то чужой с золотым холодом в глазах и истеричными нотками в голосе. ― Он страшно ревновал, что вся твоя любовь мне, а ему – ничего. ― Ему-то что за дело? — Зло шипит Олег. — Симпатии ко мне я за ним не замечал. ― Он не кто-то отдельный, он был частью меня. Не может же только одна часть любить, а другая быть равнодушной. Эта фраза отзывается фантомной болью в шрамах. Олег упорно избегает его взгляда и моргает чаще. ― Ты никогда не говорил, что любил меня. ― Ты тоже. Черт, прости. Конечно любил. ― Разумовский делает паузу, во время которой Олег перестаёт дышать. ― И все еще люблю. Отзеркалить фразу – солгать. Бабочки в животе Олега – высушенная коллекция под стеклом. Мертвое бледное напоминание прошлых чувств. Поэтому он кивает и опускает голову. Дышать от чужого признания становится легче. Разумовский как будто не ждет ответа и продолжает: ― Какие планы дальше? ― Я не знаю. Вернуться в Питер и работать охранником в супермаркете. — Бурчит Олег. ― Тебе здесь нравится? ― Да. ― Ты… хотел бы разъехаться со мной? ― Нет. ― Тогда мы могли бы пока остаться здесь и попробовать… хотел бы сказать «начать заново», но знаю, что не получится. Хочешь? ― Да. ― Можно тебя обнять? Олег медленно кивает. Руки Разумовского тянутся, невесомо оглаживают бока. Он кладет подбородок Олегу на плечо, теплые ладони водят по спине. Олег усилием воли расслабляет мышцы, наваливается на Разумовского всем весом. Разумовский удерживает его и едва ощутимо дышит в висок.