This is the end

Дамбу внутри прорывает, но никакая вода не хлещет из образовавшихся трещин. В душе остается одно сплошное застойное болото. От Разумовского пахнет привычно, потому что по идиотской сентиментальности Олег купил ему гель для душа с хвойным запахом, как в старые-добрые. Зажмуриться бы, представить, что ничего не было и дышать родным запахом. Но тело умнее, у него близость Разумовского вызывает только явное отторжение. В ответ на ласку Олега начинает бить крупная дрожь. Разумовский опускается спиной на коврик, тянет Олега за собой, укладывает головой на грудь. Под ребрами быстро бьется сердце. Едва Олег перестает чувствовать одну из рук на своих лопатках, ему четко кажется: сейчас в него воткнут неметафоричный нож. Конечно, никакого оружия у Разумовского нет. Но Олег откатывается в сторону, обрывая тактильный контакт. Челюсть болит от напряжения. Разумовский переворачивается на бок, лицом к Олегу. В глазах блестит отражение огня в камине, бледную кожу очерчивают мягкие тени. Под ложечкой мерзко скребет, ладони холодеют и дышится тяжело. Олег растекается по полу, ему как будто изломали позвоночник. — Спасибо. ― Шепчет Разумовский. Олег морщится и задает главный вопрос, мучавший его все это время: ― Как можно выстрелить в того, кого любишь? Даже с внутренним запретом на мысли по этому поводу, Олег нет-нет, да пытался придумать хоть какое-то объяснение. Не получилось изобрести ни одного. Он не выстрелил бы в Серого ни за что на свете, даже если бы от этого зависела его жизнь, хоть жизнь целого мира. Даже сейчас, с пятью шрамами на груди, у него рука не поднялась бы навредить ему. Разумовский подпирает голову, отводит взгляд. ― Ублюдское «так не доставайся ты никому» или вроде того. У него была извращенная логика. Может, хотел сам себе доказать, что ни к кому не привязан, потому что привязанности – это слабость. В это хочется верить. Олег хмурится, поражаясь собственной мягкотелости. ― Ты в бреду что-то говорил о том, что Птица мертв. Это же невозможно? ― Если коротко: его совершенно точно убили. Звучит странно, но разве у них что-то было нормально? Олег ничему не удивляется. Только если собственному флегматичному настрою. ― Отдельно от тебя? Как? Разумовский откидывается затылком обратно на пол, Олег видит, что он специально кладет руки так, чтобы их было видно. От этого жеста дергается мышца под глазом. ― Нужно всего лишь влезть мне в голову. В общем, он больше гарантированно не вернется. У меня остался только один сосед, но он безобидный. ― Еще кто-то?.. ― У Олега холодок бежит по коже, он неосознанно подбирается. ― Мы его называли Тряпкой. ― Разумовский морщит нос. ― Вы неплохо знакомы, это тот самый кадр, по чьей милости мы в детстве периодически рыдали у тебя на коленях. ― Всего пару раз было… ― Он безвольный нытик и тебя обожает. Так что проблем не доставит. Олег молча пялится на огонь. Почти забытое чувство – любопытство – приятно колется изнутри. Его кто-то обожает. ― Расскажи еще. ― Просит Олег. ― Он появлялся иногда, пока мы здесь. Я ненавижу быть слабым, так что почти всю болезнь у руля стоял он. Постоянно плакался, что ты теперь нас ненавидишь. Если бы в Олеге была хоть капля ненависти к Серому, все было бы легче. ― Прости, что запер тебя и ничего не объяснил. Это было жестоко. Разумовский хочет что-то сказать, но Олег прерывает его жестом. ― Я не знал, что делать. Не знал, кто передо мной. Почему ты стрелял в меня, не попытаешься ли сделать это снова. Мне просто было страшно. Не «было», все еще ужасно страшно. Это на каком-то неосознанном, телесном уровне. Хочется обнять, а руки не поднимаются, и сердце колотится как бешенное. ― Тебе не за что извиняться. Ты не бросил меня и заботился, как мог. ― Разумовский перекатывается на бок, все еще держа дистанцию. ― Я злился, пока не увидел, как у тебя трясутся руки рядом со мной. До меня, наконец, дошло, что ты не из мести какой-то так со мной. Ты бы знал, как мне жаль. Олег тяжело сглатывает. Они никогда не говорили о своих эмоциях. И вообще мало проговаривали что-то вслух, за что в итоге и поплатились. Если бы Олег знал про Птицу… ― Насколько все плохо? ― Серый смотрит на грудь Олега. ― Нужна какая-то реабилитация или… ― Ну, теперь я переносная метеостанция. ― Олег пытается шутить, но осекается под серьезным взглядом. ― Нужные лекарства пью, упражнения делаю. Шрамы болят иногда, но в целом терпимо. ― Сколько их? ― Пять. Ключица и легкое, второе легкое, бицепс, большой сальник, слепая кишка. ― Господи, какой кошмар. ― Шепчет Разумовский. Он сворачивается в клубок, жмурится, закрывает голову руками. Совсем как в детстве. Олегу больно видеть, как ему плохо. Он пытается придумать что-то, сказать какую-нибудь успокаивающую ерунду. Голова пустая, язык прилип к небу. Взгляд падает на планшет. ― Хей, Серый. Хватит с нас упаднических разговоров. Давай посмотрим какую-нибудь херню. Это максимум, на который оба способны – сбежать от боли и давящей тяжести, хотя бы отвлечься. Олег встает, протягивает Разумовскому руку. Тот не сразу, но цепляется за нее. Олег сжимает чужую ладонь, пытаясь отделаться от мутных теней в голове и вернуть связь с реальностью. Убогая комедия не кажется такой уж отвратительной, когда твоя собственная жизнь похожа на попытку сценариста следовать завету «не жалей своих персонажей». Они лежат на кровати рядом, но не вплотную. Старательно смотрят в экран, пытаясь погрузиться в фильм. Олега вырубает первым. Он вымотался так, что страх разжал свои цепкие когти. Олег просыпается глубокой ночью от шевеления рядом. Планшет давно погас. Сонный Серый возится, пытаясь подняться. Натягивает на Олега плед и, насколько можно беззвучно, уходит, закрыв за собой дверь. Олег почти сразу снова засыпает.