Мгновения

      — Слышь, братан, а кто такие аудиторы? — Гуаньшань задаёт этот вопрос и сам себе удивляется.       Он уже знает ответ, но всё равно не перестаёт искать во всём подоплёку. На одну навязчивую мысль в голове теперь больше, и это не отвязывается никак.       Хэ Тянь становится его болезнью. Всё, что с ним связано — её побочные проявления, с которыми он худо-бедно мирится. В остальном у него всё отлично.       — Чувак, а ты совсем ёбнулся? — барабанщик, у которого он это спросил, смеётся и передаёт забитый косяк. — Вот это я понимаю, — в его голосе удовлетворение.       Рыжий затягивается, и мозг снова отправляется в далекое плавание: думать не хочется больше ни о чём.       — Аудиторы — последние люди, которых захочет видеть на пороге компания, честным путём зарабатывающая себе на жизнь, — подаёт голос гитарист.       У них на столе устрицы, дорогой французский коньяк в фигурных бутылках, и сам номер на тридцать четвёртом этаже фешенебельного отеля. Аудиторы не побеспокоят. Было бы о чём переживать.       — Гонконг мать твою! ГОНКОНГ! — счастливо выкрикивает басист, и Гуаньшань с ним, в принципе, солидарен.       Лейбл, на котором они записали свой первый альбом, находится отсюда в двух кварталах. Билеты на концерты распродаются в первые три дня. У них огромная фан-база в соцсетях и денег столько, что ребята начали штудировать давно забытую экономику, чтобы понять, куда всё это вкладывать.       Гуаньшань бросил колледж и работу в ресторанчике, потому что заниматься написанием песен и бесконечно находиться в разъездах — никак не вяжется со студенчеством. Участники группы очень стараются, и все вместе работают на износ, но сегодня у них действительно заслуженный отдых. Альбом выйдет в тираж завтра утром, по этому поводу в сети начался самый настоящий хайп, и личные профили приходится закрыть от посторонних глаз, иначе телефон становится похожим на вибратор от бесконечных уведомлений.       — Пойду проветрюсь, — Гуаньшань поднимается и нетвёрдой походкой идёт на балкон, с которого открывается вид на ночной центр.       Он не желает, чтобы это состояние уходило, но восхитительное забытьё не длится вечно. Разум отпускает, да и накуриваться до соплей совсем не хочется. На широких перилах перед ним стоит початая бутылка с коньяком.       «И так сойдёт», — думает рыжий, отхлёбывая прямо из горлышка.       Ветер проникает под одежду, по телу бегут мурашки. Гуаньшань смеётся: на нём шмотки за пару тысяч баксов, а он всё равно выглядит, как бомжара: джинсы-то рваные.       Вдали кто-то запускает пышные фейерверки: они искрят, подсвечивают горизонт, и на ум моментально приходит донельзя непрошеное сравнение. Салют тоже было видно из окон в апартаментах Хэ Тяня в их родном городе. На Цисицзе*.       Как давно это было? Словно в другой жизни.       Сейчас на дворе тёплый август. Если поднять голову в такую ясную ночь — можно увидеть бездонное небо с мириадами звездных россыпей. По блядской легенде где-то там скромно сияют две звезды, разделенные полосой Млечного Пути. Они символизируют влюблённых, пастуха и ткачиху, которые никак не могут встретиться, но именно на фестиваль Циси для них появляется мост, созданный сотнями сорок, слетевшихся со всего мира.       Гуаньшань в душе не ебёт при чём тут сороки, хоть и слышал эту историю в далёком детстве ещё от мамы. А звёзды, о которых идёт речь, называются Альтаир и Вега. Они действительно яркие, и рыжий отыскивает их на небе без особого труда.       Сейчас его затуманенный разум проводит нелепые аналогии, от которых смешно и тошно. Если задуматься, между ним и Тянем нет никакого ёбаного моста из сорок или реки под названием Млечный путь. Но они также разделены и никогда не смогут находиться рядом друг с другом.       И дело уже не в деньгах, Гуаньшань теперь не нуждается.       Они встречаются несколько раз в месяц — куда чаще, чем раньше. Трахаются до потери сознания, а дальше по обстоятельствам. Иногда рыжий заказывает какую-нибудь еду, и они вместе ужинают. А иногда просто валяются в постели и курят.       Это точно болезнь. В стадии ремиссии рыжий живет обычной жизнью начинающей рок-звёзды. А в период обострения его накрывает похлеще, чем от наркотиков: он пишет тексты, как безумный, мелодия звучит в голове сама собой, а перед глазами всё то же бледное, но красивое лицо. Пугающе тёмные глаза и голодный, пожирающий взгляд от которого сводит внизу живота, так, что он хочет. До безумия, совершенно ненормально хочет Хэ Тяня.       Мажор не скрывает ответных желаний и наблюдает за ним в их короткие встречи. Наблюдает, впитывает Гуаньшаня до капли, причём и морально, и физически. Приливы вдохновения у рыжего, которые случаются после таких встреч, видимо, заполняют остаточную пустоту.       Ёбаный Млечный Путь, ёбаные сороки…       Гуаньшань допивает остатки бухла и борется с желанием разбить бутылку об пол. У него имидж анархиста и борца с системой, но наедине с собой его поддерживать необязательно. Хотя сейчас жуть, как хочется.       Участники группы постепенно разбредаются каждый по своим номерам, оставляя рыжего наедине с собственными болезненными и навязчивыми мыслями. Он принимает душ и пытается едва ли не кипятком смыть с себя воспоминания, которые не перестают лезть в голову, словно мухи на сладкое.       Почему они не могут поговорить? Что давным-давно в школе, что сейчас, как взрослые. Почему? Могут нести чушь, перебрасываясь ничего не значащими фразами, колоть друг друга привычными, но какими-то совсем уж вялыми колкостями. Просить о чём-то во время секса.       Но Гуаньшань никогда не спрашивает, где Хэ Тянь пропадает и чем, в конце концов, занимается? Откуда шрамы? Почему такой усталый, будто вытраханный вид?       Где-то в половину второго ночи в дверь кто-то стучит. Рыжий не спит и подрывается с постели пулей. Уже через минуту на пороге номера стоит мажор с букетом роз.       — Ёбаный ты нахуй, — рыжий смотрит на цветы и на Тяня в уже привычном официальном костюме. В этот раз — серого цвета.       — С праздником, — мажор усмехается, протягивая букет.       — Ну пиздец, — рыжий не торопится его принять, смотрит прямо в глаза и думает, что вот, сейчас.       Но вместо вопросов Тянь швыряет цветы куда-то в стенку, и они сталкиваются друг с другом губами.       «Каждый раз, как в последний», — думает Гуаньшань, когда мажор подхватывает его под бёдра и несёт к кровати.       В этот раз у них целый траходром и можно не заботиться о громкости стонов: звукоизоляция в отеле отменная.       Рыжий целует, кусает и зажмуривается, когда тоже самое делают с ним. С одеждой всё просто — на нём только боксеры. А Тянь, кажется, наловчился из своего пафосного костюма выпрыгивать.       Они прижимаются друг к другу, дышат в унисон, абсолютно точно угадывают настроение и темп. Хорошо становится минуты через две. Ещё через пять рыжий кончает, и мажор быстро следует за ним. После первого раза — короткая передышка или перекур. Гуаньшань откатывается на соседнюю подушку и смотрит в потолок, пытаясь отдышаться.       Рыжий никому не даёт в зад, хотя претенденты, разумеется, были. Просто ему противно от мысли, что это сделает кто-то другой. Не он.       — Ты и гитару с собой взял? — вдруг подаёт голос Тянь.       Гуаньшань смотрит в угол комнаты на чёрный чехол, прислонённый к стене.       — Это ты подарил, — он действительно таскает её с собой, но пользуется очень редко.       — Сыграешь мне? Ту песню, которую ты сочинил.       Хэ Тянь не мог не слышать её, но почему-то просит о живом выступлении. Гуаньшань не отказывает, и, как есть, голый, берёт красный гибсон в руки. Усилок рядом, он быстро подключается и садится прямо на кровать.       Не смотреть на мажора очень сложно: тот без одежды и прямо-таки приковывает взгляд. Рыжий перебирает струны на пробу, поёт охрипшим голосом. О том, как бы он хотел его сломать, и как Тянь опустошает изнутри раз за разом.       В песне много метафор, которые можно расценить по-разному. Кто-то из фанатов усматривает диалог солиста с героином, кто-то толкует об алкоголизме и даже приводит параллели из жизни. Текст будоражит умы многих, но никто не знает, что на самом деле Гуаньшань сочинил её после их первой с Хэ Тянем ночи, озлобленный и уставший.       Тянь едва слышно аплодирует, когда Гуаньшань замолкает, а в голове всё вот-вот рванёт к чёртовой матери.       — Иди сюда, — зовёт мажор, и рыжий откладывает гитару на пол. Он просто не может ему отказывать.       Сплетенье тел и дыхание на двоих умиротворяют на время, но удовольствие, словно яд: от наслаждения по параболе к дикой боли. Гуаньшань отдаётся целиком, Тянь берёт, раз за разом, пока у обоих совсем не остаётся сил.       Это лучше алкоголя или наркотиков, но рыжему думается, что за подобные вещи рано или поздно придётся платить. Он совсем не хочет об этом думать. Каждая их встреча — как внезапный необитаемый остров посреди бескрайнего океана, о котором не знает никто.

«You won't ever get too far from me, I'll make damn sure that you can't ever leave»

      Они по очереди принимают душ. Рыжий застаёт мажора за рассматриванием коллекции алкоголя, который ребята оставили на журнальном столике. Он мрачно переводит взгляд на пепельницу, полную окурков и замечает остатки от забитого косяка.       Гуаньшань даже объяснять ничего не собирается и молча идёт в кровать. Мягкая перина принимает его в свои объятия, а для всего остального он слишком устал. Завтра.       Матрас прогибается под весом ещё одного тела. Внезапно Тянь слишком близко: его губы касаются кожи шеи под затылком. Он просовывает ладонь под рукой Гуаньшаня и накрывает его живот. Движение не такое, как во время секса: непривычно осторожное и робкое.       — Я не знаю, зачем прихожу к тебе снова и снова, — шепчет мажор, и у рыжего слетают последние остатки сна.       Он находит его ладонь, переплетает пальцы и подтягивает ко рту, целуя тыльную сторону. Хэ Тянь прижимается очень близко, учащенно дышит в затылок, будто собирается что-то сказать.       — Спокойной ночи, малыш, — долетает до рыжего, и он шумно вздыхает.       Хуёвые из сорок строители. Мост между ними разваливается, даже не соединившись.