Аминь

Панихида началась скромно. Обшарпанные и поблекшие от времени стены, древесные проплешины в ней, да и тоскливый, какой-то даже тщедушный воздух, что невидимыми тучами кружил вокруг здания, создавали все вместе в одночасье настроение совершенно безрадостное — именно такое, какое и полагается. Это старой церквушке удавалось с удивительной непосредственностью, не смотря на жаркий яркий день в конце августа. Диппер поежился: гнетущий звон колокола, далекое улюлюканье коз с дятлами и стук каблуков плосколицых гостей, диапазон эмоций которых был сравним разве что с такой же унылой древесиной здания, проходились моросью по его коже. Похороны не пробуждали в подростке страха, но дискомфорт — абсолютно. Дверь растворилась перед приглашенными, однако последние заходили внутрь настолько стремительно и равнодушно, словно хотели поскорее покончить с этой католической условностью. Скорбь играла на их лицах неестественностью, а тоска обрубалась неумелой лживой мимикой. Уже сидя на истертой, но крепкой скамье внутри широкой церкви, увериться в своих мысленных подметках Дипперу удалось окончательно. Видимо, приглашенные, которые больше походили на неудачно заглянувших прохожих в эпицентр смерти, видели в пересчете собственных пальцев занятие куда уж более интересное, чем речь священника. И Пайнс не понимал, да и не поймет, зачем, почему и что же это такое пнуло представленных людей двинуть на похороны выживших из ума стариков, что мешало им отказать зову позолоченных куполов и как называется вид той мартышки, хлопавшей тогда так отчетливо и громко своими тарелками в их головах. Однако, как ни странно, с одним фактом Диппер не согласиться не мог: монотонный голос батюшки, читавший молитву, умертвлял в подростке все остатки живого.        — … И сидит одесную Бога Отца Всемогущего, оттуда придет судить живых и мертвых. Верую в Духа Святого, Святую Вселенскую Церковь… — на одном дыхании проговаривал священник молитву, когда Диппер слышимо зевнул, отхватив попутно материнский шлепок по колену, —… святых общение, оставление грехов, воскресение плоти, жизнь вечную. Аминь. Щуплый и доживающий свою вековую службу священник закончил со второй и финальной молитвой, после чего вытянул перед собой на не согнутой руке крупные бусы. Примерно на том, кажется, моменте сон и сморил Диппера. Веки потяжелели, а взгляд то и дело скользил подальше от главного церемониального действа. Правда ведь: Пайнс не спал порядка суток, а синие глубокие мешки под его глазами — свидетельство тому факту, что этот опыт для подростка далеко не первый. Не спать — дело плевое. Особенно — когда привык, и вдвойне особенно — когда меры и выхода иного в поле зрения не наблюдается. И все же, при всем этом, причиной непочтительного юношеского поведения стал не измотанный организм, а его поразительная отзывчивость к желаниям хозяина. Диппер позволил тяжелым векам упасть на глаза, а воспоминаниям заглушить старческий голос. Психосоматический постулат в исполнении. Последний раз, когда Дипперу довелось увидеться с его дядями — их с Мэйбл пятнадцатое лето. Их бред, вспышки беспамятства и поведенческая деградация в капризного дошкольника тогда всего-навсего лишь заявили о своем начале. Диппер и Мэйбл редко виделись со стариками, они даже были дядями их всего-то двоюродными, именно теми самыми, про которых в большинстве семей забывают без оглядки. И все же дети скучали. Говоря простым и незамысловатым языком, пожилые старики представляли собой в паре умника и весельчака-заводилу. Иначе сказать, Диппер и Мэйбл, особенно если сравнивать со старшими, являлись их миниатюрой, дети это чувствовали и сами, а потому старики импонировали им вдвойне. Интерес к жизням друг друга возрастал: Форд чувствовал глубокую участливость младшего Пайнса во всех доводах и теориях, что он осторожно высказывал, а Стэн вновь учился радоваться мелочам, возвратился к забытому задору и шуткам, найдя родную душу, старого себя в жизнерадостности Мэйбл. Оба хотели передать знания и опыт детям, а те же в свою очередь до мурашек получали удовольствие от простого и непритязательного общения с дядями, что непривычно не отягащало Пайнсов лишним давлением. Вот она, ирония — самые далекие люди оказываются ближе матери, отца и даже Бога. И, скорее всего, то, что подростки так и не застали момент, когда сумасшествие свело их дядей в могилу, — наилучший расклад событий. Диппер тосковал, одиноко, «под шумок» и почти незаметно, и ему не нужно подначивать никакому священному воспеванию и никакой молитве, чтобы как-то оправдать свою скорбь.

***

       — Что же, вот и добрались. Радостная свиристель дятлов, сдавленный визг тормоза машины и душное пекло в одно мгновение вспыхнули ясным воспоминанием, стоило Пайнсу вновь столкнуться с ними наяву. Горло отчетливо сушило после недолгого сна, а на щеке отпечатался след от жгучего стекла. Подросток протер запястьем по покрасневшей скуле, вяло выползая на дымящийся под солнечным гнетом асфальт. Но даже жара не пробуждала в нем особого желания шевелить конечностями чуть активнее и живее, а потому застегнутая изношенная кофта на худом теле смотрелась в таких условиях почти парадоксом. Хижина. Кажется, двухнедельное отсутствие в ней жильцов ни на йоту не сказались на здании. Старая, местами обшарпанная, чуть поросшая мхом, но крепкая и основательная — она являла собой наглядное олицетворение художественной красоты. Родители подталкивают, давая словесный подзатыльник Дипперу за рассеянность и нерасторопность, и тот таки смог, может и с Божьей помощью, заволочь неподъемный груз на колесиках в жилище.

***

Мэйбл уезжать не хотела. Но она была вынуждена смиренно помалкивать, понимая, что вариантов особо нет, а помочь брату даже она не в силах. Не смотря на гнетущую и осмысленную тишину, сложившуюся тогда в обстановке, гортань Мэйбл драли кошки обиды. Кровоподтеки, синяки, ссадины и гематомы складывались на теле мальчишки в привычное для вида каждого созвездие. Драка являлась нормой и неотъемлемой частью школьной и никудышной жизни подростка, хотя сама драка — понятие все же чрезмерно обоюдное для всей ситуации. Не иначе, как многократные избиения и издевательства, однако такую формулировку происходящего уже гораздо меньше хочется ставить под ярлык нормы добросовестным родителям, так ведь?

***

Диппер двинул бровью, просмотрев пыльные и не убранные закрома хижины. Потоптался на пороге неглубокой гостиной, взглядом прошелся по снежинкам пыли, парящим на свету в кухне и принялся морально готовиться к долгой уборке. Одно только слово отторгалось всем мальчишичьем нутром, потому ноги Диппера понесли его к чердаку. Он всегда воспринимался Пайнсом как собственная неприступная ни для одной твари обитель. И как он и ожидал, даже поросшее мхом изголовье кровати вкупе с плотной паутиной по углам не в силах очернить весь уют чердака. Половица на пороге противно визгнула, и Диппер прошелся по периметру комнаты. Следы, оставляемые кедами подростка, и лавирующие в воздухи хлопья грязи однозначно заставляют осознать — сюда давно никто не поднимался. Почему? Вариант того, что дяди могли свалить восвояси в долгосрочное плавание на самодельной палубе, а, иначе сказать, — отправиться в отпуск, а потом приехали и уделили себе месяцок болезни и мирного умирания на диване звучит из ряда вон. Скучали ли они вообще? Могли ли они по этой причине, не считая их самочувствия, даже двери их с Мэйбл чердака не касаться? К ночи семья распаковала из коробок стандартный набор первой необходимости: матрацы, постельное, средства гигиены и две пары вакуумных сэндвичей — желудки, как минимум, родителей разрывались от острого голода, работы было действительно много, уборка измотает любого. Диппер же ужином предпочел пренебречь, сославшись на усталость и резко охвативший сон. Это ведь и ложью не являлось как таковой, сонливость и правда присутствовала, в чем юноше поспособствовала усердная терка от потолка до пола кафеля ванной комнаты. Пайнс поднялся в уже полуожившую комнату, закрыл на затворку дверь, и почувствовал, как его тело мгновенно окатило бетонной смесью, а стопы под ее тяжестью приросли к дощатому полу. Мэйбл осталась внизу, и только находясь наедине с самим собой Диппер почувствовал, насколько сильно сдавливала его изнутри нещадящая усталость. И нещадящая совершенно оправданно — казалось, эта изнуряющая его сознание и тело патока уже заменила ему кровь в организме. Текла с каждым днем, прокладывая тропы от головы ко всем конечностям парня, и прижилась тихо и плавно. Диппер не помнил, в какой момент он начал себя чувствовать так. За окном пролетело, громко гаркнув, черное пятно, и Пайнс поднял голову. Уже ночь. И точно как по щелчку, в горле у парня страшно засушило, а глаз задергался нервным тиком. Потянулся, похлопал пару раз по карману — и пальцы нащупали таки заветную практически полностью пустую коробочку. Расслабленно выдохнув, Пайнс приподнялся. На сегодня хватить должно. Диппер знал — к нему заходить не станут. Он нащупал в рюкзаке зажигалку, пару раз для проверки проклацал на кнопку включения и шустро юркнул в приоткрытое окно, весь освещенный желтой луной. Он даже оглянулся, поддавшись своей мнительности, но, как и ожидалось, столкнулся с «ничем». Тени матери и отца застыли статуей в окне светлой столовой. Телефон показал сорок семь минут двенадцатого. Ну и прекрасно. Пайнс неспешно пошагал в глухую тьму. Иссиня-черный лес манил и влек парня ночным одиночеством и горечью. Тогда в этом темном, непроглядном мареве и вовсе исчезли все звуки. Птицы, мелкая живность, даже хруст ветвей: все срослось в молчаливое нечто. Казалось, зайдя в эту обитель, Пайнс и стал его единственным источником шума. В толще деревьев темнота каким-то образом чернела все больше, и поскольку Дипперу не посчастливилось родиться собой и испоганить свой единственный шанс на здоровое зрение — он носил линзы. Ему ничего не оставалось, кроме как принять и вступать в эту заросшую тьму, привыкнуть к ней и начать видеть в ней свет и дорогу. Люди адаптируются ко всему. Как бы тягостно и беспомощно не было положение вещей в их жизнях. Паутиновые щели, вымеренные точно и искусно, проводили сквозь себя лунные дороги, позволяя им опасть на землю. Трава бликовала тусклым золотым светом, и Пайнс, словно по чьему-то зову, поднял взгляд. Тело, как по приказу, окутал холод. Лес от и до фонил мистичностью ночи, кружил и облизывал все, что хоть на каплю касалось Диппера, да все звал и звал в самое недро — черноту. Парень шагнул глубже, затем еще и еще, чувствуя щекотку непротоптанной ягоды. Сгусток этой громкой темноты предстал Пайнсу, на удивление, ярким и четким. Ее он видел абсолютно и без усилий, при всем при том, что тьма эта каким-то образом в себе содержала все и ничего одновременно. Силуэтные вакоры неподвижными пятнами уставились на Диппера с интересом. Казалось, до его ушей даже доносились их немые вопросы. Пайнс остановился. Чернота забирала в свои чертоги, тянув бесконечно ко дну, всю траву, белые одуванчики да опавшие ветви. Дальше дорога не вела. Таково, подумал Диппер, сердце леса. Огонек вспыхнул в тонких ладонях, и дым прогарцевал к небу, сливаясь с серыми облаками. Диппер присел на сухую траву, на которую, казалось, даже жуки не решались лишний раз бросить взгляд — растет под наклоном, не крутым, но исчезающим в этой черноте и неизведанным до какого-то уже животного страха. Береженного и Бог бережет. У Диппера, однако, и с тем же чувством страха были проблемы. Затянувшись, он медленно и благоговейно выдохнул белое мутное пятно, почувствовав себя на своем месте впервые за долгое время. Дым окольцовывал своим исчезающим холодом и прозрачностью корявые ветви, все быстрее и неизбежнее проваливаясь в ночь. Диппер оглянулся, рассматривая лесную обитель в полумраке. Из брошенной пачки рядом он уже достал вторую сигарету, когда понял, что не застал момент, в который прежняя успела истлеть. Фильтр на губах — горько. Диппер прислушался и прикрыл веки. Здесь непривычно для парня тишина не пыталась раздавить Пайнса и отобрать весь оставшийся запас кислорода в горле. Он не знал, как должен себя ощущать, но окунувшись в такое безмятежное спокойствие, решил, что чувство такое ему по нраву. Одновременно, подумал Диппер, тишину эту, совершенное неживое молчание природы, можно было пронять всем телом, как если бы она была осязаемой, но и вместе с тем не существовала. Растворялась бы, только захочешь ты прикоснуться к ее естеству. Тишина была, но и та безустанно молчала, сливаясь с вечной тьмой. Все замерло. Диппер подумал и укрепился тут же в этой пойманной мысли — в этом лесу возможно все и ничего. И его такой расклад устраивал более чем. Пошла третья — время к часу. Диппер зажмурился от недосыпа, но тут же повел и размял плечи, рухнув наземь, как разморенный на солнцепеке кот. И всего на минуту напряжение в веках и ресницах перестало проглядываться, как с эхом отразился от древесных стволов треск. И второй. Треск! Чувствуя, как губы жжет подбирающийся к ним горящий табак, Диппер резко вскочил. Он не один.