Аминь

      — Эй! Ну-ка брось, — в тени деревьев разразился звонкий женский голос. Пайнс знал, чей он. Ночная гостья, представленная одним монотонным черным пятном, стремительно приблизилась к Дипперу и юрким движением выхватила из его рук сигарету. Выбросив предмет, девушка присела рядом с парнем. Пепельный огонек мигом затух, и Диппер с раздражением взглянул на освещенное лунным светом лицо.       — Мэйбл. Ночь возникла тихо и незаметно. Проникала в окна, в проемы и трещины, пыталась, как будто, забрать в свои путы весь свет, без остатка. А свет все горел, да с ночью, ей назло, загорался еще с большею силой. Ей в противовес. И тогда Мэйбл взглянула по ту сторону стекла. Темно. Она засиделась. Мэйбл пожелала родителям доброй ночи. Она не могла этого не сделать, уже даже в виду выстроенного собственноручно автоматизма. И кивнув с кроткой улыбкой дочери, оба взрослых беспристрастно отправились в спальные потемки, в то время как Мэйбл — на чердак. В последнее время Диппера в жизни Мэйбл становилось все меньше. Он стал походить на тень: при свете дня сторонился солнечных лучей, а с ночью и вовсе затаивался незримый во тьме. Утрировано? Возможно. Но тоска по брату взращивалась со скоростью, соизмеримой с тем, каким далеким он становился. Она всегда жила с Диппером под одной крышей. И как-то докатилось это, непонятно, до одного оглушающего осознания: Мэйбл скучала. И когда она поняла это, стало еще паршивее. Открыла дверь. Старые доски шепотом проскрипнули, представляя ей пустую комнату. Ни зажженых ламп, ни тепла, ни единого шороха. Голая постель. Даже наволочка не покинула переносной коробки. Пусто. Мэйбл никогда не нравились такие тайные уходы брата в самый эпицентр темного времени суток. Молча, под шумок, по-лисьи. И так громко каждый раз для нее. Сердце тоскливо завыло. До привычки. Внезапно что-то вспыхнуло в окне. Вдалеке, неподалеку от колышущегося полесья. Не будь Мэйбл там, на верхнем этаже захудалой хижины, она бы и не заметила. В том числе и из-за того, что именно здесь окно было, к удаче, начисто протерто от пятен и пыли. Мэйбл подошла и пригляделась, прищурившись. Пара секунд — и огонек померк, словно и не было того. Зажигалка. Девушка выдохнула, наблюдая приноровившимся взором за удаляющимися в еловую глубь кудряшками. Диппер и раньше неоднократно покидал втихую это жилище. Мэйбл знала схему. Приоткрыла окно — крыша под ним послужила отличной опорой. Дальше все просто, недаром они брат с сестрой. Оба привыкли. Один — сбегать, другая — догонять. Машинально, ловко, быстро. Минута — и Мэйбл на земле. На влажной, местами поросшей полевыми цветками, и прекрасно глушащей любой шум. Теперь она, разумеется, не позволяла себе и опавшего листика с лесного дерева пропустить. Мэйбл шла стремительно, но скрытно в достаточной мере, подмечая в процессе, насколько же мокрые следы оставляет трава на ее лодыжках. И когда успела она намокнуть? Пожалуй, все они заработались. Август, а погода уже не брезгует побить последние летние будни своей непредсказуемостью. Мэйбл грустно фыркнула, ускоряя шаг.       — Зачем пришла? Сидели оба плечом к плечу, упершись взглядом в пустоту.       — Изо рта твоего сигареты повынимать, — нарочито серьезным голосом ответила Мэйбл, тут же, как бы в шутку, толкнув своим плечом плечо брата. Диппер слегка вздрогнул телом от неожиданности, но тут же успокоился и застыл, как и раньше. Тактильная память уколола забытым, но крайне-крайне приятным чувством. Тело помнило это тепло. И на душе как будто становилось от этого спокойнее. Мэйбл проследила боковым зрением за такой реакцией брата и не стала отстраняться. Им обоим нужно было это. Для Мэйбл любовь Диппера — яркое пятно в веренице; некий узел в цепочке многих и многих людей, их тепла и чувств, в который, так или иначе, Мэйбл упрется, как не вертись. Для Диппера же — единственная криница, не закрытая крышей и хлещущая теплыми нужными чувствами через край. Криница воспоминаний с единственно близким и любимым человеком. И единственный же источник этой любви. Другие колодцы он заколотил собственноручно. Обрубил доступ. И ему было хорошо. Им двоим было. Мэйбл положила голову на плечо рядом. Они оба не роняли ни единого слова или даже звука. Лишь наслаждались этим молчанием, поделенным на двоих. Мир вокруг померк, и они чувствовали как исчезают за ним следом. Мэйбл ощущала некой вибрацией, протекающей вдоль по рукам обоих, от плеч до кончиков пальцев, как мерно бьется сердце брата. Ладони Диппера — ледники. И Мэйбл накрывала его руку своей, пытаясь словно встроить в его тело забытое тепло и жизнь. Пытаясь согреть. Однако, слушая плавное дыхание и сердцебиение парня, Пайнс отметала подальше свои беспокойные мысли. Воспоминания накрывали волной — им вновь, будто бы, по десять. Дети, переживающие заботы, переживающие тревоги и тяготы со всей имеющейся тогда уверенностью. Вдвоем им всегда было лучше, чем порознь. Что изменилось? Пожалуй, лишь их любовь, все же, так и продолжила прогреваться, не взятая холодом перемен. Спустя какое-то время тишина, вписавшаяся в шорохи леса, словно влитая, прервалась уставшим голосом:       — Я скучаю.       — Я тоже, — Диппер скопировал усталь в голосе сестры. Никто из Пайнсов не поворачивал головы и не двигал ни единой частью тела. Мэйбл выглядела неестественно для самой себя, если бы спросили любого, кто с ней знаком. Но Диппер знал ее. Сейчас нет места маскам. И в этот раз, спустя пару минут, тишину внезапно нарушил уже голос парня:       — Мэйбл...       — Да?       — Помнишь, мы играли в этом лесу в ловлю жуков, — Диппер произносил слова расслабленно и тихо, тембром, далеким от этого места, — и ты проглотила одного. Маленького. Мэйбл поперхнулась.       — Дурак! — возмущенно воскликнула Мэйбл, резко развернувшись к Дипперу, будто бы была глубоко оскорблена, — я потом его выплюнула!       — Или его половину. Мэйбл хмыкнула, насупившись и сдвинув в нарочитом напряжении брови. Она не ожидала такого рьяного порыва к ностальгии у брата, но сердилась ли она — нет. Ни капли. Почти сразу перестав отыгрывать, она улыбнулась Дипперу.       — Но я победила. И Диппер так же глянул на Мэйбл, попытавшись продублировать улыбку. Он приподнял уголки своих губ — смесь честности и неизменной изнуренности. Даже в такой момент его улыбка не была той улыбкой, что обычно мелькает на лице нормального человека.       — Как и всегда, — шепотом и об очевидном, словно говорил о законах мироустройства. Мэйбл видела эту улыбку однажды. Пожалуй, даже пару раз. И никогда она не внушала и грамма доверия. Она слишком любила Диппера, чтобы при случае не накладывать на себя его выдавленные эмоции, вымученный смех или ту же фальшивую улыбку, переживая собственной шкурой всю их печаль. Она очень не хотела переезжать. Она очень сильно не хотела менять школу. И она в совершенстве ежедневно топила себя очень и очень глубоко в болоте собственной вины.       — Прости, — спустя долгую паузу проговорила Мэйбл сиплым и сдавленным голосом, тут же зажмурившись, как если бы старалась избавиться от приступа головной боли. Сестра, как и прежде, рухнула обратно брату на плечо, крепко вцепившись ему в руку. Диппер молчал. Пригладил длинные волосы, облокотившись щекой о растрепанную макушку, наматывал их кончики себе на пальцы да продолжал делиться с сестрой въевшимся намертво под кожу морозом. По какой-то причине качество волос Диппера уступало его сестры. Небрежные и лохматые, но манящие своей постоянной нежностью. Мягко и тепло. Может, и руки когда-нибудь согреются. Так они и молчали. Ответа, как и какой-либо реакции, со стороны Диппера не последовало — попросту смысла не наблюдалось. Любые слова, произнесенные Пайнсом, отскочат от сестры, словно та — прочная стена. Не достучаться. Он не мог ей помочь ровно так же, как и она не могла когда-то помочь Дипперу. И в это отсутствие надежды верилось, пожалуй, существенно проще даже Божьей первозданности.

***

Утро задавило и утянуло в неизвестность ночь, желтый свет сменился оранжевым, потом вновь облачаясь в белый. Луна уступила солнцу. И оно привело с собой под руку красочный и яркий рассвет, почти такой же, как и оно само. Жара сменила холод. И Диппер готов был поклясться — скоро она в действительности его задушит, и на этот раз намертво. Домой добрались Пайнсы без проблем, как и без лишних разговоров. Глубокая ночь сморила обоих: Мэйбл зевала на каждом суку, в то время как Диппер лишь ощущал тяжесть на веках чуть более четко и резко обычного. И, возможно, это последствия беседы с сестрой, а, может, прогулки перед сном и правда так хорошо воздействуют на организм, но Диппера вырубило. Три часа ночи — оба спят по своим постелям, не позволяя догнать их даже Морфею. Эти шесть часов временного ухода от жизни показались парню неподдельной сказкой. Только конец ощущался не сладко. Диппер разомкнул веки рано. Пожалуй, чересчур. И все же парень подождал, пока сестра не проснулась, сделав вид, что выспался тоже. Хотелось начать день хорошо. Дел было и в самом деле по горло, и Диппер искренне порадовался своей вчерашней уборке. Потому что, согласуясь мысленно со списком обязанностей в голове, Пайнс ощущал не желание застрелиться на месте, а всего-навсего — вялую изможденность. Невидимая хватка ослабла на горле, и Диппер принялся за оставшуюся часть изничтожения пыли и мха. Усталость настигала с той же скоростью и незаметностью, что и полдень. Полы во всех комнатах хижины блестели солнечными бликами, позволяя мебели отражаться от чистой поверхности. Стены так же благоухали свежестью, в то время как все шторы с коврами — чистящими средствами. Труды были оправданы, а все вещи распакованы из коробок и сумок. По крайне мере, Диппера — точно. Он не таил в себе пристрастия к хранению кучи ненужного барахла или, тем более, его коллекционированию. Как и не владел пристрастием к какому-либо хобби. Прямая противоположность сестры, забавно даже. Некоторые ее вещи так и пролеживали углы чемодана. Завтрак, к слову, Пайнсы благополучно проспали. Точнее, та группа Пайнсов, что вернулась домой во второй половине ночи. Ну, а честно — лишь Мэйбл. Диппер просто им пренебрег. И услышав звонкий, подобно сестринскому, голос матери, эхом пронесшийся по этажам и звавший на обед, Диппера настигло осознание того, что он и вовсе не помнит, когда ел в последний раз. В какой-то момент пустота в желудке перестала настаивать на утолении голода, вызывая лишь пищевое отторгание. Диппер спустился. В проходе стояла Мэйбл, ковыряя взглядом потолок, и тут же повернулась в сторону брата, стоило тому с ней поравняться. Словно чтобы убедиться в чем-то, она ждала его и, завидев, кивнула в сторону столовой. И кухней, собственно, по совместительству. Они прошли внутрь, уже с дверного проема дивясь стараниям матери к обиходу данного пространства. Кухонная утварь была расставлена и развешана, в то время как даже цветок уже украшал подоконник. Светло и уютно. Куча вещей, посуды и прочей мелочи заполняли собой пространство, успокаивая. Диппер любил, когда не пусто. Пустоты ему хватало и в своем сердце. И особое внимание было уделено иконам с рамками, отсвечивающими золотом. Казалось, их строгому порядку, в котором они были развешаны и понаставлены по разным местам, мать уделила свое внимание с большей мерой и перфекционизмом. Даже с трепетностью. Диппер с Мэйбл сели за стол. Какое-то время мать еще мельтешила за их спинами, звеня серебром, и когда возле тарелок Пайнсов плавно опустились столовые приборы, шум стих. Мать так же села за стол. Тишина начала прорезать неприятнее проведенной по дну тарелки вилки. Она прессовала своим давлением, выталкивая из головы всякие мысли, если они до этого и присутствовали. Воздух потяжелел, а ушами то и дело хотелось зацепиться за любой возможный звук. Канун августовского дня. И было тихо до нервного тика. Но и к этому Диппер привык, да привык до боли, что, хоть и в прошлом, но изрядно колола собой по нутру парня. Спазмы в какой-то период жизни перестали стискивать его голову. Он запихнул их по дальним закоулкам своей отзывчивости, что и позволяло ему пребывать в видимой невозмутимости. Диппер — маска. Приросшая к лицу с корнями. Все сидящие за столом и к еде не притронулись. Сидели неподвижно и смирно, сложив покорно ручки на коленки, словно ожидая чего-то. Или кого-то, очевидно. С коридора послышались спешные и громоздкие шаги.       — Работа, — сухо осведомил глухой голос вошедшего. Отец в две секунды оказался по левую руку матери, садясь к остальным членам семьи за накрытый стол. Больше машинально, чем намеренно, глава семьи поправил галстук, подняв взгляд перед собой. По центру — красивое плоское блюдце с источающим густой пар пирогом. Кажется, его называли лазаньей. Возле нее на тарелке поменьше стояла разнообразная фруктовая нарезка, а по четырем стаканам семьи была разлита вода. Запахи смешивались между собой в необъяснимое и контрастное нечто. Сладкий фруктовый вместе с мясным и даже сливочным. Мэйбл ощущала в нем радугу, Диппер же — грязь. Но рот все же ожидаемо заволокла слюна. Все члены семьи шаблонно взялись за руки, словно был сценарий, которому они следовали, и искоса поглядывали на Диппера. Его ладони так и не оторвались от мягкого сиденья по обе стороны бедер. Сестра смотрела на брата с немой просьбой, нервно искусывая губы, а мать в тот же момент — с ясным упреком.       — Неужели нельзя хотя бы в этот день…       — Оставь его. — Грубость в голосе отца резко прервала слова матери и зазвенела с треском по слуховым каналам. Отец не повышал тона, но ненависть в сказанном им оглушала сама по себе. И мать, согласная с ним, закатила глаза. Диппер же повторил ее действие моментально, будучи, напротив, несогласным. Привычка. Его бесила эта бессмысленность их жизненного цикла, раздражала такая ежедневная мантра, не существовать в которой было попросту невозможно. Ровно так же, как и жить в ней. Диппер противился. Поддакивал своей гордости, одновременно отгораживаясь от застоялого ощущения тошноты где-то на дне сердца, да и, за одно, от всей семьи часом. Тупая безнадега. И безнадежной была именно, думал Диппер, эта слепая вера во что-то или кого-то. На Бога надейся, а сам не плошай, ха. И рассмеялся бы, и поплакал, да он, вероятнее, промолчит. Родители, будучи все еще на взводе, начали заученно и в унисон:       — Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости Твоей вкушать мы будем, — Мэйбл повторяла за ними, но более тихим, даже неживым голосом, будто бы стесняясь, — и даруй, чтобы все люди имели хлеб насущный… Диппер резко поднялся. Молитва оборвалась. Вместе с голосами стих и ветер за окном. Казалось, что даже с улицы можно было уловить звук хрустящих костей в мужской ладони, которую сжимала мать. Она обернулась на сына, охваченная пугающим жаром. Ситуация не была для нее удивлением, как и волны накатывающей на нее злости.       — Сядь.       — Я не голоден.       — Сядь, я сказала! — Женщина вынужденно прикрикнула на сына, в беспомощности ударив по поверхности стола ладонью. — Не встанешь из-за стола, пока не поешь. Диппер еле заметно опирался кончиками пальцев о край стола. Когда он встал, в глазах потемнело мгновенно, застилая чернотой всю кухню. Парень сослался сперва на позолоченный отблеск крестов на родительских шеях, что противно слепил при каждом взгляде на них, но почти сразу догнал очевидную мысль — давление. С ним у парня случались проблемы по раз десять на дню. Волновало ли его это? Диппер, устало опустив веки и как бы примиряясь с неизбежность, сел. Отец, сглатывая застрявший в горле ком и прокашливаясь, продолжил, ведя за собой и пару других голосов:       — …Просим Тебя через Христа, Господа нашего, — впопыхах отец договаривал молитву, плавно выдыхая в конце, как вдруг замолчал опять. До смешного просто. Напряжение стянувшегося в легких кислорода душило серьезнее жгутов. И Диппер сам же прерывал собственные вздохи, продаваясь этому удушью. Быть может, оно бы все упростило. Он надеялся на это. Тогда и тошнота, вероятно, отступит. Щека парня заметно округлилась, а его порция пасты исчезла на половину. Стукнув громко вилкой по тарелке и выпивая залпом весь стакан воды, Диппер быстро проглотил горячую пищу. Со звуком и дернувшимся кадыком. Внутренние ожоги отрезвили болью, и Пайнс встал, стиснув челюсть.       — Я наелся. Аминь, — выдавил из себя Диппер последнее слово, позволяя тому, как ножом по стеклу, протрещать в замершем пространстве. И ушел в задержавшейся непривычно тишине. Неожиданно, но, в общем, плевать. Одинокий скрип входной двери отозвался единственным шумом в доме — Диппер покинул хижину.