Костяника

страшно думать, что кто-то не я будет дышать волосами цвета ржи, целовать тебя в мягкие губы что как яркий рубин ни больше, ни меньше — но я был жив, пока ты меня любил... Аня Захарова

      Это случилось двадцать седьмого августа. Накануне Костик долго бродил бесцельно с Германом по лесу. Они встретились вечером и просто шли и шли, вначале по дороге, потом по пролеску, все сильнее углубляясь в лес и гущу. Смеркалось, Герман пинал ботинком поганки, а Костик хотел найти старый овраг, где когда-то в детстве зарыл банку с солдатиками — он сделал тогда это один, без Кольки, хотел, чтобы потом они вместе будто случайно нашли ее металлоискателем, но потом забыл.       Листва шуршала речным потоком над головой, было тихо. Опускалась ночь. Так и не найдя нужное место, они повернули обратно, но сбились с пути и мерзло блуждали по лесу, скрывая друг от друга беспокойство, до тех пор, пока не вышли к краю трассы и уже там только облегченно выдохнули. Заблудиться пусть и в неопасном лесу и причинить беспокойство родным не хотелось.       Костя вернулся домой заполночь, усталый и голодный. Бабушка уже спала, и он не стал тревожить ее шумом с кухни, выпил морс и, раздевшись, завалился спать внизу, в холодке. Ничто так не наливает ноги свинцом, а голову беспамятством, как утомительное брожение в темном лесу. Снилось ему тоже что-то, связанное с блужданием среди деревьев. Он шел мимо стволов, и ветки хлестали его по лицу, корни мешали ступать по земле, листва под ногами тут же жухла и рассыпалась. Он не мог найти выход из этого будто зачарованного леса, не мог выйти к свету и, как часто бывает во сне, видел себя будто со стороны. На его голове покоился венок из старых увядших роз — черные сухие бутоны и голые стебли без шипов и листьев. Ему было страшно, он потерялся, но не мог кричать, не мог позвать на помощь — он точно знал, что некого...       Реальность рывками врывалась в сновидение, в сознание. Вначале бабушкины шаги, телевизор, чуть позже щелчок отворяющегося окна в комнате. Он перевернулся набок и снова уснул, в комнату повеяло свежим воздухом, и кошмар отступил, спрятался под подушкой. Мелькали всполохи солнца под веками, и слышался скрип. Ресницы Кости дрогнули. Так скрипят его качели обычно, странно... Не бабушка же качается?! Он открыл глаза, широко зевая потряс головой, прогоняя остатки сонливости. Нет, ему не мерещится, скрипят его качели, этот дрязг такой характерный. Легкое удивление, и взгляд его заскользил бездумно по комнате — одежда на полу, на столе недопитый морс, ставни распахнуты, от холодного ветерка маленький тюль взлетает над полом, и на подоконнике стоит стаканчик... с ягодами.       Сердце у Кости пропустило удар, встало комом в горле, он дернулся и упал с грохотом с кровати, путаясь в одеяле, вскочил и метнулся к окну, и сердце дурное, безумное колотилось так сильно, что сводило спазмами мышцы. Он чуть не вырвал с карниза занавеску, опрокинул ягоды, и они рассыпались по подоконнику и полу. На качелях сидел Колька! В шортах до колен цвета хаки и черной футболке, он несильно раскачивался и смотрел куда-то вдаль за забор. Костик вскрикнул, дернулся и ударился коленкой об стену, толкнул окно, распахивая его шире, и одним прыжком взобрался на подоконник, вылетел наружу, помяв всю бабушкину клумбу внизу, вывихнул себе, похоже, лодыжку и побежал. Колька оглянулся на этот грохот и, спрыгнув тут же с качелей, встал раскидывая руки. Всего пять-семь метров, не больше, но Костька несся как сумасшедший, влетел в распахнутые объятья, вскарабкался ногами, оплел собой, втиснулся намертво и уткнулся, схваченный крепко, прижатый всем телом, он ткнулся носом в шею Коли, в его плечо, в щеку и тараторил:       — Как ты? Когда ты... Ты... Когда... Где ты был? Я так... Ну же! Ну говори, ну же...       Коля чуть отстранился, но не снял его с себя, заулыбался в ответ белозубой яркой улыбкой на смуглом обгоревшем лице.       — Ягодкин! Ну ты каланча! Задушишь... — смеялся он и сжал его сильнее, вдавил в себя. — Я два дня уже тут, мать не отпускала от себя, обревела всего, — он опустил Костика на землю, но тот не отпускал его из рук, смотрел в синие, словно чуть выцветшие глаза и не верил, не мог вдохнуть, не мог слова произнести. — Сегодня только вот отпустила, — продолжал Колька. — Я сразу утром к тебе и пошел...       — Со мной теперь? — еле процедил Костик, ощупывая Колькины руки и плечи, будто и впрямь сомневался, что тот настоящий.       — С тобой, с тобой, — мягко улыбнулся тот. — Иди только оденься, — боднул он его лбом в лоб, и Костик, очнувшись, понял, что выбежал, вывалился из окна как был, в одних оранжевых боксерах, и стоит теперь посреди сада почти голый, прижимаясь к другу всем телом. Он окинул сам себя взглядом и рассмеялся, так, словно лопнула внутри струна, свернулась пружиной и выпустила радость, счастье, колокольчики, бабочек, все разом зазвенело в этом смехе.       — Стой тут, — дергано сказал он и метнулся было к дому, но остановился на полдороге, вернулся обратно, взял Кольку за плечи и потряс. — Тут вот стой, понял? Вот прямо тут! — повторил он и понесся в дом, сбивая по дороге садовые фигурки, ведра, ступеньки, тапочки, все к чертям посносил. Бабушка на веранде пила чай и, увидев его, расхохоталась теплым своим грудным смехом,       — Ну слава тебе Господи, дождался! — сказала она и даже спрашивать не стала, когда Костик вернется и будет ли есть.       Когда первая буря улеглась, и Костик вволю натискал Кольку, наобнимал его, обматерил, разревелся как корова, потом орал и гонял того палкой по огороду под неуемный ржач и визги самого гоняемого, когда нашипелся и даже попытался отлупить друга хорошенько, они пошли к тете Оле и ужинали с ее причитаниями и тихими всхлипами и облегченными вздохами дяди Сергея. Когда они уже успокоились все, и ребят наконец отпустили теперь уже действительно побыть вдвоем, они сели в Колькину машину и поехали к реке, не сговариваясь срулили в то самое место на противоположном берегу и, не выходя из машины, с выключенным светом и радио, развернулись друг к другу в тишине салона.       — Рассказывай, — выдохнул Костик и вдруг понял, что, наверное, толком и не хочет ничего знать, не хочет ничего слышать и ни о чем думать. Все уже здесь, все важное уже произошло, и это главное.       — Да нечего особо рассказывать, — усмехнулся Коля и так знакомо запустил руку в волосы. — Сидели как болванчики то в одном месте, то в другом. Ну правда, скукота. Ничего страшного и уж тем более героического, даже обидно, — улыбнулся он. — Гоняли нас, как баранов, от одного объекта к другому, что-то мы охраняли иногда, кого-то перевозили, иногда искали кого-то, потели как свиньи, вот и все подвиги. Развели секретность, будто своим же не доверяют, но сделать ничего нельзя было, взбрыкнешь, пожалуешься и привет, трибунал, или еще чего веселого. Я сам там на говно изошел весь, как подумаю о матери, о деде, о тебе... Пиздец, думаю, похоронили уже, наверное! Все ж молчат, да и спросить-то некого, что да как. От приказа до приказа. Командир мелькнет каской, и все дела, — он выдохнул и пробежался взглядом по Костику. — Нечего рассказывать, Кость, правда. Пекло там, люди испуганные в основном, постреливали время от времени, но мы далеко от настоящих боев были, все в городе, в основном, в расположении. Выходили иногда к местным, но там все строго у них... да и с языком у меня... В общем, скука, — он потряс головой, на шее звякнули жетоны. — Но теперь все, отвоевался. Я там много чего думал, времени вагон было поразмыслить. Не хочу я себе такого, чужбина вся эта, горе чужое, и ты как идиот, ни то ни се, не друг, не враг, зачем там, почему, кому помогаешь? Никакой ясности, никакой цели. Я не так все себе представлял. Думал про долг, про честь офицерскую... ну, ты знаешь. А на деле это все далеко от реальности, брат, так далеко. Много чего там говорили и про службу, и про все. Я решил, что не мое это.       Костик слушал затаив дыхание, смотрел во все глаза, смотрел на знакомый профиль, знакомый и изменившийся одновременно. Складка у губ, уголки глаз опущены, как у щенка, руки перекачанные, ладони загрубевшие и кожа вся такая, будто выдубленная, шершавая, шрам теперь не только у виска, но и на шее, свежий почти рубец, багровый, и весь он, Колька, совсем уже и не Колька, не тот парнишка с ямочками и бритым затылком. Мужчина, сильный, дурманящий, мощный, словно окутанный взрослостью ранней, вынужденной, новым духом, покровом того, что принято называть «настоящим мужиком». Костик потупился. Сравнение с ним самим было горьким. Он-то, он-то что?! Дурак, сопляк, истерик, дармоед. Стало тоскливо от себя и захотелось еще глубже в кокон Кольки, в его силу, в его воздух, в него...       — Сергей мне место предложил у себя на заводе. Подучит малость. Говорит, что я свой, честный типа, опытный уже и сдюжу. Вроде какой-то цех маленький под мою руку и руководство. — усмехнулся он. — Поглядим, конечно, но для начала неплохо. И я ж денег заработал. Мать все, что мне переводили, ни рубля не потратила, хоть я и просил себе все оставлять, но нет, сберегла. Да Сергей хочет назначить мне незаслуженно пока хорошую зарплату. Хватит на взнос первый и на первое время вообще. Я квартиру, Кось, хочу купить в городе, — широко улыбнулся он и подмигнул. — Питерский стану, — хохотнул он. — Что скажешь?       Костику нечего было сказать, он медленно уплывал в синеву глаз напротив, в уверенные слова, в гордость за твердые решения родного человека, в его цельность. Что он мог сказать?       — Ты-то как? — не дождавшись ответа, спросил Коля, протянул свою натруженную руку и убрал с лица Костика выбившуюся прядь волос. Тот улыбнулся и, поборов желание вцепиться в эту ладонь и целовать ее до утра, затихая в блаженстве и долгожданном покое, качнул головой.       — Да никак. Так же. Сейчас в академке. Живу дома у родителей, болты пинаю, — скривился он, и накатило жаркой волной стыда и обиды. Не таким он хотел быть в глазах Коли, не таким совсем, но как уж вышло...       — Отдыхаешь? — тактично уточнил тот и раскрыл дверь машины. — Купнемся? — игриво спросил он, уже вылезая из машины на улицу.       — Очумел?! — передернул плечами Костик. — Вода ледяная уже.       — А я хочу. Надоела жара, ужас! Там прям ад. Я мечтал о нашей речушке холодной, о траве, о ветре с севера. Помнишь тогда на заливе? Как пахло морем и тиной? Я вспоминал и мечтал об этом, — он стал на ходу, спускаясь к берегу, раздеваться, а Костя шел следом и подбирал, смеясь, за ним одежду — кроссовки, носки, шорты, футболку, боксеры.       Он поднял глаза и уставился на Кольку, стоявшего по колено в воде, обнаженного, крупного, плечистого. На его руках в свете луны танцевали узоры татуировок, на шее поблескивала цепочка, крепкие ягодицы, бледные, мощные ноги... Нырнул, пропал на пару секунд и выпрыгнул из воды в нескольких метрах от берега.       — Идем! — крикнул он и махнул призывно рукой. — Идем, не жмись там.       Костик стоял на берегу, прижимая к груди одежду друга, и не мог оторвать от него глаз. Живой, близкий, родной, рядом. Он рядом, красивый до боли, счастливый, смотрящий гордо вперед, зовет его в их реку... в чистую, холодную, в ту, что не войдешь дважды, как бы ни старался и ни желал. И те же кувшинки, и плеск под ногами, темное небо и вязь облаков. Все так же звенит внутри, все так же тянется. Все синее, наконец-то правильно синее, чистое, светлое, все, как и Колька, настоящее и прекрасное, открытое, правильное... все, кроме Костика.       Костик уже совсем не тот. Все в нем было не то и не так, все, кроме жажды, кроме тяги этой неодолимой, жалкой, стыдной, скулящей. Он тоже сбросил одежду, ступил в воду, что даже миллионом ледяных иголок не отрезвляла сейчас. Вспомнить бы, опомниться, задержать мгновение, запомнить его. Этот миг, когда все хорошо, Он рядом, Он цел и здоров, и будущее такое большое, новое, Он со всем справится, все сможет! Как повелитель этой реки, стоит по пояс в воде, не дрожа, не сомневаясь ни в чем, укротитель холода и безнадежности.       Костик не стал нырять, дошел по дну до Коли и встал напротив, поджав побледневшие губы. Тот стоял, повернувшись к свету луны, лицо вдруг стало серьезным и напряженным, глаза горели, и синева их потемнела в цвет ночи. Он шагнул ближе, положил ладонь на грудь Костику — по телу прошли мурашки, руки покрылись гусиной кожей, и сердце скакнуло навстречу пальцам.       Они оба вздрогнули и вцепились друг в друга, словно собирались бороться или, наоборот, спасти друг друга от погибели. Это и ощущалось как беда, как потоп, как стихийное бедствие. «Мейдей, мейдей, мейдей!» — кричали обезумевшие сердца. Коля облизнул губы и смотрел, смотрел в перепуганное лицо Костика, скользил взглядом по губам, по ключицам, по шее, словно вылизывал, ощупывал глазами. Костик чувствовал, как под его руками напряглись Колины мышцы, как дрожит его тело, как бухает его пульс часто-часто...       — Кось, — хрипло прошептал тот сдавленно, будто каждую букву проталкивая через гортань, — Мне спросить тебя надо. — Губы Костика дрожали, зубы стучали, но не от холода реки и ветра, что поднялся и гнал теперь поток воды легкими барашками, от страха, от волнения, от ощущения неизбежного падения в бездну. — Ты гей? — вылетели слова из охрипшего горла, и Костик вздрогнул как от удара. — Потому что если нет, я помру сейчас от стыда и ужаса, — шепнул Коля, сильно-сильно вздрагивая плечами. — Я ведь всегда... Я так... Черт! — потряс он головой. — Я боялся всегда, не знал как такое спросить, а ты... Да не молчи же ты!.. — простонал он и ринулся вперед, закрывая собой весь мир, губы обожгли прикрытые глаза Костика, скользнули к щеке, горячие, сухие, жадные, раскрылись, подхватили нижнюю губу, язык коснулся нёба, жаркий, сладкий. Костя вжался в ответ всем телом, рассыпаясь осколками в реку. Губы, губы, его губы, Его, Его, Его! Целуют так страстно, голодно, и руки на спине, в волосах на затылке, на боках, на бедрах, ласковые, царапающие, шершавые. Костик выгнулся и заскулил протяжно, вцепился в спину, вжался в бедра, хлестал пожаром рта. Целовал как безумный, жал, царапался, изгибался — еще, еще, еще чуть-чуть тебя. Еще, за столько лет хоть раз, хоть на секунду узнать как ты любишь, как целуешь, как хочешь, узнать тебя, и пусть это сумасшествие, пусть ты пожалеешь уже к рассвету, но сейчас ласкать, гладить, трогать, целовать до крови, за все эти годы, надышаться тобой, взахлеб, до смерти, до одури, хоть раз, один-единственный раз узнать, что такое любить, быть с любимым, дрожать в его руках, млеть, сгорать без остатка, целовать как перед казнью, сейчас, сейчас, в этот миг, в этой реке, сейчас ты мой, и пусть завтра прилив смоет наши следы с этого берега, и вода утечет сквозь пальцы океаном моих слез, но сегодня я буду любить тебя своими губами, всей душой. Сегодня и навсегда запомню это мгновение, когда ты запустил мое тусклое сердце, разогнал мою черную кровь, подарив мне эти минуты невыносимого счастья.       Колька проснулся в своей постели, в которой спал с детских лет, обнял подушку и громко закричал во все горло. Перепугал мать, что вбежала в комнату вся в муке и тесте. Он подхватил ее и закружил, легкую, маленькую, смеялся и целовал в щеки. Мать его обругала, оболтуса: «Напугал, дубина!» — и ушла печь оладьи, а Колька плюхнулся обратно в кровать, улыбаясь, рассматривал деревянный потолок и вспоминал сладкие поцелуи, тело Костика, его длинные волосы, кожу, его сбивчивое дыхание, его перепуганные голубые глаза и страсть его пальцев, языка, его тихие стоны. Они целовались в реке, пока не онемели ноги, а выбравшись на берег, обтерлись одеждой и в тепле машины ласкались почти до рассвета. Колька жадно гладил спортивное дивное тело, стесняясь, робко трогал соски и член, изучал неспешно и трепетно, не торопился, видя, как Костик замирает каждый раз и чуть отстраняется. Да это и не главное, главное — он тоже, он тоже! Коля видел, чувствовал, как тот желал его, как дрожал всем телом, как тек под ним всеми соками, изнывал, ластился, а целовал! Целовал как в последний раз, не оставляя сомнений, не дурачась, влюбленно шептал какой-то бред о реке, о себе, о теле Кольки, тот ничего не понимал, не слышал, но точно знал, знал теперь, что его любят, любят! Он вскочил с кровати, отжался с десяток раз, усмирил вспыхнувшее от воспоминаний желание. Все будет, все еще будет, теперь все будет у них. Счастье выплескивалось из него фонтаном, и хотелось не просто кричать, а петь, выводить серенады судьбе. Он, Колька, он и не знал, не ждал, что так будет. И работа, и все живы, и мама счастлива, и деньги есть, и дом будет, и главное, любимый... есть любимый, его любимый, тоже любит, ждал его, целовал, ласкал так сладко, так нежно прощался на крыльце, без конца возвращая за руку — еще один поцелуй, еще, еще один, еще последний, иди, нет еще один...       Не жуя почти, Колька проглотил оладьи и полетел с сердцем наперегонки к дому Костика. У мамы на клумбе вырвал аж с корнем гладиолус, чумной влетел на знакомую веранду.       — Теть Насть, — поздоровался он с Костиной бабушкой, — а Костик, что ль, спит еще? — и засосало под ложечкой, представил, как войдет сейчас, уткнется в теплое, пряное, в шею, вдохнет его запах, обнимет, зацелует всего, сонного, томного, любимого, растрепанного, всего-всего...       — Да что с вами, молодыми?! — всплеснула руками бабушка и вытерла их об фартук. — Костик-то уехал с утра. Ни свет ни заря, уж не знаю, ложился вообще или нет. Вы ж вместе были. Он не сказал, что ль, окаянный? Собрал вещи и укатил домой, заполошный. Я-то думала, вы вместе поедете, так и решила.       Коля стоял и не мог поверить, не мог поверить, не мог поверить...       — Что ж ты... — кольнуло в сердце раскаленной обидой, — молча, ночью...       В горле встал ком, он покивал и вышел с веранды, бросив по пути в канаву розовый бархатистый гладиолус.