Casa dell'amore

      Дом у канадца оказался двухэтажный, со стеклянным павильоном на восточной стороне. Стены здесь были отделаны бежевой штукатуркой, едва видной из-за целого зелёно-жёлтого моря плюща, и Донхёк, глядя на него, поморщился. Незадачливые садоводы вечно пихали эту вьющуюся заразу куда не следует, ещё и удобрениями какими-нибудь поливали, и растение разрасталось, будто изумрудный пожар — за этим вот тоже явно никто не следил, и молодые побеги тянулись во все стороны, цеплялись за мельчайшие трещины и неровности стен, сплетались друг с другом. Окно на втором этаже вообще почти скрылось из виду — Донхёк прикинул, что придется ставить лестницу для того, чтобы добраться до этого безобразия, и вздохнул. Работы с одним домом уже предстояло не мало, а ещё ведь были фруктовые деревья за ним, и зимний садик в павильоне: там торчали вверх раскидистые листья пальм, прилипали к стеклу листвой гранатовые деревья и пятнистая мозаика терраццо на полу хранила следы неумелого полива. За деревьями Донхёк разглядел горчичного цвета диванчик, африканскую статуэтку из красной глины в человеческий рост и какой-то белый прямоугольник, и больше ничего не успел.       — Здесь много работы, я знаю. Садом никто не занимался почти год, и он успел порядочно зарасти, — Марк, одетый в строгий костюм, но почему-то с расстёгнутой на три пуговицы рубашкой, поспешно вышел из бокового входа. В руках у него были телефон и ключи от машины, и на лице натянута вежливая, неловкая улыбка. Он явно торопился, но просто так оставить нового работника не мог — чёрт бы её побрал, эту канадскую вежливость, в равной мере очаровательную и раздражающую.       — Не волнуйтесь, мистер Ли. Просто покажите мне, где у вас лежит всё оборудование, дальше я сам.       Улыбка мужчины превратилась в облегчённую, он хлопнул Донхёка по плечу и сунул телефон в карман:       — Можно просто Марк, я не такой уж старик: мне всего тридцать два. Инструменты в подсобном помещении, ключ можете взять у Ренджуна.       Он глянул на часы, охнул, поспешно пересёк сад по мощёной песчаником дорожке, и Донхёк только успел рот открыть и нахмуриться — Марк развернулся у самой машины и крикнул:       — Ренджун в павильоне. Центральная дверь, по коридору прямо.       Он даже не стал дожидаться ответа, завёл мотор и стартанул с места, скрываясь за раскидистой яблоней, заслонявшей вход в летний сад. Что же. Не то, чтобы Донхёку нужен был почетный эскорт, но ключ и правда можно было бы принести самостоятельно. Пожалуй, он переоценил канадскую вежливость — работа Марку была явно важнее, чем танцы с бубном вокруг нового садовника. Дал инструкции — и ладно, хотя бы он не выглядел надутым снобом, пусть и носил часы за несколько тысяч долларов и явно жил на широкую ногу.       Дом Донхёку понравился. Внутри было светло, пахло цветами и едва слышно чем-то резким химическим, по стенам в декоративной белой штукатурке были развешаны абстрактные полотна — Донхёк задержался у одного, что висело в гостиной, оказавшейся по пути. Картина над камином приковывала взгляд, тянула внимание к себе, будто магнитом. Это был изгиб талии — по-гречески изящный и утонченный, одинаково отлично подходящий и женскому, и мужскому телу и написанный в приятных глазу кофейно-бежевых тонах. Ровный слой краски был запачкан жемчужно-белыми брызгами, будто кто-то плеснул на законченное полотно молочной пеной. Было в ней что-то такое нечаянное, чувственное и почти эротичное — Донхёк вздрогнул, когда прямо за плечом у него раздался мягкий голос:       — Красиво?       Резко развернувшись, он уставился на подошедшего почти вплотную мужчину. Нет, скорее, это был парень. Одетый в бархатный красный халат и тапочки, будто только проснулся, с растрёпанными чёрными волосами, не достающими до плеч пару сантиметров, и пронзительными, тёмными глазами.       — Красиво, — уронили донхёковы губы до того, как он успел хоть что-то подумать. Сердце колотилось, словно сумасшедшее. Как так вышло, что тот подкрался совсем бесшумно? И сколько Донхёк провёл времени вот так, пялясь на картину в чужой гостиной, как какой-то странный придурок, вместо того, чтобы взять этот чёртов ключ и начать работу?       — Спасибо, — улыбнулся парень. Он отпил из чашки кофе — похоже, и правда только проснулся, хотя и было двенадцать пополудни. — Она называется «Экстаз».       Он хмыкнул и снова посмотрел на картину, и во взгляде его отразилась нежная, лукавая насмешка.       — Я Ренджун. А ты, видимо, наш новый садовник. Будешь кофе? — он облизнул губы, и Донхёк неосознанно повторил это движение.       Губы у Ренджуна были маленькие, капризно пухлые и розовые, и Донхёку было бы одного этого факта достаточно для того, чтобы пригласить парня на свидание, но у Ренджуна были ещё такие глаза, что коленки слабели, и тонкие пальцы, сжимающие чашку, и распахнутый на груди халат, небрежно перевязанный поясом, и насмешливо приподнятые брови. И канадский муж, уехавший на работу.       — Кофе? — повторил Ренджун, направляясь по коридору дальше, и Донхёк кивнул, неотрывно глядя ему вслед. На фоне этих картин, белых стен и старого, вощеного паркета хозяин дома вдруг показался ему ожившей статуэткой.       Ренджуну было тридцать, и это он был «Экстаз». Вернее, тело на картине было его, и авторство тоже — пожалуй, это был самый странный автопортрет, который Донхёк когда-либо видел, но сейчас, глядя на Ренджуна, он не мог отделаться от мысли, что именно такой человек и мог подобное нарисовать. Было в Ренджуне что-то такое, что заставляло тебя желать смотреть ещё и ещё, и будто бы искать этикетку с описанием к этому экспонату — как будто был в нём какой-то скрытый подтекст и замысел, нечто особенное, влекущая тайна и неизвестность.       — Нам повезло: найти хорошего специалиста по ландшафтным работам сложно. А у Марка наконец дошли руки этим вопросом заняться: так вышло, что он сам всегда выбирает тех, кого мы нанимаем для ухода за домом и участком. У меня с этим как-то не задалось, — пожав плечами, Ренджун засыпал зерна в кофемолку, нажал кнопку, и на мгновение вся кухня погрузилась в шум.       — Я как раз закончил колледж и был только рад получить работу, — Донхёк неловко опустился на барный стул за кухонным островом, уложил ладони на его гладкую мраморную поверхность. Всё здесь было подстать Ренджуну — музейный экспонат, даже дышать на который казалось кощунством и актом страшного вандализма. — У вас красивый дом, Ренджун. Будет отлично смотреться в моём портфолио.       Ренджун рассмеялся, танцующе прошёлся до холодильника, чтобы достать молоко. Он открутил крышечку, задумчиво понюхал и кивнул сам себе:       — Обращайся ко мне на ты. И спасибо, правда. Я очень люблю этот дом и постарался для того, чтобы его украсить, — он засыпал кофе в рожок и включил кофемашину, заставляя её заурчать, будто домашний кот. Пальцы его остались лежать на её верху, рассеянно поглаживая. — Все картины здесь мои, и ещё я купил много текстиля и цветов. Но, как видишь, если с живописью я ещё как-то могу справиться, растения совершенно не поддаются моему контролю. Постой, ты же с молоком кофе пьёшь?       — С чем угодно. Любой. Это ничего, что с растениями не выходит, — горячо заверил его Донхёк, — я здесь как раз для этого. Ты можешь положиться на меня, Ренджун.       Нечто двусмысленное скользнуло в его тоне помимо воли — Донхёк стиснул зубы и прикусил язык, чтобы тот не сболтнул больше ничего странного. Боже, почему он себя чувствовал так, будто на первом в жизни свидании, и так страстно и страшно хотел понравиться?.. Ренджун, кажется, ничего не заметил: он был увлечен вытряхиванием спитого кофе и очисткой рожка.       — Это мой Casa dell'amore, — он улыбнулся и, засучив рукава, опустил вспениватель в налитое холодное молоко. — Мы купили его у итальянских эмигрантов: они возвращались на свою родину, и долго искали покупателя для этого дома. Понимаешь, невозможно вот так просто расстаться с тем, что тебе безумно дорого, с тем, что забрало кусочек твоего сердца, кусочек тебя. Они ждали, когда найдут того, в чьи руки можно будет отдать его. Эти стены хранят отпечаток счастья и солнца, и как только я увидел дом, этот зимний стеклянный павильон, фруктовые деревья, сказал Марку: «Здесь живёт любовь». Это особенный дом.       Он влил молоко в кофе и подал Донхёку, и тот взял, отпил, обжигаясь и не чувствуя боли. Было тихо. Слышалось только, как шумит, выключаясь, кофе машина, и мерно, звонко пищит какая-то птица. Ренджун уселся прямо на кухонный остров, двинув в сторону пустую кофейную чашку, подтянул колено к груди и уложил на него голову, не сводя взгляда с Донхёка. Лицо его было умиротворённым, почти сонным, но глаза блестели живостью мысли.       — Знаешь, я увидел его и подумал, что влюбился с первого взгляда, — пробормотал он. — Как будто чувствовал, что мы предназначены друг другу, и я всю свою жизнь искал его, просто не знал об этом.       Спал на следующую ночь Донхёк плохо. Снились ему какие-то обрывчатые, скомканные фрагменты. Так, вначале он долго стриг плющ на восточной стороне дома, стоя на шаткой стремянке, потом вдруг ступенька под его ногами подломилась, и он упал, но очутился снова на кухне. Ренджун лежал там, на кухонном острове, в своем кроваво-красном халате, весь в молочной взбитой пене, словно Венера Ботичелли — он открыл глаза, и были они совершенно зелёные, словно плющ, и тогда Донхёк увидел секатор у себя в руках, и руки его оказались оплетены туго стеблями, и Ренджун тоже был ими весь увит.       — Я не могу дышать. Он душит меня. Пожалуйста, помоги мне! — Ренджун заплакал, и Донхёк тоже ощутил, как слёзы режут его глаза, и горло сдавливает спазмом.       Он подорвался на постели, задыхающийся, весь в холодном поту, и долго сидел, уставившись в непроглядную темноту сентябрьской ночи. Руки дрожали. Донхёк взял телефон, чтобы взглянуть на время — три пятнадцать, — упал на подушку и закрыл глаза. Что-то хрупкое в нём надламливалось, летело вниз, летело, но всё никак не разбивалось.       После такого странного сна глядеть на Ренджуна было неловко, и Донхёк был благодарен тому, что Марк отдал ему сделанный дубликат ключа от подсобки. Стоял на редкость жаркий день. Донхёк, с самого утра переодевшийся в рабочую оранжевую робу, к двенадцати успел снять верхнюю часть комбинезона, завязав её на поясе, и остаться в белой майке без рукавов. Ренджуна не было видно. Похоже, он всё ещё спал, или ушел заниматься в студию — Донхёк одёрнул себя, когда осознал, что снова пялится на стеклянный павильон, силясь рассмотреть чужую тонкую подвижную фигуру. Ренджун говорил, что работает в студии, когда погода хорошая и освещение яркое. Сегодня же на небе не было ни облачка, и хотя заниматься садом на свежем воздухе было существенно приятнее без палящего солнца над головой, Донхёк подобной погоде был почему-то рад. Он как раз заканчивал уборку нападавших яблок, когда неприметное окошко в углу павильона открылось, и из зелёной густоты гранатовых листьев показалась знакомая взъерошенная голова:       — Ты ешь курицу? — спросил Ренджун деловито и без лишних приветствий.       — Ага.       Донхёк пристроил на бедре тяжёлую корзину, пахнущую дурманяще сладко переспелыми, кое-где начавшими подгнивать фруктами, и вытер пот со лба. Ренджун склонил в сторону голову, и взгляд его оценивающе, внимательно скользнул вниз и вверх — горячие мурашки пробежались от него по телу, и Донхёк ощутил, как сладкое смущение жжется на скулах румянцем. Боже, когда он стеснялся последний раз? В шестнадцать? В Ренджуне было что-то такое, что заставляло Донхёка чувствовать себя беззащитно обнажённым и вместе с тем удивительно защищённым. Ренджун смотрел так, будто он — прекрасное существо, и каждое его движение приводит его в чистый восторг.       — Иди ко мне, — сказал Ренджун и улыбнулся уголком рта, и Донхёк, завороженный, опустошенный и улыбающийся, сделал навстречу шаг, другой и третий. Ренджун засмеялся, шлепнул ладонью по стеклу: — Глупый, в павильон иди. Обедать будем.       Он захлопнул окошко, и Донхёк раздосадованно, стыдливо закусил губу, бросил на землю корзину и стащил грязные холщевые перчатки.       — Ну ты и идиот, — сказал он сам себе, но улыбаться почему-то перестать не смог. На стекле, где ренджуновы пальцы держались, остался крохотный отпечаток жёлтой масляной краски, и перед тем как уйти Донхёк зачем-то стёр его указательным пальцем, размазал по сердцевине собственной ладони.       Изнутри павильон оказался больше, чем Донхёк ожидал: там были керамические вазоны с деревьями, диванчик, старый деревянный стул с вышитой подушечкой, перепачканный краской, мольберт и журнальный столик, весь заваленный алюминиевыми разноцветными тюбиками. Под ним в маленьком ведёрке стояли кисти, замоченные в растворителе, и кофейная чашка. Ренджун, одетый в спортивные серые штаны и пятнистую от краски футболку, обнаружился за диваном, сидящим прямо на полу в окружении пластиковых баночек с соусами и большой коробки с куриными крылышками. Щёки его были набиты и рот перемазан маслом. Донхёк закусил губу. Непрошенная, глупая улыбка резала его наживую:       — Приятного аппетита.       — Угу, — Ренджун ткнул пальцем на свободное место рядом. — Тут полы тёплые. Садись. Ты помыл руки?       Донхёк провёл минут десять в ванной комнате в попытках оттереть краску с ладони, и ему это почти удалось. Пожалуй, такое вполне считалось за вымытые руки, и потому он неловко приблизился, сел на пол немного поодаль, и Ренджун цыкнул. Прохладные пальцы его сомкнулись на запястье, потянули на себя.       — Хей, тебе же будет неудобно. Будь ко мне ближе.       Донхёк кивнул, схватил курицу и вгрызся в неё, не чувствуя вкуса. Всё внутри сжималось сладко и тоскливо, и он впился свободной ладонью в жёсткую ткань своего рабочего комбинезона. Влюбляться в Ренджуна было очень плохой идеей. Но Донхёк не думал, что у него есть выбор.       Марк работал управляющим в банке, и придумать более скучную работу было бы сложно. Как они с Ренджуном познакомились и сошлись, казалось абсолютно не ясным, и Донхёк ломал над этим голову две недели, даже изучил их страницы на Фейсбуке, но выяснил только то, что Марк любит барбекю, в свободное от работы время носит баскетбольные шорты и каждую субботу ездит играть в гольф с партнёрами. У Ренджуна последние записи датировались прошлым годом и были каким-то забавным коллажем из его фотографий и котиков. Там Ренджун носил другую стрижку — более короткую, и почему-то выглядел даже чуть-чуть старше себя теперешнего. Донхёк стыдливо ткнул «сохранить», сам себе удивился и даже сунул телефон в карман, от греха подальше. Сердце билось часто, и засыпать по вечерам было трудно — мысль о сохранённой ещё с утра фотографии тревожила, и Донхёк удалил фото, промаявшись половину ночи, но спать лучше всё равно не стал.       Ренджун работал над каким-то заказом, он проводил в мастерской долгие часы — Донхёк видел его через прорехи в гранатовой завесе, и однажды так сильно отвлекся, что действительно чуть не упал с лестницы, когда подрезал деревья. Благо, стоял он не слишком высоко, и даже если бы вовремя не успел восстановить равновесие, сильно не пострадал бы. На самом деле, спустился он очень даже вовремя: Ренджун снова высунулся в окно, и лицо его хранило крайне сложное выражение. Он вздохнул:       — Мне нужна помощь. Возьми с собой стремянку, хорошо? И секатор. Или ножницы какие-нибудь большие.       Оказалось, что один из гранатов так разросся, что заслонял часть света, что струился из стеклянной крыши, и Ренджун, передвинувший мольберт, оказался частично в тени. Донхёк установил лестницу на скользкой терраццо и в два счёта обрезал лишние ветки — Ренджун, всё это время ответственно держащий стремянку, подобрал одну ветку, задумчиво покрутил в руке и сунул Донхёку.       — Послушай, — воскликнул он, — как насчёт попозировать мне? Я заплачу.       Донхёк не смог бы ему отказать в любом случае. Для Ренджуна ему хотелось сделать так много — «Что угодно», — шепнуло стыдливо сердце, и он кивнул.       — Без проблем. Можешь даже не платить мне, всё равно оплата у вас почасовая. Да и сидеть явно проще, чем стричь деревья.       Ренджун просиял восторгом, он обхватил Донхёка за шею, привлекая для короткого, жаркого объятия, за которое сердце Донхёка успело упасть в пятки и подпрыгнуть вверх, ударяя в голову, будто резиновый мячик.       — Чудесно! Ты можешь пойти вон туда? У тебя такая фактура, я просто в восторге, — он указал на дальний угол павильоне, где солнце падало мягким квадратом на плиты пола и гранатовая густая листва создавала своеобразную нишу. — Твои черты лица удивительно мягкие, и вместе с тем есть в них что-то неуловимо твёрдое. Как танго. Давить и поддаваться. Упрямо и страстно. И… тебя не затруднит снять майку?       Горячий комок прокатился по гортани и упал в желудок. Донхёк застыл, так и не дойдя до места, беспомощно ощущая, как пламенем занимаются уши и лицо. Чёрт, остаться без майки здесь, перед Ренджуном, когда вокруг так тихо, и больше нет никого, кроме них двоих, ощущать пристальный взгляд на себе и своём теле… это было невыносимо. И Донхёк вдруг захотел этого так отчаянно, что бездумно подцепил пальцами майку, стянул её через голову и отбросил в сторону.       — Как мне стать? — по горлу будто прошлись наждачкой, и Донхёк сглотнул раз, другой перед тем, как развернуться и осмелиться поднять взгляд на Ренджуна. Тот стоял с блокнотом и карандашом в руке, неотрывно глядя на него, и сердце забилось в груди так часто, что Донхёк едва расслышал:       — Не надо стоять. Я хочу, чтобы ты сел.       Он осторожно положил блокнот и карандаш, и в два шага вдруг оказался так близко, что дыхание перехватило. Коленки дрожали, и Донхёк был благодарен тому, что на ногах находиться ему не придётся. Он опустился на тёплые плиты, и Ренджун опустился тоже — стоя на коленях, он уложил ладонь ему на плечо, и на этот раз была она такой горячей, что Донхёк вздрогнул, обжигаясь.       — Можешь… опереться левой рукой о пол сзади? — сказал он почему-то шёпотом. — Подставь лицо солнцу, Донхёк. Так, как будто ты работаешь в саду в тёплый летний день. Подумай о чём-то хорошем, что ты любишь.       «Я не могу думать ни о чём, кроме тебя, последние недели, и это лучшее, что было за всю мою жизнь», — едва не сорвалось у Донхёка, и он закусил губу.       — Нет, — ренджуновы пальцы пробежались по шее вверх, очертили линию челюсти и коснулись нижней губы, и Донхёк замер, переставая дышать, и думать, и чувствовать хоть что-то помимо этого нежного прикосновения, — не надо. Отпусти.       Он смотрел на его губы — так внимательно и пристально, что Донхёку вдруг показалось, что Ренджун его сейчас поцелует, и весь он вспыхнул желанием от одной лишь мысли об этом. Но Ренджун отдёрнул руку и отстранился. Он встал, подобрал блокнот и устроился на стуле, подогнув под себя правую ногу.       — Я сделаю пару набросков и фото, чтобы не задерживать тебя лишнее время, — сказал он, глядя на Донхёка поверх бумажного листка. — А теперь постарайся не шевелиться.