Casa dell'amore

      Когда Донхёк уткнулся носом в его волосы, от Ренджуна пахло масляной краской, перцем и лилиями, влажной кожей и капельками конденсата, скопившимися на стекле павильона. Сердце его билось размеренно и спокойно в противовес донхёковому лихорадочному сердцу, Ренджун повернул голову назад, носом упёршись в мягкость чужой щеки. Ресницы его мелко дрожали, и губы приоткрылись так, будто он хотел сказать что-то, и тогда Донхёк прижался ближе, коснулся ртом уголка его розового рта, заставил развернуться к себе, чтобы поцеловать ещё и ещё, будто пьяный покачиваясь из стороны в сторону. Ренджун отстранился первый. Он уложил пушистую голову ему на плечо и шепнул:       — Не надо. Отпусти.       И тогда Донхёк вдруг проснулся, впервые с того яркого сентябрьского дня со всей ясностью осознавая: он влюбился.       Наверное, с работы стоило уйти. Но сказать было проще, чем сделать. Она позволяла ему наконец начать сводить концы с концами: Марк платил в срок и щедро, и Донхёк смог съехать от родителей в съёмную квартиру и даже начать закрывать долг за учебу. Ландшафтным дизайном он подрабатывал и через интернет, на заказ клепая проекты — платили за картинку в 3D редакторе не слишком много, поскольку закупкой всего необходимого Донхёк не занимался, да и контактов с поставщиками не имел. Поэтому работа у Марка хотя и была несколько выходящей за рамки его профиля, но по факту оказывалась наиболее выгодной.       Но что Донхёку делать было с этими непрошенными чувствами? Смотреть на Ренджуна каждый день оказалось ужасающе сложно, так же, как и не смотреть, и Донхёк просто продолжал плыть по течению, так, будто надеялся, что в будущем эта ситуация как-нибудь сама собой разрешится. После того случая в павильоне Ренджун снова пропал, на целых пять дней, не выходил даже поздороваться и попрощаться, и кофе не предлагал, и Донхёк уже успел нафантазировать себе всякого — о том, что Ренджун заметил голод и желание в его глазах, что он испортил весь творческий процесс своим неумелым позированием, что он попросту Ренджуну надоел. Но в одну прохладную субботу тот снова высунулся из стеклянного окошка, и как ни в чём ни бывало предложил:       — Зайдёшь на минутку?       Донхёк не хотел знать, насколько отчаянным выглядел, когда с облегчением бросил секатор и рабочие перчатки. Он отвернулся, чтобы успеть вытереть внезапно нахлынувшие, колючие слёзы. Теперь Ренджун желал его видеть? После стольких дней игнорирования?       — Сейчас, — буркнул Донхёк чуть более холодно, чем собирался. — Мне надо закончить с уборкой.       — Хорошо. Я жду тебя.       Окошко снова хлопнуло, и Донхёк осел на влажную траву. Голова взрывалась пульсом в висках, и он потёр лицо предплечьем. Почему-то сейчас он ощущал себя на перепутье, у важного решения. Как будто стоило ему зайти в зимний сад, и всё, вся жизнь его вдруг переменится. Убрать ничего Донхёк так и не успел — всё сидел, тупо глядя, как время на часах идёт, потом поднялся, залпом осушил бутылку воды и вошёл в дом.       Там всё было так же — картины по стенам, пустая чашка из-под кофе на столе в кухне, десяток вышитых подушечек, раскиданных по гостиной в художественном беспорядке. Ренджун встретил его в дверях в павильон, беспокойный, подпрыгивающий на месте от волнения. Он улыбался устало и радостно, когда ухватил Донхёка за руку, чтобы почти бегом провести вглубь гранатовых зарослей.       На мольберте стояла картина. Изумрудная зелень, и много, много солнца, полуобнажённое тело, сияющее расслабленной, сонной негой сиесты — Донхёк не мог узнать себя, и не узнать тоже не мог. Таким Ренджун видел его? Чувственным и спокойным, полным удивительной жизненной силы, замершим на это недолгое мгновение под палящими солнечными лучами?       — Как тебе? — спросил Ренджун, и голос его был мягким и тихим — Донхёку почудилась в нём печаль. — Я старался закончить, пока здесь ещё есть яркое солнце. Потом подобрать оттенки будет сложнее.       — Это потрясающе, — шепнул Донхёк, и сердце в нём ширилось, ширилось, пока не перелилось через край. — Ты такой талантливый. Здесь так много тепла и света, и так… умиротворённо. Как будто кусочек рая на нашей земле. И мне удивительно, как ты можешь видеть мир таким. Видеть меня таким.       Ренджун рассмеялся, пожал плечами. Лицо его приобрело совершенно чудесное выражение кроткой радости:       — Ты и есть такой, Донхёк. Просто я поймал это и перенёс на холст. Но спасибо. Ты первый, кто так тонко почувствовал то, что мне хотелось передать.       И тогда Донхёк подумал, что, пожалуй, всю свою жизнь искал кого-то, способного увидеть его таким особенным. И было в этом нечто страшное и прекрасное, неизбежное, что увидел его именно Ренджун. Casa dell'amore становился для Донхёка домом, где живёт любовь. Любовь чужая, ему не принадлежащая. Драгоценный дар солнца перед лицом подступающей зимы.       Работы в саду Донхёк завершил в начале октября. На улице уже делалось прохладно, и зелёный плющ, оплетавший стены, занимался жёлтым и красным, будто языками пламени. Глядя на него легко было представить, что трескучий, жуткий пожар охватывает весь этот дом, пожирает его в яростной, жадной своей страсти. Сердце Донхёка горело с ним вместе, и всё никак не осыпалось пеплом. Бежать было поздно. Но он даже и не попытался бы, будь у него хотя бы единственный шанс на спасение.       — Было бы здорово до зимы закончить с обрезкой этих зарослей, — намекающе улыбнулся Марк в очередной понедельник — он снова опаздывал, и Донхёк, успевший привыкнуть к подобному течению событий, кивнул.       — Без проблем. Я как раз собирался начать со среды: необходимо докупить некоторые вещи. Вас устроит такое время?       Марк хлопнул его по плечу, тщетно пытаясь попасть в рукав пиджака:       — Отлично! — бодро сообщил он. — Если не сложно, начните с окна на втором этаже в восточной части? Там уже и днём стало темно, как вечером. Остальное не так срочно, — Донхёк кивнул, и тот, всё-таки справившись с одеждой, запрыгнул в свою машину, на ходу повязывая галстук.       Для того, чтобы добраться до второго этажа, требовалась особенно высокая лестница: потолки здесь были четырёхметровые, и окно располагалось существенно выше, чем у обычных домов. Съездив во вторник на строймаркет, Донхёк купил телескопическую лестницу, новый набор секаторов и перчатки взамен испорченным старым. Работать ему предстояло без страховки, потому что закрепить трос на отвесной стене не представлялось возможным, но высоты он не боялся. К тому же, плющ, затянувший всё вокруг плотным ковром, был крепким и неплохо фиксировал лестницу, обеспечивал дополнительные точки опоры для рук. Придя около десяти часов утра, как и обычно, Донхёк установил лестницу, придавил её внизу для надёжности парой булыжников, использовавшихся в качестве декораций, переоделся в рабочую одежду и закрепил на поясе всё необходимое — секатор, крюки и пачку пластиковых стяжек в чёрном цвете для скрепления особенно строптивых побегов.       От плюща пахло влажным холодком, и Донхёк поморщился, когда за его ажурной вязью разглядел паутину и трещины в штукатурке. Дом явно нуждался в косметическом ремонте, но из-за плетущегося растения делать его было бы крайне затруднительно. Осторожно передвигаясь, Донхёк добрался до второго этажа, ухватился за жёлто-красный лиственный ковер, подёргал его, проверяя на прочность. Плющ пружинил, как батут: похоже, рос он уже не первым слоем — вон, стекла в левом углу окна уже почти не было видно. Донхёк поправил перчатки и отстегнул секатор. Пожалуй, разбираться в этой замысловатой вязи стволов растения не было никакого смысла, и окно требовалось буквально вырезать. Поёрзав и устроившись удобнее, Донхёк ухватился за ручку инструмента, сунул его в густую растительность, как вдруг какой-то сдавленный, неясный звук отвлёк его. Он замер и прислушался: нередко в старых зарослях можно было найти гнездо с птицами, и навредить пернатым квартирантам Донхёк не хотел.       Но это были не птицы.       Звук повторился снова, и Донхёк, к своему стыду и возбуждению, вдруг распознал в нём стон. Это был Ренджун. Его мягкий голос воспроизводил пленительную, сладкую мелодию удовольствия. Сердце оглушительно загрохотало в груди, Донхёк пошатнулся, чуть не упал, но вовремя ухватился за плющ, лицом утыкаясь прямо в огненно жёлтые листья, и вдруг разглядел за ними в пыльном стекле комнату. Там, на кровати, были двое. Ренджун, распластавшийся на белых простынях, лежал, сомкнув тонкие лодыжки вокруг поясницы своего мужа, и тот двигался ритмично и сильно, выбивая из него один за другим такие же задушенные, откровенные звуки.       Донхёк не мог отвести взгляда. Он судорожно сглотнул, не моргая уставившись на эту чувственную, скрытую картинку, и кипящая ревность в нём сдавила железной петлёй горло, смешалась с щемящей, жуткой нежностью и бритвенно острым желанием. Ренджун выгнулся, пальцами комкая простыни, откинул голову назад, захлёбываясь удовольствием, и вдруг столкнулся взглядом с Донхёком. Глаза его расширились и яркий румянец затопил лицо. Ренджун вскрикнул, жмурясь, сведя брови просительно и нежно, и вдруг напрягся весь, выплескиваясь себе на живот.       Зажав рот ладонью, чтобы не дать непрошенному стону сорваться с губ, Донхёк, не чувствуя ног, спустился вниз, уткнулся лицом в пахучий лиственный ковер, не в силах перестать конвульсивно, крупно дрожать. Он почти кончил. И вряд ли после такого сможет смотреть Ренджуну в глаза.       Это объясняло — вдруг — всё. И эти марковы вечные опоздания, и растрёпанный вид, и поздний кофе.       Они занимались сексом. Марк не мог отказать Ренджуну — утреннему, разнеженному и такому потрясающе красивому, что всё внутри перекручивалось любовью и нежностью. Донхёк его понимал. Если бы Ренджун ждал его на постели, он не вышел бы на работу, он наплевал бы на что и кого угодно, лишь бы оказаться в его объятиях. Но Ренджун не ждал его, не любил его. Донхёк был ему не нужен. В этом доме любви ему не было места.       Бегать от Ренджуна он сумел целых два дня, и это было крайне много для того, кто пытается скрыться от одного из своих непосредственных работодателей. Ренджун, одетый в один халат и тапочки, подкрался тихонько, когда Донхёк занимался северной стеной. Он толкнул его, заставляя неловко охнуть, выронить секатор и прижаться к янтарной лиственной вязи спиной.       — Ты видел.       Как всегда он не терпел прелюдий и перешёл к главному. Отрицать было глупо и бессмысленно, и потому Донхёк кивнул. За эти два дня он успел пройти все стадии принятия этой мысли, и даже подумывал о том, что если Ренджун решит уволить его, так будет лучше. Терпеть его присутствие рядом и не иметь возможности коснуться стало совершенно невыносимо, и Донхёк с мрачным сарказмом уточнил:       — И что теперь? Когда мне приходить за финальным расчетом?       В его голосе была агрессия и защита, и Ренджун, поглядев на него внимательно пару мгновений, сложил на груди руки.       — Ты хочешь уволиться? — спросил он.       — Я думал, это вы хотите меня уволить, — процедил Донхёк, теряя половину своего запала, и Ренджун фыркнул, поджал раздраженно губы.       — Я такого не говорил, — он подошёл ещё ближе, и вдох застрял в донхёковом горле. — Понравилось, что ты видел?       Голос его был едва слышным, вкрадчивым, и Донхёк зажмурился. Ноги не хотели держать его, и он впился пальцами в увядающую листву, не в силах и слова выдавить. Язык будто присох к нёбу, и кровь шумела приливом в голове.       — Посмотри на меня, Донхёк, — попросил Ренджун, заставляя раскрыть глаза.       Был он ещё ближе, и кончиком носа едва-едва касался щеки. Чужие пальцы снова легли на плечо, пробежались по шее — дежавю пронзило Донхёка, словно молния, он всхлипнул, открыл рот, чтобы ответить — «Да, да, мне понравилось, я не могу думать больше ни о чём, только о тебе, и о том, как я хотел бы оказаться на его месте, и как ужасно сильно я хочу поцеловать тебя», но Ренджун вдруг прихватил его за волосы на затылке, притянул к себе, сталкиваясь губами.       Целовать Ренджуна было горячо. Влажно. И так хорошо, что ноги немели — Донхёк едва удержался от того, чтобы потянуться за ним, когда Ренджун отстранился. Нежный розовый румянец теплился на его скулах и зрачки были расширены. Губы блестели от слюны — донхёковой слюны, — и ворот халата ослаб, обнажил ключицы.       — Идём пить кофе, — сказал Ренджун, облизываясь. — Тут так холодно, не могу больше стоять.       Запахнувшись поплотнее в халат, он зашагал по дорожке. Донхёк проводил взглядом стремительную голоногую фигурку, стянул перчатки и уткнулся лицом в ладони. Он весь горел, и огонь, бушующий внутри, был тревожный и сладкий, предвкушающий.       С того дня нечто важное в их отношениях неуловимо поменялось. Нет, они всё так же пили кофе по утрам, Ренджун звал Донхёка разделить обед и задерживал, чтобы поговорить — кажется, сейчас он работал в облегчённом темпе и имел достаточно времени для того, чтобы болтать о всяком, интересоваться работой Донхёка, глупостями по типу любимого жанра кино, занятий в свободное время и музыки, что он слушает. Однако теперь воздух казался густым, он искрил, и больше Донхёк не чувствовал себя в праве скрывать то, как жадно он на Ренджуна смотрит. Он смотрел, и смотрел, и смотрел — и ни разу Ренджун не сказал ему ни слова. Иногда он склонялся к Донхёку, чтобы поцеловать, и когда отстранялся, демонические, яркие огоньки блуждали в его глазах, и неясное обещание таилось в уголках рта.       — Ты улыбаешься, как Мона Лиза, — как-то сказал ему Донхёк, и Ренджун улыбнулся, дразняще склонился над ним и шепнул в самые губы:       — Тогда нарисуй меня. Быть может, я стану шедевром, который будут воспевать поколениями.       Для Донхёка он уже был шедевром. Пожалуй, потому он всё же нарисовал Ренджуна, проведя бессонную ночь за столом, вспоминая уроки живописи в колледже. Итог удовлетворительным в полной мере назвать он не мог, ведь настоящий Ренджун был красивее, ближе и подвижнее — Донхёк не был уверен, что это вообще возможно: запечатлеть Ренджуна таким, каким он его видел, но тому рисунок понравился. Ренджун долго рассматривал его, пока Донхёк нервно теребил край майки в руках, а потом серьёзно сказал:       — Спасибо. Для меня это много значит. Я здесь такой... прекрасный. Лучше, чем в жизни.       После этого Ренджун его поцеловал, и остатки тревоги и неуверенности растворились, будто роса под живительными лучами восходящего солнца.       Он продолжал Донхёку сниться, и больше не было в снах этих лиричного символизма и абстрактности, были тонкие лодыжки на донхёковой пояснице, узкий, влажный жар и столь щемящее, пронзительное удовольствие, что просыпаться не хотелось никогда. Теперь, когда Донхёк знал, каково это — Ренджуна целовать, никак не мог не представлять то, что за поцелуями может следовать.       Окно он всё же очистил от плюща, и теперь рассмотрел ту самую комнату целиком: две изящные тумбочки из красного дерева, большая кровать посередине и шкаф с белыми створками в углу. Над изголовьем висела ещё одна картина, и Донхёк тайком сфотографировал её — это было невинное на первый взгляд буйство красок: молочно-белой, розовой, красной и мягкой кофейной, но то, что Донхёк видел здесь, на этих простынях, подсказывало ему: это было удовольствие. Фейерверк. Секс. Любовь на двоих. Раз уж «Экстаз» висел в гостиной, всем на обозрение, то эта картина, несомненно так же написанная ренджуновой рукой, представляла собой всё самое откровенное и эротичное, что предназначалось лишь для особенных глаз. Она была самим чувством — Донхёку виделось в ней желание обладать, страсть на грани помешательства и болезненная нежность.       Всё то, чем был для него Ренджун.