Casa dell'amore

      Влюбленность редко когда ограничивала себя поцелуями, и Донхёк, хотя и понимал, что не в праве требовать большего, что не в праве требовать вообще ничего, никак не мог перестать желать. Ренджуна хотелось рядом, близко, хотелось получить от него столько, сколько он готов дать — Донхёк не смел просить, его голодные глаза делали это вместо него. В этой неостановимой потребности быть ближе он и закончил раньше срока работу в саду, чтобы переместиться в павильон. Стояла середина октября, и с каждым днём делалось всё холоднее. Донхёк, одетый в утепленную кожаную куртку, обнаружил себя на пороге дома перед Марком, и тот, снова наспех завязывая галстук, сбежал по ступенькам.       — Значит, вы уже закончили? Отлично, — улыбнулся он, бегло бросая взгляд на задний дворик. — В таком случае приступайте к зимнему саду. Правда, в нём студия Ренджуна — хотя в такое время он почти не работает там, ведь освещение меняется. И осенью он всегда хандрит. Ему не хватает витамина D, я думаю. Ещё вдобавок начинаются эти серые дожди, а Ренджун совершенно терпеть не может перемен погоды и каждый раз пытается восполнять отсутствие сил просыпаться кофеином. Пожалуйста, не позволяйте ему весь день пить один кофе. Пусть поест что-то до ужина — напомните ему часа в два, ладно?       Донхёк кивнул, не в силах натянуть приветственной улыбки. Там, на изгибе чужой шеи он видел едва заметный отпечаток ренджуновых губ, и это приводило его в такую жестокую, исступлённую ярость, что он едва мог смотреть Марку в глаза. Ренджун позволял целовать себя, но продолжал спать с мужем. Конечно, они друг другу ничего не обещали, но для Донхёка была кощунственна сама мысль о том, чтобы коснуться хоть кого-то, кроме Ренджуна — а тот продолжал жить своей обычной жизнью так, будто ничего и не произошло. Занимался с Марком сексом по утрам, ужинал с ним вместе какой-то очередной ресторанной едой из доставки и смотрел кино.       — Хорошо, — бросил Донхёк в чужую спину, по-детски злобно желая, чтобы Марк на пути своём подвернул ногу, упал и больно ударился. — Не волнуйтесь, я об этом позабочусь.       Ренджун обнаружился в павильоне. Он лежал на диване, закинув худощавые ноги на спинку и листал ленту новостей в смартфоне. Ему и правда стоило уделять больше внимания питанию: Донхёк не раз замечал, что Ренджун пропускает обед, а завтракает одним лишь голым кофе. Тот начинал пошатываться от снижения уровня сахара в крови часам к четырём, но каждый раз искренне удивлялся, что это происходит. Так, как будто действительно забывал, что людям для того, чтобы функционировать, требуется что-то есть. Донхёк даже нет-нет, но и начинал задумываться о том, не был ли Ренджун каким-то сказочным эльфом, из тех, что обитают в книжках и питаются нектаром растений. Может, так и объяснялась его одухотворенная оторванность от мира, совсем непохожий взгляд на обычные вещи и беспощадная искренность.       — Ужасно тоскливо, — уронил он, когда Донхёк вошёл. Отложив телефон, Ренджун скрестил на груди руки, насупившись. — Вдохновения нет совершенно. Я не рисовал ничего стоящего с того момента, как закончил твой портрет. Это всё какой-то мусор. Шелуха. Бессмыслица.       Подобрав с пола набросок, он принялся с остервенением рвать его, а потом подбросил в воздух, позволяя бумажкам разлететься вокруг, словно конфетти. Донхёк присел на пол рядом с диваном, ухватил один из фрагментов. Разобрать, что это было раньше, оказалось невозможно, и он вздохнул. Всё, что Ренджун делал, Донхёку виделось пределом совершенства.       — Зачем ты порвал его? — спросил он и положил этот бумажный осколок в ренджунову раскрытую ладонь. — Разве потом не будешь жалеть?       — Не буду. Я никогда ни о чём не жалею, — буркнул тот, закрывая лицо руками. — Я устал, Донхёк. Ох, если бы ты только знал, как сильно я устал!..       Наверное, Донхёк не мог так говорить. Он не имел на это права: у Ренджуна был муж, и этот дом, и устоявший быт, но любовь не помещалась больше у него внутри.       — Что мне сделать, чтобы тебе стало лучше? Что угодно, Ренджун. Я всё для тебя сделаю.       Чужие ладони, скрывающие лицо, дрогнули, Ренджун посмотрел на него поверх пальцев тоскливо и нежно блестящими от непролившихся слёз глазами.       — Не говори так, — шепнул он. — Потому что я могу тебе поверить.       И больше всего в своей жизни Донхёк вдруг захотел, чтобы Ренджун ему поверил. И сказал:       — Нет, это ты не говори так. Потому что я не смогу тебя не поцеловать.       — Тогда поцелуй меня.       И больше Донхёк не мог думать, он бросил дрожащую руку Ренджуну на затылок, и тот раскрылся, обхватил его, притянул к себе, сталкиваясь губами. Он слез с дивана и опустился сверху, переплетаясь с Донхёком всеми конечностями, жарко вздохнул, когда чужие руки погладили по спине, осторожно скользя под футболку. Сердце в груди стучало набатом. Донхёк подхватил Ренджуна под коленкой, подался вверх, и тот выгнулся, прижимаясь ближе. И тогда Донхёк обнял крепко его за талию, подмял под себя, укладывая на россыпь испачканных грифелем листков.       — Ты такой красивый, — пробормотал он, оставляя лихорадочные, жадные поцелуи всюду, куда мог дотянуться. — Можно мне снять её?       — Сними с меня всё, что захочешь, — пробормотал Ренджун. — И сделай со мной всё, что захочешь.       Возбуждение ударило Донхёка под дых, выдавливая разом всё, весь воздух, и заменяя его обжигающим пламенем. Он сорвал с Ренджуна майку, стянул штаны прямо с бельём, откинул вещи в сторону и застыл. Он столько раз представлял, как сможет коснуться его, и как Ренджун будет выглядеть в этот момент, но фантазия не шла ни в какое сравнение с реальностью. Ренджун был живым, тёплым. Он часто дышал, и румянец его распространялся от лица по шее к груди. Длинные ноги, согнутые в коленях, подрагивали, и ровный член прижимался к плоскому животу с едва заметным рисунком мышц. Ренджун оказался таким тоненьким, подвижным, и каждую косточку на его рёбрах Донхёк мог увидеть и пересчитать — в груди защемило болезненно и сладко, и Донхёк оставил короткий, несмелый поцелуй на чужой острой коленке.       Потянувшись, Ренджун изогнулся, и насмешливая, нежная улыбка легла на его губы. Пальцами он пробежался по изгибу шеи, откидывая голову в сторону, погладил грудь, цепляя соски и спустился вниз, чтобы обхватить себя пальцами. Донхёк ещё не сделал ничего, но уже задыхался — он судорожно сглотнул, будто завороженный глядя, как блестит украшающая головку капелька предэякулята, и изящные пальцы сжимаются, скользят вверх, потом вниз. Ренджун вздрогнул всем телом, когда Донхёк склонился, чтобы слизнуть эту капельку, жмурясь. Стон его подхватило короткое эхо стеклянного павильона, и Донхёк отнял чужую ослабевшую ладонь, чтобы вплести её себе в волосы, и тогда Ренджун потянул требовательно, больно и приятно. Донхёк плотно сжал губы, скользнул ниже, вбирая его почти до основания, и Ренджун захныкал. Бёдра его дергались, и Донхёку пришлось прижать их к полу свободной рукой.       Он бросил взгляд вверх. Запрокинутая в удовольствии голова, часто вздымающаяся грудь, комкающие разбросанные эскизы пальцы — Ренджун был таким красивым, когда ему хорошо, он был всем, о чём Донхёк когда-либо мечтал, сам не зная об этом. И когда он весь натянулся, напрягаясь, и хватка его ладони обожгла нервные окончания, Донхёк отстранился, обвил языком мучительно красную головку — и в этот момент горький жар наполнил его рот. Морщась, Донхёк сглотнул. Семя прокатилось внутри огненным шаром, и больше терпеть он не мог, сел, опираясь спиной на край дивана, дрожащими, непослушными руками оттянул вниз край штанов комбинезона и обхватил себя. Он был таким твёрдым, что первое прикосновение оказалось даже неприятным. Донхёк зашипел, двигаясь неловко из-за мешающегося белья, и тогда Ренджун неторопливо поднялся, сияющий посторгазменной негой, сел ему на колени. Правая рука его легла на живот, и в следующую секунду оказалась там, где Донхёк хотел её больше всего. Огонь объял его целиком, зажёгся нестерпимым желанием в каждой клеточке, и когда Ренджун прижался к его приоткрытому рту в поцелуе, Донхёк кончил так сильно, что на пару секунд весь погрузился в звенящую, тёмную пустоту.       Весь оставшийся день они провели целуясь среди разбросанных белых листков с набросками, и когда уже начинало потихоньку вечереть, Ренджун, растянувшись прямо на полу, уютный и мягкий в своей белой футболке и спортивных штанах, сосредоточенно скользил карандашом по бумаге. Октябрьское солнце касалось его лица тусклыми лучами, но даже под ними он весь будто сиял. Донхёк заказал для него свою любимую пиццу, и даже уговорил съесть чуть больше, чем Ренджун вначале собирался. Он снова пил кофе — на этот раз с молоком, — поставил грязную, ополовиненную чашку под стол, а потом случайно помыл там кисточку, удивился, рассмеялся над собой — ярко, досадливо и заливисто, заставляя всё внутри дрожать. В вечнозелёных углах зимнего сада сгущались холодные тени, и пятна мозаичной плитки там казались кусочками огромного овсяного печенья с изюмом. Донхёк протянул руку, чтобы заправить прядь волос Ренджуну за ухо — тот фыркнул, будто кот, мотнул головой и наморщил нос.       — Я чувствую эту картину. Она жжётся у меня на кончиках пальцев, — поделился он. — Завтра буду много работать.       Донхёк кивнул. Губы у него сладко ныли от поцелуев и голова кружилась. Он ощущал себя таким счастливым, что дышалось с трудом, и вместе с тем ему было так тихо-тихо внутри, будто ревущий океан чувств его превратился в блаженный штиль.       — Не могу сказать, что рад от всего сердца, — пробормотал он и поймал ренджунову свободную ладонь, прижался к ней приоткрытым ртом. — Хотя картины твои и потрясающие, они отнимают много времени.       — Они как дети, — Ренджун отложил эскиз и улёгся на бок, подложив ладонь под щёку. — У каждой есть своё имя. И все они мне дороги. Знаешь, мне хочется думать, что каждая из них попала в хорошую семью, где её будут любить. Ты можешь подумать, что я хотел бы всех их оставить себе, но на самом деле для меня это счастье, когда одна из картин находит свой новый дом. Но некоторые… очень личные. Они могут быть только со мной.       — Как та, что в спальне? Как она называется?       Донхёк и правда думал о той картине долгое время. О солнечном утре и янтарном кружеве осеннего плюща, белых простынях. Об открытых в себе желании обладать, ревности и щемящей любви.       — Это «Amore mio», — улыбнулся Ренджун и сжал пальцы, обхватывая донхёкову ладонь, а будто бы само сердце. — Моя любовь.       Работы в зимнем саду оказалось не так мало, как могло представиться на первый взгляд. Требовалось заменить вазоны с деревьями на более большие, вкопать их в пол, установить теплоизоляцию, купить хороший грунт и удобрения. Гранаты разрослись слишком бесконтрольно и требовали стрижки, а ещё пальма, растущая в левом углу, успела насеяться ростками вокруг основного дерева, и теперь там шуршала зеленью настоящая маленькая рощица — отводки следовало пересаживать, а это означало, что требовалось больше горшков, грунта и материалов, и Донхёк прикинул, что за один раз привезти всё нужное из строймаркета он не в состоянии физически. Надо было договариваться о поставке прямо на дом, а для этого вначале следовало утвердить смету работ у Марка.       Говорить с ним после того головокружительного, что было у Донхёка с Ренджуном, не просто не хотелось. При одной лишь мысли об этом Донхёк ощущал, как челюсть у него сводит и кулаки сами собой сжимаются. Чёрт, Марк был неплохим парнем: он хорошо платил ему, каждую неделю перечисляя деньги, никогда не гнал с сроками и щедро выписывал чеки на всё, что Донхёку требовалось для того, чтобы проводить работы качественно. Но он был мужем Ренджуна, и один этот факт заставлял Донхёка ненавидеть его так сильно, что земля уходила из-под ног. Ему потребовалось целых полчаса для того, чтобы собраться с духом и приехать пораньше в надежде на то, что сегодня утренний секс у непосредственного работодателя отменяется, и Марк сможет уделить ему минут пятнадцать перед уходом. Конечно, Донхёк писал ему заранее, что надо поговорить о смете работ, но кто смог бы вот так просто отказаться от ласк с Ренджуном? А ведь Марк даже на работу опаздывал из-за этого, куда уж там какой-то садовник со своими бумажками.       Впрочем, в этот раз удача улыбнулась ему. Когда Донхёк приехал, Марк был собран, он сидел в кресле в гостиной и задумчиво цедил кофе. Жестом он пригласил присесть, бросил взгляд на часы и ослабил туго повязанный галстук.       — Я слушаю.       Голос его был хрипловатым, и тон показался Донхёку более холодным, чем обычно, а ещё будто бы растерянным. Пригладив идеально уложенные волосы, Марк со стуком поставил чашку, и капля с её ободка шлепнулась на стол. Он будто нервничал, отклонившись от привычной утренней программы — Ренджун в такое время ещё лежал в постели, и раз Марк был здесь, со сметами, а не с ним, значит, ему пришлось выслушать отказ. Злая ухмылка кривила рот, и Донхёк прикусил губу, не давая ей вырваться наружу. Вместо этого он достал листы со сметой, 3D план павильона и бесцветно уточнил:       — Мы с Ренджуном уже составили план помещения, и я хотел поговорить по поводу того, что понадобится для всех работ.       — Вы с Ренджуном, — повторил Марк, и глаза его нехорошо сузились. Он поднял один из листков, где обведенная в круг виднелась итоговая сумма расходов. — Что же. Это предусмотрительно. Однако я думаю, вы будете мешать его работе, если займетесь реорганизацией в зимнем саду. Я скажу ему перенести студию в дом, там есть оборудованное помещение.       — Но там же отличное освещение и много солнца! К Ренджуну только вернулось вдохновение, нельзя вынуждать его покидать сад, — с жаром сказал Донхёк до того, как успел подумать, что он говорит и кому. — Мы можем работать вместе. Это не проблема.       Марк застыл на мгновение, будто не сразу осознал, что ему не послышалось. И когда он снова на Донхёка посмотрел, больше в его лице не было ни грамма вежливости, и раздражение быстро сменилось на едва скрываемый гнев.       — Вы так заботитесь о моём муже, — процедил он, и челюсть его затвердела. — Что же. Но только если вы и правда не будете ему мешать. Садовые работы могут быть весьма бесшумными, не так ли? — он странно ухмыльнулся и посмотрел вдруг — так, что Донхёк понял.       Марк тоже видел.       В тот раз, когда он обрезал плющ и забрался на лестницу, чтобы освободить от побегов окно, но оказался слишком увлечен Ренджуном, его выражением лица и брызгами удовольствия на его теле. Но как много Марк знал? И почему ничего не сказал тогда? Не мог же он подозревать, что между ним и Ренджуном есть что-то большее, чем нечаянное подсматривание?       — Сколько времени потребуется на то, чтобы закончить работы? — Марк вытащил чековую книжку и размашисто вписал туда цифры, пока Донхёк сидел, будто окаменевший.       — Месяца два, — глухо пробормотал он. — Не могу сказать точно, объем работ пока не ясен.       — Хорошо, — сказал Марк, будто припечатал. Он оторвал чек и положил его на стол, поднялся, поправляя костюм. — Если будут ещё какие-то вопросы или нюансы — пишите. И не увлекайтесь слишком сильно… садовыми работами.       Это было словно плевок. Затушенный о лоб окурок.       «Знай своё место».       Бросив напоследок холодный взгляд, пробравший до костей, Марк вышел. Донхёк выдохнул, только сейчас замечая, что всё это время задерживал воздух — от гнева его трясло так сильно, что зуб на зуб не попадал. Он осел на кресле, пытаясь успокоиться, поглядел на чувственную картину над камином. «Экстаз» показался ему насмешкой, хвастовством этого властного канадца — он знал, какое сокровище хранилось в Casa dell'amore, и четко очерчивал вокруг него границы, будто выставляя пуленепробиваемые стёкла.       Но знал ли Ренджун, что живёт под этим стеклом?