Casa dell'amore

      Для гранатовых деревьев требовалась сухая дренажная почва. В поисках нужного грунта Донхёк обзвонил половину организаций их города — то не было нужной марки, то отсутствовало нужное количество мешков. Павильон был большим, и деревьев в нём находилось около двадцати, молодых, с тонким стволом и нежными листочками, и старых, посаженных, по-видимому, задолго до того, как был построен этот дом и зимний сад. По-хорошему, копать здесь стоило спецтехникой, но хрупкие стеклянные стены, узкие проемы и драгоценная плитка терраццо не позволяли подогнать туда хоть что-то. Работать Донхёк собирался вручную, однако для того, чтобы вытащить деревья из вазонов, он списался с парнями из колледжа: поднять особенно крупные в одиночку было попросту невозможно, а хорошие друзья всегда были готовы немного подзаработать. Но это планировалось на более позднем этапе. Вначале он собирался перетащить все вещи в один угол, чтобы расчистить пространство и снять часть плитки, разобрать теплоизоляцию под ней и выкопать места под вазоны.       Закончил с выгрузкой грунта и размещением его на заднем дворе Донхёк к четырём часам. Осеннее скупое солнце выглянуло ненадолго, лениво, но ощущать касание его на своём лице было приятно, и Донхёк зажмурился. Привыкнув проводить с Ренджуном большую часть своего времени, он успел страшно соскучиться. Тот снова работал в павильоне — Донхёк пару раз заглядывал туда через прорехи в зелёной завесе листьев, чтобы выхватить глазами кусочек знакомой белой футболки в следах краски, сосредоточенного хорошенького лица или мелькающей ладони с тёмным родимым пятном. Поначалу Донхёк думал, что это отпечаток графита с одного из набросков, но тот не стирался ни губами, ни языком, и теперь Ренджун начинал очаровательно хихикать, когда Донхёк принимался его ладонь целовать. «Перестань», — говорил он, — «это всё равно не сработает». Закружив самому себе голову этими мыслями, Донхёк улыбался, когда закрывал за спиной дверь в дом. Думал он только о том, как поймает Ренджуна в объятия и получит парочку поцелуев.       Ренджун обнаружился — неожиданно — в гостиной. И он был не один. Марк сидел с ним рядом на диване, и улыбка его слегка потускнела, когда Донхёк застыл в дверях. Перед ними на столе была початая бутылка коньяка и большая коробка конфет.       — Хей, ты здесь! Уже закончил? — воскликнул Ренджун. — Хочешь выпить? У Марка сегодня был особенный день: встреча с партнёрами в ресторане, и он пришёл раньше.       Ренджун был в своих привычных серых штанах, но футболка на нём отсутствовала. Вместо неё с плеч свисала белая рубашка, и надетый на голое тело пиджак Марка живо объяснял её происхождение. Видеть Ренджуна в этой одежде было словно наблюдать его снова там, на кровати, под Марком — Донхёк прикусил изнутри щёку и процедил:       — Я зашёл сообщить, что на сегодня закончил. Я принял разгрузку всего необходимого, накрыл грунт полиэтиленом и инструменты сложил в подсобке.       — Чу́дно, — Марк откинулся на сидении, вздергивая бровь. — Присаживайтесь, Донхёк. Детка, принеси ещё один бокал. Угостим нашего работника. Он ведь так старается для нас.       Ренджун кивнул, нащупал на полу тапочки и вышел, и Донхёк опустился на кресло. Его бы трясло от раздражения, но этот неестественный, леденящий покой Марка будто распространялся и на него тоже. Донхёк закинул ногу на ногу и впился пальцами в подлокотники.       — Особенный день, значит. Примите мои поздравления.       Он встретил чужой взгляд открыто и твёрдо, и Марк усмехнулся. Он опустил руку под стол и достал чёрный кожаный чемоданчик, уложил себе на колени.       — Знаете, Донхёк, — он пробежался пальцами вдоль, расстегивая защёлки, — мы с мужем очень любим этот дом. Ренджун столько сделал для того, чтобы здесь было уютно: украсил картинами и цветами, купил всякие очаровательные безделушки. И я подумал, мне тоже стоит привнести сюда что-то особенное. Что-то своё. Когда партнёры преподнесли мне её, то я решил: вот оно.       Марк откинул крышку, и сердце в груди у Донхёка нехорошо ёкнуло. В объятиях чёрного бархата лежала новенькая Беретта.       В оружии Донхёк не разбирался, но даже с первого взгляда мог понять, что эта игрушка для больших мальчиков была дорогой и смертельно опасной. Марк внимательно изучал его выражение лица, и Донхёк, откинув в сторону слабость неожиданности и испуга, вдруг разозлился сильнее. Что бы это могло значить? Чёртов канадец что, ему угрожал? Да ещё и так бесцеремонно, демонстрируя это ружьё? Он хоть умел обращаться с ним? В разобранном виде Беретта выглядела не настолько пугающей, как могла бы, и Донхёк фыркнул, сложил на груди руки. Что-то злобное, ядовитое вертелось на языке, но Донхёк не мог открыть рот: кажется, стоило ему сделать это, он бы высказал вообще всё, что думает по поводу этой демонстрации, Ренджуна, их отношений и своих всё более ясных намерений. Делиться он ненавидел. И оставлять человека, к которому испытывал столь сильное и нежное чувство уж точно не планировал. Впрочем, скорее всего это и так можно было прочесть в его глазах.       Ренджун вошёл как раз в ту минуту, когда Марк, неудовлетворённый чужой реакцией, двинул в сторону коробку конфет и уложил рядом Беретту. Схватив бутылку, Ренджун наполнил бокал и протянул Донхёку.       — Что за настроение? Я что-то пропустил? — с любопытством он поглядел на сидящих в напряжении мужчин, вернулся на диван и лишь тогда увидел ружьё. — А, понятно. Хвастаешься? — он захлопнул крышку и схватил конфету, запихнул себе за щеку и принялся жевать.       — Да, — Марк притянул его ближе, уткнулся носом в волосы и глубоко вдохнул, прикрывая от удовольствия глаза, — хвастаюсь. От тебя всё ещё пахнет краской и растворителем, даже не смотря на то, что переоделся. Детка, ты что, в них купаешься?       Ладонь его скользнула под рубашку, и Ренджун поежился — он всегда боялся щекотки, и слишком нежные прикосновения заставляли его очаровательно копошиться и ворчать. Марк заулыбался. Его холодная маска гнева даже треснула на мгновение, и через неё проступил тот самый глуповатый и милый канадец, что в самом начале предлагал взять ключи у своего мужа и опаздывал на работу, на ходу повязывая галстук. Но Донхёк не был идиотом, он прекрасно понимал: Марк и правда сейчас хвастался — но вовсе не новой Береттой, а своим красивым мужем, жующим конфеты с сосредоточенным видом и выглядящим неприлично хорошо в слишком большой для него рубашке с чужого плеча.       — Ага, купаюсь, — фыркнул Ренджун, поднимая бокал. — Тост?       — За любовь. Настоящую, — их бокалы столкнулись с хрустальным звоном, и Донхёк выпил, не сводя взгляда с Ренджуна. Тот проглотил всё залпом, и когда вернул бокал на стол, пальцы его едва заметно тряслись.       — Кажется, мне уже хватит, — пробормотал он, избегая смотреть на Донхёка. — И работа на сегодня отменяется. А я ведь хотел ещё пару часов порисовать.       — Это ничего, — Марк помог ему подняться, прижал за талию к себе. — Мы можем просто пойти отдохнуть. Хочешь, посмотрим кино? Я порежу для тебя фруктов. Или закажем сразу ужин.       Марк так старался, и Донхёк обязательно осудил бы его, высмеял, если бы и сам не готов был для Ренджуна ходить вокруг на цыпочках за одну лишь улыбку. Этот канадец не был ни трусом, ни дураком. Он просто очень любил Ренджуна. Так, что остальное не имело никакого значения. Но насколько много он готов был Ренджуну простить и позволить? Мог ли он знать, что одним подглядыванием ничего не ограничилось?       Нет, это был абсолютный нонсенс. Марк ревновал слишком очевидно: разве мог он вот так просто холодно угрожать Донхёку, если бы знал, насколько далеко они с Ренджуном зашли? Да Донхёк на его месте застрелил бы ублюдка, осмелившегося на подобное, без всяких размышлений и экивоков. Чьё угодно дружелюбие и вежливость пасовали перед лицом наглой попытки отобрать любимого человека.       — До свидания, — Донхёк залпом осушил свой бокал, тоже вставая.       Мрачное, беспомощное отчаяние завладевало им всё больше с каждой секундой, что он смотрел на то, как этот мужчина обнимает Ренджуна. И хотя Донхёк знал, что на ревность эту права не имеет, заставить себя ничего не чувствовать никак не мог.       Работа не клеилась. Перетащив пару вазонов с деревьями в дальний угол, Донхёк повернулся, чтобы посмотреть на Ренджуна за мольбертом, да так и застыл. Кем они были друг другу? Со своими чувствами Донхёк уже давно успел разобраться: Ренджуна он любил, разменяв волнительную прелесть влюбленности на нечто более стабильное, драгоценное и нежное. Но кем Ренджун считал его? Случайной связью, нечаянной близостью, или чем-то более личным, особенным?       — Ренджун, — позвал он до того, как успел подумать, что именно собирается сказать.       — А? — не отвлекаясь от картины, уронил тот. Он нахмурился, бросил взгляд на Донхёка и снова склонился над холстом.       Донхёку правда надо было знать. Но Ренджун работал, и было единственное средство для того, чтобы заставить его отвлечься: Донхёк поднялся, вытирая руки о штаны, подошёл к нему со спины, чтобы прижаться губами к трогательно выступающему позвонку на шее. Ренджун едва слышно выдохнул, и кисть в его ладони дрогнула. Но он ничего не сказал, не отстранился, и тогда Донхёк запустил руки ему под майку, погладил втягивающийся живот и грудь, зацепил подушечкой пальца сосок, и Ренджун выгнулся, охнул и пошатнулся.       — Что… что ты делаешь? — сбивающимся голосом пробормотал он, и Донхёк шепнул на ухо:       — Я люблю тебя. Хочу, чтобы тебе было хорошо.       Вырвавшись из объятий, Ренджун развернулся, и глаза у него были больные, тревожные и сияющие, он обхватил Донхёка двумя руками, припал к нему всем собой, отчаянно целуя. Ладонь его опустилась вниз, сжалась на ширинке донхёковых штанов, и тот простонал, прижимая его ближе. Возбуждение гудело во всём теле, оно туманило рассудок сильнее алкоголя.       — Если хочешь, чтобы мне было хорошо, возьми меня. Сделай так, чтобы я забыл всё на свете, и мог только чувствовать.       Донхёк и раньше не мог отказать ему, а когда Ренджун просил подарить ему удовольствие, разделить его надвоих — думать о чём-то ином было просто невозможно. К тому же одна идея уже давно не давала ему покоя.       — Где спальня? — жарко мурлыкнул он, подхватывая Ренджуна под бёдрами, и тот оплел его ногами, скрещивая лодыжки за спиной.       — В конце коридора лестница на второй этаж. Потом первая дверь справа.       Ту комнату Донхёк увидел такой же, как и в первый раз, и в то же время совершенно иной. Теперь здесь было светло. Шторы стояли распахнутыми, и капризное осеннее солнце заливало янтарным, призрачным теплом ковёр на полу, шкаф и смятую постель — Донхёк осторожно опустил Ренджуна на подушки, но тот рук не разжал, продолжая выцеловывать линию его челюсти.       — Мне надо раздеться, — потянул рабочую одежду на себе Донхёк, и Ренджун недовольно цыкнул, отпуская его.       Свободное время он использовал для того, чтобы снять с себя футболку и спортивные штаны. Поколебавшись, он стянул следом и бельё, а потом накрылся одеялом с головой, чтобы любопытными глазами следить за тем, как ткани, скрывающей чужое тело, становится всё меньше. Под взглядом его всё внутри клокотало потрясающей смесью смущения и желания, и Донхёк, немного стесняясь своей обнаженности, сел на край кровати.       — Пустишь меня?       Ренджун кивнул. Он поёрзал, двигаясь и освобождая пространство, протянул руку, и Донхёк, укладываясь рядом, поймал её своей, наградил поцелуем.       — Хочешь меня растянуть? — шепнул Ренджун в самые губы.       Тело его прижалось близко-близко, и сладостная судорога сковала Донхёка, он протиснул ногу между чужих бёдер, прижал Ренджуна к себе, сжимая в ладонях мягкость ягодиц.       — Хочу. Очень.       Вытащив лубрикант, Ренджун улёгся на живот, подложил под себя подушку и поглядел на Донхёка из-за плеча. Щёки его были совсем розовые, и чёрные ресницы лежали на них, едва заметно подрагивая. Он будто спал — разгоряченный и нежный, и Донхёк исцеловал его лопатки, пунктирную строчку позвонков, каждую мельчайшую родинку. Он замер, чтобы приоткрытым ртом коснуться чувственно ямочки на пояснице, и Ренджун пробормотал:       — Хватит. Давай уже.       Он отвёл в сторону правую ногу, сгибая её в колене — воздух из груди выдавило, и Донхёк закусил губу, чтобы не застонать. Он так Ренджуна хотел, что перед глазами темнело. Но ещё больше хотелось сделать ему приятно, и потому Донхёк щёлкнул крышечкой лубриканта, выдавил его на пальцы и осторожно толкнул внутрь один. Горячие, шелковистые стеночки туго обхватили его, будто втягивая — отчаянно призывая самого себя к терпению, Донхёк неторопливо подвигался, добавил ещё один палец. Взгляд его метался то к лицу Ренджуна, то к тому месту, где он уже был внутри него. Жарко было невыносимо. Часто моргая, Донхёк принялся сосредоточенно массировать, раздвигать стеночки, и Ренджун выгнулся вдруг, вцепился в простыни. Громкий вздох — почти стон — сорвался с его губ, и тогда Донхёк понял: вот оно. Он повторил ещё и ещё, и когда смог добиться полноценного, яркого звука, осмелился ввести ещё один палец. Ренджун, тяжело дышащий, следил за ним. Бёдра его вздрагивали каждый раз когда Донхёк оказывался особенно глубоко, он подавался навстречу и разводил коленки всё шире.       — Хватит, хватит уже!.. Это невыносимо, я не могу так больше, — забормотал он вдруг. — Я же сейчас кончу. Ты слишком увлёкся, я не могу больше терпеть.       Он завозился, выскальзывая, отполз дальше на кровати — раскрасневшийся, возбуждённый и возмущенный, с взъерошенными волосами, падающими на лоб и щёки, зацелованным, красным ртом, и Донхёк улыбнулся. Как он мог быть таким очаровательным даже сейчас, сидя обнажённым на кровати? Это было невозможно, невыносимо и потрясающе.       — Что ты смеёшься? — прошипел Ренджун, и цепкая ладонь его опустилась на плечо. — Ложись давай. Вот так, будь хорошим мальчиком для меня.       — Я буду для тебя кем угодно, — восторженно рассмеялся Донхёк, укладываясь спиной на кровать, и тогда Ренджун вдруг оседлал его бёдра, и, раскатав по члену презерватив, медленно опустился по самое основание.       И его вдруг стало так много — Донхёк застонал, задыхаясь. Он едва не сходил с ума. Ренджун пошевелился, устраиваясь удобнее, а потом сжался, заставляя донхёковы бёдра буквально подскочить. Он ухмыльнулся — сущий дьяволёнок, а потом упёрся коленями в постель, чтобы задвигаться ритмично и сильно, и Донхёк впился пальцами в его бёдра, толкаясь навстречу ещё, и ещё, и ещё.       Это и правда была настоящая любовь. Сладость близости, самое откровенное признание.       Когда они закончили, Ренджуна снова захватило вдохновение. Даже не потрудившись одеться, он вытащил откуда-то из-под кровати скетчбук и механический карандаш и принялся рисовать, уложив локти на подушку. Одеяло сбилось, обнажая изгиб его спины, и брови сосредоточенно хмурились. Донхёк нежно разгладил морщинку, что залегала между ними, и Ренджун бросил на него короткий ласковый взгляд.       — Я люблю тебя, — сказал Донхёк. — Я очень люблю тебя, Ренджун. А ты?..       Тон его был жалким даже для его собственных ушей, но иначе Донхёк не мог. Он ощутил, как слёзы вдруг накатили на глаза, и отвратительный, скользкий комок разросся в горле. Ренджун поглядел на него потерянными, стеклянными глазами. Он сглотнул, кусая губы, и хватка его пальцев на карандаше стала столь сильной, что костяшки побелели.       — Не вынуждай меня. Не делай со мной этого, Донхёк, — дрожащим голосом попросил он, прижимая ладонь к груди в защитном жесте.       Но Донхёк никогда не хотел делать ему больно, он так любил его, что сердце готов был вырвать — если бы Ренджун захотел этого. Он прижался губами к его плечу, жмурясь и моргая в попытках стряхнуть упрямые слёзы.       — Кто я для тебя, Ренджун? Пожалуйста, мне надо знать. Потому что ты для меня — amore mio.       Ренджун уронил карандаш и слепо уставился в пустоту. Он долго молчал, и за эти мучительно длинные минуты Донхёк успел поверить в то, что на самом деле Ренджун его ненавидит, и скажет ему сейчас же убираться отсюда и больше никогда не приходить, но тот вдруг повернулся к нему, коснулся ладонью, заставляя взглянуть себе в лицо. Глаза его были серьёзными, и щёки бледными, с пятнами лихорадочного, болезненного румянца.       — Я люблю тебя, — сказал Ренджун, и сердце Донхёка взорвалось восторгом, ослепительным счастьем. Он почти захлебнулся им, и Ренджун вдруг добавил: — Но это не имеет значения.       — Как это может не иметь значения, если это единственное, что имеет значение?!       Невидимые пружины в его коленях разжались, отдавая в пятки, Донхёк вскочил, усаживаясь на кровати, потянул Ренджуна за собой, и тот безвольно поднялся следом:       — Ренджун, если эти чувства и правда взаимны, уходи от него. Мы можем жить вместе, я снимаю квартиру-студию на окраине. Там чудесный парк рядом, большие окна и булочная на первом этаже с чудесным миндальным печеньем, — он обхватил Ренджуна, прижал к себе, и тот доверчиво, потерянно уложил голову ему на плечо. — Боже, я столько раз представлял, как мы уснем вместе на кровати, и когда я проснусь, ты будешь рядом. Мы будем вместе обедать и ужинать, смотреть кино. Я познакомлю тебя со своими друзьями. Ты хочешь?       — Хочу, — его шепот отпечатался влажным теплом на шее, и Донхёк сжал объятия крепче. — Но ты не понимаешь, Донхёк. Я не могу уйти от Марка. Он любит меня, и так много делает, чтобы я был счастлив. Он хороший, правда. А я… не самый лучший. Я не хочу делать ему больно.       Как он не понимал? Как он мог говорить ему такое? Донхёк почти вскрикнул, это чувство мучительно терзало его:       — Но ты делаешь больно мне! И я тоже люблю тебя, Ренджун. Больше, чем он. И ты самый, самый лучший! Ты говоришь, что любишь меня, и я клянусь, я всё для тебя сделаю. Ты не будешь ни в чём нуждаться.       Медленно Ренджун поднял голову. Он отстранился, высвободился из объятий и сел, спустив ноги с кровати.       — Прости, — шепнул он. — Не думаю, что что-то получится. Марк не позволит мне уйти. А сам я не смогу поступить с ним так.       Он встал и принялся собирать вещи, надел штаны и вытащил из шкафа свежую футболку, хранящую разноцветные отпечатки невыведенной краски. Тапочки его остались в зимнем саду, и стоя сейчас на холодном полу Ренджун явно мёрзнул. Донхёк смотрел на его босые изящные ступни в мертвенном, отчаянном оцепенении.       — Ты любишь его?       Ренджун замер в дверях на мгновение. Его спина сгорбилась, будто каждое непроизнесенное слово ложилось страшным, тяжёлым грузом на его плечи. Но освободиться он так и не попытался — вышел, ничего не сказав, оставляя Донхёка в тишине и одиночестве.