Линии и шрамы

Тишина. Стараясь не нарушить и без того зыбкий покой погрязшей в забвении квартиры, Майкл с ленивым видом оценивает масштабы разрухи, которую учинила нагрянувшая к нему оперативная группа. Он бесцельно водит пальцами по истерзанным ножами диванным подушкам, касается спинки выпотрошенного до пружин и каркаса кресла у камина; медленно прохаживается около перевёрнутого стола и покосившихся стульев, что трусливо жмутся к углу, и в довершение пинает носком туфли разбитую вазу. Стекло крошится и истошно скрепит под подошвами везде, куда бы он ни ступил. Майкл хочет внести вклад в начатый оперативниками балаган и выместить гнев, что неустанно копится в нём со вчерашнего вечера, на дышащей на ладан мебели, да только понимает, что сил у него осталось катастрофически мало. Их не хватает даже на то, чтобы лишний раз сдвинуться с места, что уж тут говорить о добровольном разрушении ценного имущества… которое ему, впрочем, даже не жаль. Ему больше не принадлежит ничего из этого. Как же нелепо. Как же смешно. А всё потому, что он помнит, как одним вечером Сьюзи, облачённая в его рубашку, сидела на этом диване — спина безукоризненно, почти до боли ровная, голова склонена к острому плечу, отчего светлые завитки волос ниспадают на лоб, — и сетовала на то, что у него на книжных полках совершенно нет романов и прочей беллетристики. Помнит, как по утрам она красила губы — красный росчерк на белом, как снег, точёном лице, — и следила за ним через отражение в зеркале над камином. Майклу в такие моменты казалось, что глаза-льдинки в обрамлении густых иссиня-чёрных ресниц, пусть даже на миг, но становились чуточку теплее. Сладковатый аромат её духов намертво въелся в обои, пропитал каждую чёртову ткань в комнате и осел пылью на поверхности. Застывший в воздухе, он беспощадно поглотил весь кислород. Майкл прячется на балконе — единственном, практически нетронутом никем из бригады островке спокойствия, — и курит до тех пор, пока голова не идёт кругом, а от промозглого ветра его не начинает знобить. Окурки в трясущихся пальцах стремительно сменяют друг друга. Дым жжёт щеки. «Глаза слезятся из-за него», решает Майкл, глядя вниз и стараясь сфокусировать мутнеющий взгляд на шествующих по тротуарам прохожих. «Всем этим людям есть куда идти, возможно, там их даже ждут близкие». Он ухмыляется. Его самого ждать больше некому. Всё вернулось на круги своя. Когда приходит ночь, и на разрушенную гостиную опускается густой полумрак, Майкл старательно притворяется, что то, что теперь покоится в тени — не его ума дело. По крайней мере, до утра. Он крадётся мимо рассыпанных по полу книг и сваленных в гору опустошённых шкатулок. В прихожей накидывает на плечи куртку и, обнаружив в кармане ключи от машины, покидает квартиру, наивно полагая, что по возвращении всё в ней будет по-старому.

***

В баре жизнь кипит ключом. Люди набились в небольшую душную комнатёнку, точно анчоусы — в консервную банку, и облепили в ней каждый угол, облюбовали каждый стол. Сцена для живой музыки пустует, поэтому аккомпанемент вечеру составляет лишь старый музыкальный автомат с истошно разрывающимися динамиками. Этот факт, похоже, никого из присутствующих не печалит, и даже того небольшого количества пластинок, что, судя по картотеке, находятся в автомате, изрядно поддатым гостям заведения, решившим посвятить время отдыха дешёвому ликёру и толкучке в оживлённой толпе, хватает за глаза. Майкл ловко лавирует меж изрядно проспиртованных, извивающихся в диких танцах посетителей, занимает место у самого края стойки и заказывает у бармена водку и две пачки сигарет. Недолго подумав, просит пару пачек поверх, практически на все оставшиеся деньги, и набивает ими карманы куртки, совсем как ребёнок, набравший целый ящик леденцов всего за пять центов. Все заначки, нетронутые за проведённые без курева месяцы, Майкл прикончил ещё после генеральского допроса. Теперь в отказе от курения больше нет никакого смысла, и он хочет, чтобы сигареты окончательно свели его в могилу. Желательно — побыстрее, предпочтительно — сегодня. Не для кого теперь себя беречь. — Эй, — слышит Майкл сквозь тяжёлые размышления. — Ты один? Неохотно повернувшись на источник звука, он видит незнакомую девушку. Девушку, причём, довольно миловидную, с искренней улыбкой во все тридцать два — а то и больше, — зуба. — А сама как думаешь? — интересуется, безрадостно ухмыляясь и указывая на оставленную барменом бутылку. Фраза выходит грубее, чем Майкл планировал, но уже ничего не попишешь: из-за той оравы драных кошек, что без устали скребут у него на душе, на флирт он не горазд даже под градусом. Девушке вопрос, судя по её неиссякаемому оптимизму, обидным не показался ничуть. — Действительно, и чего это я? Если бы ты ждал кого-нибудь, то не напивался бы в одно горло, — с сожалением оглядев скромную пирушку, подытоживает она. — Моя подруга ушла со своим парнем, так что теперь я тоже одинока, — добавляет, снова обнажив зубы. Она присаживается на место справа от Майкла, ведёт плечами, устраивает ногу на ногу. Мелодичного голоса едва хватает на то, чтобы перебороть доносящуюся из автомата музыку: — Можем побыть одинокими вместе. — Можем, — только и молвит Майкл. На большее он не способен. Краем глаза Майкл принимается изучать новую «напарницу по одиночеству». Одета девушка в пепельно-розовую шёлковую блузку и юбку того же цвета, едва достающую ей до худых коленей. Платиновые завитые локоны покачиваются у плеч каждый раз, когда она деловито кивает в такт новой мелодии со сменившейся в музыкальном автомате пластинки. Девушка совсем юная, наверняка только-только разменяла третий десяток. Ладони нервные, узкие. Жемчужно-белые заострённые ногти отбивают по столешнице нестройный ритм. Майклу становится тошно от одной только мысли о том, что обладательница подобных ногтей оставила ему немало царапин. Он опрокидывает очередную рюмку, дабы избавиться от внезапно накатившей на него холодной дрожи. «Уж что-что, — думает, — а забойное пойло русские изобретать горазды»; водка крайне медленно, но весьма успешно сводит количество отведённых на жизнь дней к нулю, и именно ей — а не переполняющим хмельную голову дурным рассуждениям, делающим ровно то же самое, — Майкл благодарен всей душой. Соседка заказывает «Кровавую Мэри». Бармен, даже не подняв на девушку глаз, без лишних промедлений подаёт напиток. Должно быть, она часто здесь бывает, раз уж у персонала не возникает вопросов по поводу её возраста. — Мэделин, — представляется девушка. Отчего-то по тому, как уверенно Мэделин держится, Майклу сразу становится ясно, что чинный поцелуй протянутой к нему ладони станет для неё скорее оскорблением, чем проявлением этикета, поэтому он, уже успевший убедить себя в том, что концепция «совместного одиночества» не подразумевает бесед вовсе, и оттого ощутивший себя застигнутым врасплох, спешно представляется и стискивает её тонкие пальцы. С ней явно что-то не так. Слишком уж долгое и крепкое у неё рукопожатие, слишком уж пристален взгляд серых, сверкающих, как отполированная амальгама, глаз. Есть в них какая-то неясная, почти насмешливая искорка. Майкл не может перестать смотреть на изящно изогнутые тёмные брови Мэделин, на её чётко очерченный рот. Он может поклясться, что перед ним сидит Сьюзи. Образ той был воссоздан до мельчайшей детали, из-за чего можно было подумать, что Мэделин перед выходом в свет собиралась согласно специально написанной методичке для советских шпионок. Ты шутишь, но на самом деле свято веришь в то, что такие действительно имеются, подмечает здравый смысл, его трезвая сторона. Однако Мэделин не учла одну погрешность — даже несмотря на поразительную схожесть, она Сьюзи не являлась. Чем дольше Майкл смотрел на неё, тем крепче в его голове обосновывался диссонанс восприятия, сопровождаемый слабой мигренеобразной болью, от которой туманилось зрение. — Хочешь, погадаю тебе? — спрашивает Мэделин. Вопрос риторический, потому как она мгновенно, даже не дожидаясь ответа, поворачивает его ладонь внутренней стороной к себе и сжимает в своих обеих. Теперь собственная рука кажется Майклу едва ли не медвежьей лапой, заключённой в капкан. Он неоднозначно мотает головой, но не отстраняется. «Вот оно что». Мошенница. Пользуется доверием пьяных одиночек, нагадывает им горы золота, а под конец, для закрепления предсказания, лишает последних грошей. Ох и обрадуется она, когда узнает, что у него и поживиться-то нечем. «Она наверняка следила за мной с того момента, как я пришёл, а теперь строит из себя недотрогу». От беды к беде, из огня да в полымя. Ничего не скажешь. Но спешить Майклу некуда. Ночь обещает быть долгой, так пусть хоть гадалка развлечёт. Так или иначе ему с пустыми — не считая сигарет, — карманами суждено оставить её с носом. — Валяй. Добившись своего, Мэделин широко улыбается. — Ну-с… Посмо-о-отрим, — протягивает она. По-хозяйски вертит руку из стороны в сторону, сгибает и разгибает пальцы. Наощупь считает мозоли и холмики, яростно водит по ним, словно намереваясь магическим образом стереть и расчистить «рабочую» поверхность. Со стороны это действо наверняка смотрится безумно забавно. Майкл даже переводит взгляд на зал, ожидая поймать парочку насмешливых взглядов от нетрезвых зевак, но обнаруживает, что никто из сидящих за столиками даже не смотрит в их с Мэделин сторону. Даже те, кто был обращён лицом к барной стойке, задрали подбородки и устремили остекленевшие глаза в мерцающий цветными огнями потолок. — Налицо дела сердечные. Видишь линию? — интересуется Мэделин, стараясь перетянуть внимание Майкла на себя, и очерчивает ногтем полосу у основания пальцев. — Она… Как бы помягче выразиться? — Как есть, — отзывается Майкл, снова косясь в зал. — Отвечает за твои любовные похождения. «Ну куда же без этого», возмущается он мысленно. Один из зевак закатывает глаза и утыкается лицом в стол. Напряжение как рукой снимает. Надо же, из-за такого пустяка сам себя переполошил. Подумаешь! Разве мало пьяных людей — тем более таких одиночек, как те, что в рядок выстроились прямо напротив них, — с разинутым ртом считают воображаемых зверюшек и капают слюной в тридцатый по счёту шот? Да он и сам был в шаге от подобного состояния, если бы не свалившаяся на него горе-предсказательница. Изредка потягивая новую порцию водки, Майкл расслабляет плечи и с упоением наблюдает за процессом «чтения» по руке. Мэделин самозабвенно выбалтывает всё, что приходит на ум, практически ни на йоту не приближаясь к разгадке реальной картины происходящих в его жизни событий. Её наивные домыслы, как он и ожидал, годятся лишь для того, чтобы вызывать смех, потому что по прошествии получаса она вдруг с серьёзным лицом заявляет, что он — банковский клерк, переживающий первый в жизни развод, и делящий с без пяти минут бывшей супругой нажитые за пару лет переменчиво счастливой совместной жизни блага: телевизор последней модели, французский фарфоровый сервиз и карликового пуделя. Майкл в свою очередь её слов не отрицает и даже не думает прерывать рассказ, лишь изредка качает головой и усмехается на выдохе, стоит ему заслышать совсем уж откровенную чепуху. Делает он это лишь для того, чтобы последить, как долго Мэделин сможет утюжить выдуманный образ до состояния самой настоящей картонной карикатуры среднестатистического мужчины немножко-за-тридцать. Он был бы даже рад, будь его жизнь так… проста. Монотонная, но стабильная работа, пусть и не особо удачное, но супружество, брачный договор на совершенно ненужные безделушки и забавный питомец — обо всём этом он мечтает так же сильно, как нищий грезит о тёплом крове и внезапном выигрыше в лотерею. Вот только заполучить что-то подобное Майкл отчего-то уже даже не надеется. — …а теперь глянь на то, как эта линия резко разрезается во-о-от здесь, что может означать… — Это же шрам, — вглядевшись, скептично отрезает Майкл. — Шрам? — удивлённо переспрашивает Мэделин. Затем подносит ладонь ближе к лицу. Прищуривается, присматривается и, в раздумьях закусив губы, подытоживает. — Действительно, шрам. Майкл вздыхает. Пожалуй, этого достаточно. Только он собирается высвободить руку, как Мэделин тут же впивается в запястье и мгновенно насупливает брови. Некоторое время она мнётся, наверняка старательно подбирая слова. Кажется, ещё секунда, и от напряжения из её ушей повалит пар. — Шрам может означать потерю кото-то близкого, — сообщает она без единой ноты сарказма. — Тогда таких шрамов тут должна быть сотня, но никак ни один, — неожиданно для самого себя, резко отвечает Майкл. Но по спине его всё равно бегут мурашки. И с чего она вообще начала лезть к тебе в душу? — У тебя линия всё время рвётся, расходится и как бы двоится, а после шрама становится более отчётливой… цельной что ли, видишь? — Мэделин задирает голову, и Майкл замечает, что глаза у неё, оказывается, синие, — как грозовое небо, как чистое морское дно, — а вовсе не серебристые. От обмана зрения густой и леденящий табун мурашек возникает вновь. — Это значит, что у тебя впервые за долгое время появился кто-то, кто способен вытянуть тебя из бездны отчаяния. Кто-то, кто никогда не оставит в беде, и с кем ты сможешь стать счастливым. От услышанного Майкл, перетерпев настигнувший его мандраж, лишь снисходительно кривит рот. Слова красивые, тут не поспоришь, да только на правду они никак не похожи. Шрамы есть шрамы, линии есть линии — и нет в этом всём ничего сверхъестественного. Подобными ей доморощенными предсказателями он уже давно по горло сыт, ещё с испытательного центра, в который они наведывались с тем злосчастным цэрэушником. — Допустим, — молвит он, вздохнув. — А это тогда что? — Где? — заинтересованно тянет Мэделин, слегка поддавшись вперёд. — От шрама линия ровная, да, но только после вот… — добавляет Майкл, мизинцем отмечая место, где полоса на ладони сходит на нет, — …этого пустого промежутка. Он ведь тоже что-то значит, не так ли? Мэделин только хмурится. Бледнея, она пару раз смаргивает, не веря тому, что видит перед глазами, и вскоре разжимает пальцы, которыми удерживала ладонь Майкла, предварительно бережно положив её на стойку. Она ослабляет хватку, но не отпускает насовсем, точно слабо прикусивший тушку мелкий хищник, нежелающий нарушать целостность плоти до того момента, пока не найдёт укромное местечко для трапезы. — Этого я тебе сказать не могу, — шепчет она со слегка испуганным видом. — Нет уж. Тронула — ходи, — требует Майкл, качнув головой. — В чём значение промежутка? Ну не на том же свете я окажусь? И слышит лишь сухое: — Не на том. — Хоть за это спасибо. А то я уж было решил, что от твоего «гадания» выйдет хоть какая-то польза. Мэделин сжимает губы. — Пытаешься взять меня на слабо? — А что, так заметно? — Очень, на самом деле, — с ухмылкой произносит она. — Девушкам грубить ты не привык, оттого и звучишь так смешно, прямо как обиженный мальчишка. В свои-то тридцать два. — Не помню, чтобы называл тебе свой… — вскинув брови, начинает Майкл, но Мэделин его не слушает. — Ну, думаю, той информации, что я тебе дала, будет достаточно, — сообщает она несколько холодно и перестаёт терзать руку, чем и заканчивает своё получасовое представление. — И сколько я должен за всё про всё? — Нисколько. Угости даму сигареткой, и будем квиты, — былой лёд в голосе Мэделин разбивается об её довольную улыбку, когда она замечает позабытый коктейль, который в итоге допивает всего за два больших глотка. — Тогда я оплачу коктейль, если позволишь. Мэделин удивлённо смотрит в сторону Майкла. — Грех отказываться, — изрекает. Она явно не ожидала от тебя такой доброты. Майкл расплачивается с барменом (тот по-прежнему не отрывает взгляд от стойки), а Мэделин вручает сигарету из новой пачки. Приняв свой скромный гонорар, она благодарно кивает, обхватывает фильтр губами и с явным наслаждением затягивается, как только Майкл помогает прикурить. Мэделин курит как-то странно: картинно и немного скованно. Словно бы тщательно отыгрывает каждое движение на камеру, и её манера держать сигарету и выдувать дым изо рта подвергается строгой критике сразу нескольких миллионов прилипших к экранам телезрителей. Совсем как… «Заткнись». — На самом деле я вовсе не гадалка, — говорит Мэделин, сморщив вздёрнутый нос из-за табака, неспешно тлеющего на кончике сигареты, — я, как ты уже наверняка понял, ничего не смыслю в хиромантии. Просто хотела тебя развеселить, а то сидел весь насупленный, чумной какой-то. В один момент я уже решила, что ты немного приободрился, даже улыбнулся мне разок-другой… Ну, по-настоящему, знаешь? А в итоге ты так и остался камень камнем: ни тебе доброго словечка, ни тебе положительных эмоций… Майкл с подозрением прищуривается. «Эмоции? С чего ей вдруг сдались мои эмоции?» — Мне жаль, но с разбитым сердцем сложновато отвешивать комплименты, — сообщает он, не подавая виду. — Сама понимаешь: бывшая жена, развод… Мэделин коротко затягивается сигаретой и подхватывает: — …сломанная мебель, разрушенные мечты. Она явно знает больше, чем сказала. — И часто ты веселишь здешних посетителей подобным образом? — Ты первый, — говорит Мэделин, и тащит из стоящей по соседству плошки горсть арахиса, а затем тут же отправляет орехи в рот, пока пьяный зевака, не успевший заметить её манёвр, не хватился пропажи. Отряхнув пальцы от соли, она снова берётся за сигарету, делает долгую затяжку — почти до фильтра, — и быстро давит окурок в пепельнице. Он напускной элегантности и след простыл, но Майклу отчего-то совсем не противно наблюдать за её действиями. Музыка в зале постепенно умолкает, и механизм автомата с острым скрежетом сменяет пластинку. Вокруг становится тревожно тихо: голоса, звуки шагов и звон стаканов, так отчётливо доносившиеся до барной стойки, то пропадают, то нарастают вновь, пока не становятся похожими на редкие отчаянные шепотки и короткие перестукивания, будто кто-то неведомый, запертый внутри стен заведения, силится что-то Майклу сообщить, но ему совершенно не хватает сил. Пытка продолжается ещё несколько долгих минут, пока звуки не отключаются насовсем, точно по щелчку. Остаётся только невесть откуда идущий гул, подобный сердцебиению, изредка перемежающийся стрёкотом стремительно накаляющихся ламп, что покачиваются над стойкой. — Твоё сердце вовсе не разбито, Майкл, — сообщает Мэделин вдруг, без лишних обиняков. — Оно израненное, измученное, но целое и вполне способное на чувства. Мой тебе совет: перестань себя жалеть и брось, наконец-то, курить. У Майкла даже дыхание спирает от такой наглости, но возразить он не успевает. Неведомая сила моментально сковывает его и удерживает в статичном положении в то время, как разум — по крайней мере та часть, что остаётся незатуманенной от количества выпитого, — суматошно посылает импульсы в занемевшие части тела и приказывает им, обмякшим, пошевелиться. Боли нет, лишь странный дискомфорт в области лба, как было бы, если бы ему упорно сдавили виски. Он может только созерцать своё испуганное лицо в отражении зеркального полотна за полками с выпивкой и краем глаза следить за Мэделин. Та, похоже, даже не замечает того, что происходит с ним, и не ощущает поглотившей бар давящей атмосферы. Мэделин спрыгивает со стула, однако, никуда не уходит. Она останавливается у Майкла за спиной, одаривает его лёгким прищуром. — Спроси себя, — начинает, скользя рукой по его плечу. — Неужели тот юный паренёк с фронта самоотверженно бросался на амбразуру и цеплялся зубами за жизнь только ради того, чтобы спустя годы в каком-то захудалом баре заливаться этой дрянной спиртовой водицей? Майкл шумно сопит. Хочет глотнуть воздух ртом, но губы сжимаются, слипаются в одну тонкую и длинную — от уха до уха — полосу. Болезненный спазм сдавливает лёгкие, не позволяя им раскрыться. Пытаться воззвать к здравости рассудка, когда содержимое грудной клетки сгорает от приступа удушья — заведомо хуёвая идея. — Ты хочешь от меня правды? Будет тебе правда. Ты одинок. Рано потерял отца, затем — мать и сестру, коих унесла болезнь. Провёл детство в приюте, потому что никого кроме самых близких членов семьи у тебя попросту не было. Из армии ушёл на фронт, ведь несмотря ни на что был здоров и необычайно силён духом. Там, на войне, ты видел и испытывал то, чего бы никогда и никому в жизни не пожелал, даже самым близким врагам, коих у тебя, к счастью или нет, не было, ибо даже то, что ты пережил, не помешало тебе остаться человеком. Вот только дорогих сердцу друзей ты так и не обрёл, а те, что не воспротивились бы ими стать, давно покоятся в земле-матушке. Прекрати. — И ты тоже должен был давно почить вечным сном, лежать с ними в одной могиле, да только каждый раз ускользал от смерти по воле какого-то необъяснимого случая. Ты думал, что тебя оберегает кто-то свыше, что тебе уготовано совсем иное предназначение, нежели моментальная смерть под грудой раскалённого от огня металла. Ты никого и ничего не боялся, никогда. Хватит. Но Мэделин не унимается. Жемчужные ногти скользят Майклу по подбородку, и ниже, по шее, по груди. К сердцу. — Но что же теперь? Теперь ты занимаешься тем, за что никто из людей с твоим званием в здравом уме бы не взялся, и взамен, на протяжении трёх лет, ждёшь подачки с барского стола. — Пальцы стискивают рубашку у воротника. Голос приторно-сладкий, тягучий, как сироп. — Ах, да, тебя же отстранили. Ну, теперь всё ещё проще. Твоим хозяевам даже не придётся никак отплачивать за то время, которое ты потратил на выслушивание россказней и выдумок умалишённых людей. Лёгкие наверняка уже высохли настолько, что уменьшились до размеров грецкого ореха. — Ты так сильно хочешь узнать о своём будущем, но совершенно точно не собираешься до этого самого будущего доживать… С чего бы тогда говорить тебе о том, что могло бы ждать тебя впереди? Пожалуйста, перестань. — Я скажу тебе лишь одно. Запомни, что океан полон лазури. В отражении в зеркале Майкл замечает, что Мэделин растворяется в воздухе, и на смену ей приходит… Аллен? Аллен или кто-то вместо него. Что-то, явно не здешнее, не мирское, от лукавого. Принявшее его облик, вновь учтя все особенности, вплоть до малейшей морщинки и давным-давно заживших следов от оспинок на щеках, затерянных в седой щетине, оно прижимается к его плечу, припадает к его уху. Интимно, неправильно. Майкл никогда не видел Аллена таким. Этот Аллен выглядит до последней нитки выжатым от бессилия, истощённым и очень больным. Лицо его давно осунулось и даже при свете тёплых софитов исходит мертвенной бледностью. Некогда синие глаза сейчас больше напоминают истлевшие бесформенные чёрные угольки, что бессмысленно блуждают то вверх, то вниз, пока красноватые — из-за недосыпа или, быть может, слёз? — белки ярко поблёскивают в полумраке тени от упавшей на лоб чёлки. Он очень внимательно смотрит, но не на их отражения, а прямо на Майкла, и его от невесть откуда взявшегося на коже жгучего ощущения, которое дарит пристальный взгляд, прошибает липкий и знобкий пот. — Океан полон лазури, — повторяет Аллен, на манер детской считалки выделяя каждый слог. Он говорит своим голосом. Своим. Охриплым от усталости, но своим. И голос этот кажется Майклу роднее, чем был когда-либо. Слова продолжают звучать, но разобрать их больше не представляется возможным. Аллен поворачивает голову к зеркалу, и Майкл ловит его помутневший взгляд. Он видит его улыбку, холодную и безликую, во весь рот, но она, явившись единственному зрителю всего на миг, сразу же гаснет, словно испуганное резким порывом ветра пламя свечи. Вместе с улыбкой испаряется и само видение. Шум вновь обрушивается на Майкла подобно оглушительно громкой артиллерийской канонаде. Посетители бара вырастают за его спиной, самозабвенно топчутся на вусмерть стёртом паркете и заходятся смехом. Скрип подошв, стук каблуков, короткие словесные столкновения. Отзвуки музыки едва-едва продираются сквозь гомон и, гуляя из угла в угол, беспорядочно вьются под потолком. Совершенно позабыв, что некоторое время не мог даже пальцем пошевелить, Майкл уже во всю оглядывается по сторонам и старается отыскать беглянку Мэделин. Ничего вокруг не менялось. Ему всё привиделось. И она тоже? Нет, окурок со следами помады слабо дымится в пепельнице. Пустой стакан стоит на том же месте, где она его и оставила. — Странная девчонка, — шепчет Майкл. Может, она ему что-то подсыпала? Исключено. Быть такого не может. Он просто пьян и безумно устал. Наверняка он просто задремал, и Мэделин — если имя, конечно, настоящее, — отправилась на поиски нового несчастного одиночки. Мысль резонная, но камень в груди, что мёртвым грузом повис после её слов и того, что Майкл увидел в зеркале, не пропадает даже после нескольких глотков водки. Спиртовая, как выразилась Мэделин, водица теперь кажется ему жутко неприятной на вкус, хотя полчаса назад он был готов лакать её за здравие любого в зале… кроме, конечно, своего собственного. Сон стремительно ускользает из памяти. Из-за опьянения Майкл не может удержать в памяти ни один из его обрывков. Проклятье. «И какой ещё, к чёртовой матери, океан?» Он смотрит на свою ладонь, водит кончиками пальцев по линии, о которой говорила Мэделин, и надавливает ногтем на едва заметный белый шрам. Надо же, он ведь никогда его не замечал. «Это значит, что у тебя впервые за долгое время появился кто-то, кто способен вытянуть тебя из бездны отчаяния. Кто-то, кто никогда не оставит в беде, и с кем ты сможешь стать счастливым». Несусветная чушь. У него не было никого, кто мог бы похвастаться хотя бы одной галочкой в перечисленных пунктах, если только это не… Аллен. Мысль о нём Майклу хочется утопить в очередном глотке водки, но он вовремя останавливает руку на полпути к рюмке. Прошло уже больше двух лет со дня их с Алленом знакомства, а он по-прежнему с трудом зовёт его по имени и не может чётко определить, друг он для него или же просто коллега… и каким-то образом именно эта кандидатура подходит по всем критериям? Дважды несусветная чушь. Бездна отчаяния? Из-за выкидонов Аллена Майкл только и делает, что ходит по её краю, но, с другой стороны, из-за них же он не срывается вниз. Что насчёт беды? Да то, что если уж он и оказывается в передряге, то только с ним под руку, и выбираются из неё они тоже вместе. А счастье… Ну, от их партнёрства Майкл порой устаёт так сильно, что у него просто не остаётся времени на горести — и это, считай, абсолютный успех. Так кто же он для него на самом деле? Майкл затрудняется ответить. Особенно сейчас, когда все размышления насчёт места, которое Аллен занимает в его жизни, постепенно наталкивают на домысел о том, что он чувствует по отношению к нему нечто совершенно противоестественное. С ранней юности Майкл мечтал о нормальной жизни, под которой всегда подразумевал наличие красавицы-жены и парочки детишек, и уж точно никак не мог ожидать, что начнёт испытывать отнюдь не приятельскую симпатию к мужчине, для которого его давняя мечта — обыденная реальность. Он должен завидовать Аллену, хотеть того же семейного счастья, которого у него в достатке, однако по стечению каких-то необыкновенных, фантасмагорических, мать их, обстоятельств он горячо возжелал иметь рядом его самого. Закон подлости, не иначе. Аллен, Аллен, Аллен… В голову бьёт предательское «а ты уверен, что после грядущего роспуска проекта вы будете поддерживать прежнюю связь?». Вот только куда же он от него денется… Аллен прилип к нему, пророс и укоренился, точно ядовитый плющ. Он не спешил отставать от Майкла даже тогда, когда он сам сомневался в надёжности их сотрудничества, с чего бы ему вдруг отворачиваться от него сейчас? Майкл невольно вспоминает о случившемся в Розуэлле. Сначала на ум приходят лишь обрывки фраз, а затем — яркие, полноценные кадры событий. Он не понимает, почему этот момент так сильно впился ему в память, но… — Эй, Ал… Сильно приложил? — спросил Майкл. Аллен молча откинул козырёк и попытался рассмотреть в зеркальце ушибленную скулу. В облюбовавшей лицо густой тени различить синяк всё равно что отыскать иголку в стоге сена, но он не оставлял попыток его обнаружить. — А сам не помнишь? — поинтересовался, усмехнувшись. Челюстью и языком ворочал, ехидничать был горазд. «Нормально с ним всё», отметил Майкл про себя, да только стыд от содеянного никак не унимался. И ведь знал он, что провинился, но гордость не позволяла признать себя таковым даже при условии того, что Аллен свой грешок искупил с лихвой. Передал ему все лавры, плут эдакий. И как теперь на него злиться? Вдруг Аллен резко засипел. Нашёл. — Дай мне посмотреть, — попросил Майкл, рывком придвинувшись ближе. От его движения Аллен едва заметно дёрнулся, боязливо отшатнулся и едва не сполз вплотную к пассажирской двери — совсем как тогда, на кухне, когда пытался высчитать, в какой момент ему стоит начать рвать когти. Осознав, что осмотра избежать не получится, он с тихим щелчком вернул козырёк на место и послушно повернулся к Майклу лицом. Глаз на него не поднял — косился в сторону, разглядывал приборную панель, и огни её яркими всполохами плясали в его расплывшихся на всю радужку зрачках. Майкл резко обхватил Аллена за подбородок и заставил наклонить голову к свету. Аллен зажмурил веки так сильно, что у него задрожали ресницы. Плохо было дело. Гематома порядочная, налитая, буро-лиловая. С утра её и без того печальный вид мог стать только хуже. Майклу стало от себя ещё дурней. И было дурно до сих пор. Не хотел он причинять ему боль, не хотел. Тогда, год назад, в архивной, он поклялся, что больше никогда его не ударит, не замахнётся даже, как бы сильно тот ни действовал на нервы. Выходит, что его хреновы клятвы ни стоят ни цента, ведь он не сдерживает их даже перед самим собой. — Я в порядке, видишь? Всё хорошо, — вкрадчиво подытожил Аллен. Говорил он тихо, почти успокаивающе, словно вовсе не Майкл был повинен в том, что его скула вспухла и по цвету теперь напоминала спелую сливу. — Прости, — добавил, стоило Майклу отнять пальцы от щеки. Он уже просил прощения. Сразу несколько извинений за один вечер — непознанное доселе чудо. Теперь Аллен скользил взглядом по шее Майкла, по воротнику его рубашки. Выражение лица было весьма противоречиво: он напряжённо хмурил брови, но губы при этом не покидала несколько растерянная полуулыбка. Всё-таки он поразительно отходчив. Тогда Аллен не дулся на Майкла, хотя имел все основания. По дороге обратно он даже пробовал его разговорить, а по приезде доброжелательно помахал на прощание. И всё потому, что чётко знал — прилетело ему за дело. Возможно, где-то в его поразительно странно работающем мозгу, ещё на той стадии, когда он только задумал совершить что-то из ряда вон выходящее, щёлкает крохотный тумблер, автоматически смиряющий своего обладателя с неизбежностью расплаты, какой бы жестокой она не была. Отчего-то Майкл не перестаёт думать о том, как тогда мерцала и переливалась в тусклом свете фонаря почти белая щетина на лице Аллена. О том, как боязливо он косился в сторону, когда с трудом выдерживал на себе его взгляд. «Он не мог на меня смотреть, боялся», осознает Майкл запоздало, и прокручивает фразу до тех пор, пока от последнего — и явно лишнего шота водки не начинает клевать носом в столешницу. Не позволив сну навалиться, он трясёт головой в надежде хоть как-то прояснить сознание. Он хочет позвонить Аллену. Хочет вслушиваться в его недовольное ворчание. Безумно. На деле он собирался набрать ему из квартиры, да только поздно спохватился: трубку и сам телефонный аппарат ищейки, в надежде найти хоть какой-то намёк на прослушку, разобрали до последнего винтика. Отлипнув от стойки и продравшись сквозь скопление народа у дверей бара, Майкл выходит наружу и полной грудью вдыхает прохладный воздух. Надо же, от паники не следа. И когда у тебя в последний раз случался сонный паралич? Когда ты был на таблетках? Или без них? Майкл игнорирует навязчивую мысль и с тихим рыком мнёт пальцами виски. Головная боль всё не утихает. На улице — ни души, только изредка, ослепляя светом фар, разъезжают машины. Майкл запирается в кабине с телефонным аппаратом и только с третьей попытки — один раз едва не уронив, а второй угодив мимо щели — заталкивает монетку в монетоприёмник. И внезапно понимает, что не может даже прикоснуться к номеронабирателю. Что он ему скажет? Пожалуется, что не может находиться в своей квартире? Расскажет, что напился до чёртиков, что сорвался, и теперь не знает, куда себя деть? А может, он просто извинится за то, что сделал в Розуэлле, и повесит трубку? Аллен давно обо всём забыл. Он наверняка даже не поймёт, о чём Майкл будет вести речь, потому что у него язык узлом завяжется, а слова и вовсе начнут сыпаться невпопад. «К чёрту всё». Майкл хочет услышать его голос. Аллен обязательно подойдёт к телефону. Он будет сонный, озадаченный, может, даже злой — не важно. Майкл снимает трубку с рычага и прислоняет её плечом к уху. Спешно набирает номер. С полминуты — или целую вечность, — считает долгие, монотонные гудки. Силится закурить, но лишь суёт незажжённую сигарету в рот и бесполезно мусолит фильтр меж заветренных губ. Мнёт в карманах сигаретные пачки, стискивая их в кулаках. Одну, вторую, третью… «А четвёртая где? Обронил что ли?» Ответа всё нет. Майкл шикает, вынимает монету и с силой впихивает её обратно, как будто лишнее усердие повысит шанс, что к телефону кто-то подойдёт. И снова: номер, гудки. Тишина. Руки дрожат. В груди всё клокочет от невесть откуда взявшейся злости и… волнения? «А что, если с ним что-то случилось?». Ты не поедешь проверять, не хватало ещё прав лишиться. «Вдруг его снова выкрали и увезли в неизвестном направлении? Мими ведь тоже могла пострадать…». К ним приставили охрану. Мими не хочет тебя видеть, потому что ты причастен к возникновению тех бед, которые они с Алленом пережили. «Верно». Мими могла убедить Аллена больше не иметь с ним дел. Хотя, Аллен ведь и сам не дурак. Сможет ведь самостоятельно понять, что из-за его дальнейшего участия в «Синей книге» ситуация может стать куда сложнее и опаснее, чем сейчас. Он для тебя никто. Нет резона так переживать за его семейное благополучие. В своём бы лучше разобрался. Без него тебе будет лучше. Без него тебе станет гораздо спокойнее. Майкл больше не будет видеть Аллена каждый день. Он остынет к нему. Забудет. Разъярённо вдарив трубкой по крючку, он прячет многострадальную монету обратно в карман, вываливается из кабины автомата, и, почти не разбирая дороги, плетётся к бару. При первой встрече с Алленом Майкл решил, что в два счёта разберётся с этим несуразным мямлей-очкариком. Очарует его, подавит волю, подомнёт под себя и в конце концов уничтожит голыми руками. Как же странно для него теперь осознавать, что всё произошло ровно наоборот. И поверженным в их нездоровом и заведомо бракованном союзе оказался лишь он сам. Всё вернулось на круги своя. Всё вернулось…